Нежные, стройные берёзки спускались ярусами к озеру и обступали его со всех сторон. Озеро лежало словно в мраморном кольце.

Прохладный ветерок шуршал чуть слышно листвой, а под берёзками раскинулись коврами цветы: снежно-белые, синие, как голубиная грудь, и ярко-красные, как смородина, и розоватые, словно закат, и голубые, как утреннее небо.

После беспрерывной работы за операционным столом Мунира и Лиза вышли отдышаться в берёзовую рощу.

– Ой, какие красивые! Какие нежные! Никогда ещё не видела таких цветов! – без умолку повторяла Лиза, перебегая от одного цветка к другому.

Мунира медленно спускалась к озеру. На душе у неё было светло, как сейчас вот в этом березняке.

Вечером к ней доставили молодого бойца с пулевой раной в сердце. Было мало надежды, что он выживет. После очень трудной операции Мунира извлекла пулю, и больной не только жив, но ему даже стало лучше, он открыл глаза. Ей удалось вырвать его из цепких рук смерти. Он будет видеть солнце, небо, лес, он будет дышать вот таким воздухом, работать, творить! Какое чудесное слово – жить!

Мунира была счастлива. Это была её первая операция на сердце.

Побродив по березняку, Мунира направилась обратно в палатку, к своим больным. Она готова была работать, если потребуется, сутки, двое суток.

Она прислушивалась к отдалённому грохоту, доносившемуся из-за леса.

В палатке на носилках лежал раненый.

– Наскочил на мину, – пояснил санитар.

Мунира, надевая халат, распорядилась, чтобы сёстры приготовили раненого к операции.

– Ой, какие красивые! Верно ведь, Мария Мансуровна? – Лиза вернулась с целой охапкой лесных цветов. – Я их поставлю на тумбочки.

Вдруг раздались хлопки близких автоматных выстрелов.

– Поди узнай, Лиза, что за шум.

Лиза, со свойственной ей беззаботностью, выбежала, расставив руки, словно желая обнять кого-то. И не успел опуститься за ней полог палатки, как над головой Муниры просвистели пули. В ту же секунду донёсся пронзительный крик Лизы:

– Фашисты!

Отступающий враг, оставляя в советском тылу мелкие диверсионные группы, то и дело нападал на наши вторые эшелоны, склады, обозы, медсанбаты. Предчувствуя свою гибель, враг зверствовал в припадке слепой мести.

Мунира выхватила из-за пояса браунинг. Отступая лицом к врагу, в палатку пятилась Лиза. За ней показался огромный финн.

Раздался треск автомата. Лиза присела на пол, тихо вскрикнув:

– Ой, мама!..

Пули свистнули где-то возле самого локтя Муниры. Финн вновь поднял автомат.

Мунира выстрелила. Сама не понимая, как это случилось, Мунира смотрела то на лежавшего ничком у двери недвижимого финна, то на дымящийся в её руке браунинг.

– Лиза, милая! – опомнилась Мунира и бросилась к истекающей кровью девушке.

– Мария Мансуровна… – прошептала Лиза. – Ой, мама…

Глаза её закрылись.

– Ма-ма…

Внезапно палатка – а в ней лежали в ожидании отправки в тыл тяжелораненые – занялась огнём. Но финнов удалось уничтожить. Мунира и подоспевшие врачи, санитары, сёстры, не чувствуя боли от ожогов, выносили и выводили раненых из охваченной пламенем палатки. Когда был вынесен последний раненый, Мунира обессиленно опустилась на траву.

На другой день санбат жил своей обычной жизнью. Раненые были размещены в новой палатке, которую разбили вместо сгоревшей.

С утра тяжелораненых стали погружать в машины.

Отправкой раненых распоряжалась Мунира.

– Осталось ещё одно место, – доложил шофёр.

– Подождите! – И Мунира торопливыми шагами подошла к Лизе, лежавшей около окна.

У её изголовья в снарядной гильзе стоял букет цветов. Лиза открыла глаза и, почувствовав, зачем пришла к ней Мунира, заговорила умоляюще:

– Не отправляйте меня… Я скоро поправлюсь. Я хочу остаться с вами!

Мунира ласково погладила её по волосам:

– Ничего, ничего, поправишься, и опять будем вместе… Не волнуйся.

Под вечер в медсанбат явился боец в зелёном маскировочном халате. Он был ранен в руку.

– Разведчик Галяви Джаббаров, прибыл на три дня для текущего ремонта, – отрекомендовался он, протягивая свои бумаги. – Можно будет?

– Можно. Садитесь. Сейчас врач придёт, – улыбнулась ему чернобровая санитарка.

– Хоть мы привычные ходить, но, раз довелось попасть к вам, придётся посидеть. Курить можно?

– Курить воспрещается.

– Ну… тогда будет скучно, как в палате лордов…

А газеты есть у вас?

– Есть.

Видно, понравилась Джаббарову эта чернобровая, он улыбнулся ей.

– На одну минуточку можно?

– На одну минуточку… можно.

– Мне, красавица, нужна бы сама военврач Ильдарская, – сказал Джаббаров негромко.

Весёлое лицо чернобровой стало серьёзным. Тогда Джаббаров, прикоснувшись здоровой рукой к её локтю, доверительно зашептал:

– Знаете, красавица моя… по делу нужна она мне.

– Красавица ваша интересуется: по какому именно делу нужен вам врач Ильдарская? – насмешливо сморщив свой вздёрнутый носик, спросила чернобровая.

– Поручение есть к ней. От её близкого друга.

– Дайте я сама вручу.

– Э, нет, красавица моя, велено в собственные руки. Заказное!

– Ну, если велено в собственные руки, вручай сам. Вон она идёт!

Шагнув вперёд, Джаббаров поднёс здоровую руку к козырьку:

– Товарищ военврач, разрешите обратиться.

– Обращайтесь.

– От лейтенанта Урманова. Приказано вручить вам лично, в руки.

Мунира улыбнулась. Джаббаров осторожно передал пакет, поднёс ещё раз руку к козырьку и отступил на шаг назад.

– Спасибо, товарищ ефрейтор!

Джаббаров хотел было ответить по-уставному: «Служу Советскому Союзу», но осёкся, размышляя, можно ли так отвечать в данном случае. Чернобровая заметила это и, закрыв рукой рот, чтобы не прыснуть со смеху, исчезла.

«Эх, – вздохнул Галяви, – кажется, уронили мы себя…»

Мунира вышла из палатки, спустилась к озеру и уселась под берёзой.

Две чайки скользнули к самым волнам и, взмыв в воздух, пропали из виду. Мунира долго смотрела им вслед, потом, как бы очнувшись, вскрыла конверт. Оттуда выпало написанное рукой Галима письмо и маленький блокнот. В ожидании какой-то тяжёлой вести Мунира вздрогнула.

«…Не нахожу слов, чтобы рассказать о своей радости и горе, Мунира. Нашёлся мой фронтовой друг Андрей Верещагин. Ты не знаешь его истории. Тяжелораненый, он попал в руки врага. Его заковали в цепи. А он ночью порвал цепи, убил немецкого часового и бежал в лес. Чтобы не звенела двухметровая цепь, он две недели ходил с ней, намотав её на руку. Так он и встретился с партизанами. И какое счастье! В этом отряде была Лида Звездина, давно, с начала войны, знавшая его. С Лидой мы встретились в тысяча девятьсот сорок первом году, после гибели нашей лодки. Это облегчило положение Андрея, партизаны оставили его в своём отряде. И – самое радостное – в этом отряде Андрей встретил… знаешь кого?.. Нашу Лялю! Нашу «дочь ветра»!»

– Ляля!.. Она жива!..

На глазах Муниры выступили слёзы.

«…Ляля, как и Андрей, попала, тяжелораненая, в руки врага (это произошло во время прорыва ленинградской блокады). Её пытали, таскали из лагеря в лагерь, заставили вырыть себе могилу и расстреляли, негодяи. Но могилу забросали кое-как снегом. В ту же ночь одна старушка, тамошняя колхозница, проходя мимо, услышала стон, откопала её и притащила к себе домой.

В течение пяти месяцев эта женщина, зная, что ей грозит смерть, тайком лечила Лялю и, когда Ляля выздоровела, отправила её в партизанский отряд. Ляля называет эту старушку второй своей матерью. Послушала бы ты рассказы Ляли о ней!

Мунира, ты, конечно, помнишь другого моего друга – молодого рабочего, мечтавшего построить самоходный комбайн, Ильяса Акбулатова. Его уже нет… Фашисты живьём сварили его в железной бочке…»

Мурашки пробежали по спине Муниры. Её начало знобить. «Живьём сварили в железной бочке!.. Да что же это такое!..»

Мунира живо вспомнила первый день войны, старый казанский парк и Акбулатова во всём белом. Как сейчас, Мунира видела его решительный взгляд, умное, волевое лицо… Каково будет бедной Наде, когда до неё дойдёт эта ужасная весть? И чем только ответят проклятые фашисты за её слёзы?

Мунира с трудом дочитала письмо.

«…Акбулатов ничего не сказал врагам. Он предпочёл ужасную смерть измене родине…

Перед уходом в разведку он оставил парторгу свой партбилет и этот блокнот. Я взял блокнот у парторга…»

Мунира прочла на первой странице:

«Самое дорогое у человека – это жизнь. Она даётся один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества» (Н. Островский).

Мунира очнулась, услышав чьи-то шаги.

– Мария Мансуровна, вас просит военный корреспондент Яруллин, – произнесла подошедшая сестра.

– Кто, кто? – Мунира не верила своим ушам.

– Военный корреспондент.

– Где он?

Наиль прохаживался вокруг палаток, подминая запылёнными сапогами мягкую траву. При виде Муниры его смугловатое лицо просияло. Он побежал ей навстречу. Когда между ними осталось не более двух-трёх шагов, оба остановились, вглядываясь друг в друга. Мгновенно каждый из них успел заметить, что они уже не те, какими были, когда расставались в Казани. Возмужалость – вот что заметила прежде всего Мунира в своём школьном друге. То же самое уловил и Наиль в ней и вспомнил тот вечер, когда Мунира, даря тёплые перчатки, провожала его и Хаджар на фронт. После стольких путей Наиль встретил Муниру… «Живые встречаются! А Хаджар…» Спазмы стиснули ему горло.

Чуткая Мунира поняла, как трудно Наилю, и первая бросилась к нему.

– Наиль, дорогой! – поцеловала она его. – Да откуда ты?.. И почему ты так долго молчал?..

Торопливые полувопросы и такие же торопливые ответы, улыбки на обветренных губах убедительнее слов говорили о том, как взволновала их эта встреча.

– А как Галим?

– Он там! – Мунира кивнула в сторону, откуда доносился гул орудий. В голосе её чувствовались и гордость и беспокойство. – Ой, как много у меня новостей для тебя, Наиль, дорогой!

Где-то за палатками гудели подъезжающие и отъезжающие машины. А они стояли, держа друг друга за руки и ничего не замечая вокруг…

Штаб дивизии Ильдарского был километрах в тридцати впереди. Прощаясь с Мунирой, Наиль сказал, что завтра он попытается быть уже там, если за ночь штаб не перебросят куда-нибудь в другое место. Дорогой Наиля застиг короткий, но очень сильный дождь. Мгновенно всё скрылось под водой, мягкая карельская почва быстро превратилась в месиво, и машина застряла, не доехав до ближайшей деревни метров триста.

Когда дождь перестал и снова выглянуло солнце, Наиль вышел из кабины грузовика. Шофёр сказал, что в этой деревне придётся задержаться примерно на час, чтобы заправить машину.

– Вы, товарищ старший лейтенант, идите до деревни, – посоветовал он, – тут недалеко трофейная команда помещается. Побудьте у них немного – ребята хорошие. Как только мы вытащим машину и управимся с делами, заедем за вами. Эй, Митрюхин! – крикнул шофёр одному из бойцов, стоящих в кузове. – Проводи товарища старшего лейтенанта и мигом обратно.

Боец в плащ-палатке проворно перемахнул через борт машины, и они пошли в деревню. Идти было трудно, вязли ноги. Зато в воздухе после дождя разливался сладкий лесной аромат. Кругом стояла тишина, даже не слышно было уханья дальних орудий. Хорошо бы после проливного дождя посидеть у жарко пылающего костра. Но беспокойное сердце корреспондента торопило Наиля вперёд. До сих пор о работе трофейной команды газета не дала ни одной заметки.

В бывшем колхозном дворе под навесами лежали горы трофейного оружия. У ворот, накинув поверх шинели плащ-палатку, стоял часовой. Наиль спросил, где можно найти командира. Часовой показал головой в глубину двора. Около вытащенного из-под навеса миномёта, ствол которого смотрел в ясное небо, на корточках сидел офицер в старомодных очках и что-то соскребал со ствола перочинным ножом.

– Никак, наш командир опять американца нашёл! – покачав головой, строго сказал боец, стоявший неподалёку от часового.

Наиль не понял его.

– Какого американца? – переспросил он.

Боец откинул назад мокрый капюшон и тем же строгим голосом сказал:

– Известно, какие американцы бывают! Капиталистические! Не понимаете? Пройдите до младшего лейтенанта, он вам всё пояснит.

Наиль прошёл в глубь двора. Младший лейтенант, полный кавалер Славы, увидев, что к нему идёт старший офицер, встал и выпрямился. Поздоровавшись по-военному, представились.

Младший лейтенант обрадовался редкому гостю и пригласил его к себе.

– Что такое говорит часовой про американцев? – поинтересовался Наиль.

Открытое лицо младшего лейтенанта вдруг стало сумрачным. Быстро повернув голову, он взглянул на ясное небо, – Наиль поймал его взгляд, – потом нагнулся и показал перочинным ножом на очищенное клеймо на стволе миномёта.

– Смотрите: миномёт-то американского производства!

– Это, наверно, довоенный? – Наиль прочёл клеймо на английском языке. – Финны до войны получали оружие из Соединённых Штатов.

– Я тоже так думал, но… – младший лейтенант постучал перочинным ножом по клейму, – посмотрите дату – тысяча девятьсот сорок четвёртый год. На многих стволах клейма спилены напильником или залиты, а вот на этом только закрашено краской. Даже скрыть не очень-то постарались.

Оба помолчали. Младший лейтенант снова вскинул голову к небу, будто ожидая воздушного налёта.

– Как же это получается, товарищ старший лейтенант? Выходит, наши союзники действуют на два фронта? Вон сколько отобрал я их, – сказал он, показывая на груду разного оружия. – Вы спросите: для чего? Для наглядности… – И, не выдержав спокойного тона, вдруг заговорил с гневом: – Мало того, что они тянули с открытием второго фронта, дав возможность Гитлеру бросить все свои дивизии на нас, так ещё исподтишка помогают нашим врагам оружием. Я вовсе не думаю, что это оружие попало в руки финнов случайно! Это не случайность. Это, по-моему, самое циничное предательство и нож нам в спину! – Овладев собой, младший лейтенант заговорил более спокойным тоном: – Может быть, я ошибаюсь. Но я не хочу, чтобы вновь падали бомбы на головы моих учеников. Я пятнадцать лет учил детей. Из них вышли врачи, инженеры, лесоводы, учителя. Все они были заняты мирным трудом, но почти все погибли под фашистскими бомбами. А больше всего погибло ребят, – гитлеровцы бомбили нашу деревню в первый же день войны. Тогда я, учитель, взял винтовку и пошёл простым солдатом… Говорят, время всё заставляет забыть, но я, пока жив, не забуду своих убитых и искалеченных учеников. Есть в мире вещи, никогда не забываемые!..

Эта случайная встреча и рассказ учителя взволновали Наиля. Он уже думал о короткой газетной информации. Ночью, укладываясь спать уже в другом подразделении, под открытым небом, и глядя на ясный небосвод, Наиль глубоко задумался. Всё отчётливее и отчётливее вырисовывалась перед глазами мрачная тень американского тяжёлого миномёта с направленным в безоблачное небо жерлом, словно стремящимся проглотить его. Постепенно жерло увеличивалось и становилось чудовищным. Теперь-то Наилю были понятны и злость бойца, когда он говорил об американцах, и тревога учителя. Он подумал о Хаджар, об Акбулатове, трагедию которого ему рассказала Мунира. И, сжав кулаки, пробормотал: «Неужели после такой войны найдутся мерзавцы, которые захотят снова потопить человечество в крови! Нет, народы не допустят новой бойни. Слишком свежи раны, нанесённые и ещё наносимые этой войной. Народам нужен мир».

Наиль думал и о своём народе. Каким он был и каким стал! Маленький татарский народ до Октябрьской революции был почти сплошь неграмотным, его терзали бесчисленные болезни, он страдал под двойным гнётом: царизма и своих баев. После Октября Татарстан стал одной из цветущих республик в братской семье Советского Союза. Как выросла и неузнаваемо изменилась его родная Казань – город четырнадцати вузов! Одно это говорит о том, что татарский народ, как и все другие наши большие и малые народы, не хочет войны. Ему нужен мир.

Наиль не мог уснуть. Вдали начали бить наши орудия. Начинался новый боевой день во имя мира.