Товарищи по редакции, как могли, утешали Наиля Яруллина. Наилю было трудно слушать их. Не в силах перебороть себя, он часто видел Хаджар во сне, стонал как больной, просыпался весь в поту.

Как и раньше, дни его больше проходили в подразделениях, но теперь он не торопился в редакцию по окончании срока командировки. Среди бойцов передовых батальонов, где не знали о постигшем его горе, где к нему относились как к равному товарищу по оружию, ему легче было переносить своё несчастье. Он встречался со множеством людей. Все они были разные, непохожие друг на друга. Но у всех у них была, как замечал Наиль, и общая черта, особенно ярко проявлявшаяся в их отношении к жизни. Если в «редуте бессмертных» пожилой солдат говорил ему об алтайской пшенице, то в других подразделениях мечтательно вспоминали: кто о кузбасском угле, кто о белом золоте – узбекистанском хлопке; одни говорили о цитрусовых плантациях на Кавказе, у других загорались глаза, когда они рассказывали о новых нефтяных фонтанах в Туймазе. И Наиль всё больше укреплялся в убеждении, что душа советского человека и на войне остаётся душой мирного строителя, по-прежнему мечтающего о творческом, созидательном труде.

В каких только землянках за это время не переночевал и из каких только котелков не ел горячего, вкусного солдатского борща передвигавшийся по переднему краю корреспондент армейской газеты Наиль Яруллин! Не раз попадал он и под артиллерийские обстрелы и под бомбёжки с воздуха. Он видел яростные контрнаступления противника и стремительные удары наших штурмовых батальонов. Он, сражённый личным несчастьем, не искал смерти, но и перестал остерегаться её. Иногда он и сам удивлялся, как это пули ухитряются обходить его. И вот он «наговорил» на себя, как шутил потом Акимов. Его ранило. Ранило не на переднем крае, а у себя в редакции, куда он вернулся из командировки накануне вечером. Наиль торопился сдать в номер статью об агитаторе в боевом охранении. Налетели фашистские самолёты. Наиль, хоть и слышал шум моторов, не торопился покинуть вагон, а когда побежал в щель, было поздно – горячий осколок обжёг ему ногу, его повалило упругой воздушной волной.

В госпитале Наиля мучила не столько физическая боль, сколько душевное состояние. Ходить он не мог, правая нога была в гипсе, и теперь целыми днями и ночами оставался он наедине со своими мыслями. Как живая, перед глазами стояла Хаджар. И горько было Наилю, что погибло такое чистое, нежное сердце, что, не узнав счастья в детстве, Хаджар не успела испытать его и взрослой.

По всему фронту советские войска перешли в наступление. День победы был уже близок.

В эти дни Наиль наконец получил долгожданную весточку от Хафиза и вместе с ней недописанное письмо Хаджар…

Когда Наиль увидел дорогой почерк, ему захотелось уйти куда-нибудь в поле и там одному втихомолку читать письмо, никому не показывая своих мужских слёз. Ведь это письмо было частицей живой Хаджар, частицей её большой любви… Но, прикованный к постели, он мог лишь отвернуться к стене.

«…Сегодня был жестокий бой. Мы потеряли многих товарищей. Тяжело, очень тяжело терять боевых друзей. Если б я могла отдать им своё сердце…» – выхватил Наиль глазами слова из письма Хаджар.

И от сознания, что он бессилен даже ценою жизни своей вернуть любимую, стало невыразимо тяжело. Боль потери завладела им с новой силой.

Горю его не было границ. А болезнь, неподвижность мешали преодолеть его. Многие ходячие больные присаживались к его койке, пытаясь завязать разговор. Он отвечал что-то односложное. Беседу продолжать было трудно, и люди уходили от него.

Иногда он пытался писать. Но из этого ничего не получалось. Строки выходили мёртвые, холодные. Наиль перечёркивал написанное и, положив худые руки под голову, снова отдавался тяжёлым думам.

Однажды в палату, где лежал Наиль, вошёл уже пожилой, с закрученными по-будённовски усами человек в тёмном госпитальном халате. Одна рука у него висела на перевязи.

– Скажите, пожалуйста, где здесь лежит товарищ военный корреспондент? – спросил он негромко.

Ему указали на койку Наиля.

– Здравствуйте, товарищ военный корреспондент.

– Тимофеич! – тихонько вскрикнул Наиль, и в его глазах мелькнул огонёк радости.

– Вот где пришлось нам снова встретиться. – Тимофеич присел на табуретку, степенно поглаживая здоровой рукой свои соломенного цвета усы. – Не думал я, что и вас могут задеть пули. Нога, значит, у вас?

Наиль расспрашивал о Комарове, о бойцах «редута бессмертных».

Когда Тимофеич уходил в госпиталь, они все были на своих местах. Что с ними сейчас, он не знает.

– Я пришёл к вам, товарищ военный корреспондент, спасибо сказать от имени всех наших редутовцев и ещё письмецо вручить небольшое.

– Письмо, Тимофеич? От кого? – удивился Наиль. Тимофеич порылся в кармане и вытащил небольшой клочок бумаги.

– С Алтая, товарищ военный корреспондент, из нашего колхоза пишут вам. Видите ли, какое дело: я послал им вашу статью, в которой вы описали про наш редут. Так вот в колхозе собрали общее собрание и прочитали её перед всем, значит, народом. Вот тут всё подробно сказано. Я хотел отослать его в редакцию, да не успел. Ранило меня.

Наиль читал это простое, бесхитростное письмо на колхозном бланке. Колхозники благодарили его за хорошее описание подвига их земляка и обещали самоотверженно трудиться для фронта на колхозном поле.

– Скорее поправляйтесь, товарищ военный корреспондент, – сказал Тимофеич, прощаясь. – Ваше слово нужно для победы так же, как снаряды и патроны. Своим словом вы можете, товарищ корреспондент, воскресить и погибших дорогих нам героев, показать их в подвиге, чтобы дети и внуки наши доподлинно знали, как те герои сражались за их счастье, и брали бы пример.

После ухода Тимофеича Наиль достал из-под подушки письмо Хаджар и вновь – в который раз! – перечитал его, уже под впечатлением разговора с пожилым солдатом из «редута бессмертных», и оно прозвучало неожиданно по-новому.

«…Отдать им своё сердце…» Да, да! Оживить силою любви и таланта образ любимой Хаджар, её славных друзей, написать книгу о героической, выпестованной партией большевиков молодёжи, о её мечтах, о её неиссякаемой преданности родине…

И Наиль понял, что сделает непростительное преступление перед своей совестью, перед светлой памятью Хаджар, перед своим народом, если и дальше, предавшись своему безысходному горю, останется в этом душевном оцепенении и не возьмётся за дело. Уже с новым чувством вспомнил он хорошие, умные строки поэта:

Да, сделать жизнь значительно трудней. Но ради прекрасного дела можно всё перебороть, свершить возможное и невозможное. Жить во имя победы жизни над смертью!

Теперь Наилю было стыдно за себя. Хаджар ушла из жизни, не успев исполнить свою мечту. Но ведь он живёт, – значит, должен работать за них обоих. Только так можно стать достойным Хаджар и только так можно оживить её образ. Да! Он понял это! Целуя карточку Хаджар – ту самую карточку с белой розой, о которой вспомнил Хафиз Гайнуллин, прощаясь с мёртвой Хаджар, – он дал себе клятву, что сделает именно так, как подсказывает совесть.

В тот день Наиль как бы пробудился от тяжёлой спячки. Теперь он писал много, с увлечением.

Наиль пролежал в подмосковном госпитале месяцев шесть. Отсюда он попал в резерв Главного политического управления.

Пользуясь свободным временем, Наиль привёл в порядок свои фронтовые записи, написал три небольших рассказа и послал их в Казань. Неожиданно для него рассказы напечатали в первом же номере литературно-художественного журнала. В ответном письме редактор просил новых материалов. Это ещё больше подняло настроение Наиля. Как раз в эти дни его вызвали к генералу и предложили поехать корреспондентом татарской газеты на Карельский фронт.

Второго июня 1944 года Наиль выехал в город Беломорск.

Он часами не отходил от открытого окна вагона.

А поезд, набирая скорость, мчался по лесному коридору туда, где, Наиль знал, находятся его самые близкие друзья детства – Галим и Мунира. Подумав о них, Наиль не мог не вспомнить Хаджар. И ему показалось – не солнце пригревает его лицо, а тепло ему от поцелуя Хаджар; не ветер касается его щеки – это лёгкое прикосновение руки любимой. И Наиль чувствовал: где бы он ни был, что бы ни делал, Хаджар всегда будет с ним.

Редакция фронтовой газеты помещалась на окраине Беломорска, в посёлке близ девятнадцатого шлюза.

В конце Ленинской улицы красноармеец – судя по большой сумке, почтальон – подробно объяснил ему, как можно найти редакцию.

– Идите прямо по этой дороге, товарищ старший лейтенант, – показывал он вдоль дощатой дороги. – По выходе из города слева увидите залив, по правую руку будут пустые кирпичные сараи. За ними, в тупике, увидите зелёный поезд. Это и есть поезд редакции. Но работают они не в поезде, а в посёлке, в первых двух домах с краю. Перед их воротами ещё стоит такая будочка. Зимой она горела.

Редактор, с суровым лицом и острым взглядом, с тремя звёздочками полковника, подробно расспросил Наиля, потом позвонил своему заместителю.

– Татарская редакция помещается в поезде. Явитесь к майору Хабиру.

Заместитель редактора майор Хабир, смешливый человек, любящий шутку, сказал ему:

– Вот это и есть наша резиденция. Один вагон на троих. Четвёртым будете вы, как-нибудь разместимся.

После всех вопросов, которые обычно задают друг другу люди, когда знакомятся, Наиль не удержался, чтобы не спросить, где находится дивизия генерала Ильдарского, – там, мол, у него друзья.

– Это лучше знает наш Каюм… Яманкулов, идите сюда!

Из-за плащ-палатки вышел низенький черноволосый младший лейтенант. Всё на нём – гимнастёрка, брюки-галифе и даже сапоги – топорщилось и казалось не по росту большим.

– Вам генерал Ильдарский нужен? – он вопросительно улыбался своими орехового цвета глазами. – Его дивизия за Свирью, в районе боёв. А как фамилия вашего друга?

– Урманов.

– Разведчик?

– Да.

– Знаю я его! Он первый форсировал Свирь. Мне не удалось его увидеть, записал только рассказ начальника политотдела.

За два дня, что Наиль пробыл в редакции, он познакомился со всеми её работниками – их было всего четверо. Кроме майора и младшего лейтенанта ещё секретарь редакции и корректор. Затем он внимательно прочитал подшивку газет на татарском и русском языках. На третий день рано утром он выехал в командировку вместе с русскими корреспондентами. Яманкулов уехал ещё накануне вечером.

Майор провожал Наиля до машины.

– Яруллин, давай побольше информационных материалов, очерков, зарисовок. Пользуйся радио, фельдсвязью. Может, будет и самолёт.

Когда тронулась машина, он ещё раз крикнул вдогонку:

– Посылай снимки, захаживай в дивизионные газеты!

Когда, прибыв в Лодейное Поле, Наиль принялся расспрашивать о дивизии Ильдарского, никто ему не мог сообщить точное её месторасположение, подтверждали только, что она за Свирью.

Наилю было очень обидно, что он запоздал к началу форсирования Свири. Тем сильнее у него было желание догнать по горячим следам наступающие части. Через Свирь уже были проложены понтонные мосты, по ним нескончаемым потоком переправлялись новые, всё время прибывающие войска. На попутной амфибии Наиль переправился через Свирь и вместе со всеми, кто был в машине, сошёл смотреть поверженные финские укрепления. Они ходили по совсем недавно захваченным траншеям, спускались в подземные железобетонные казематы, взорванные прямым попаданием авиабомб, осматривали вращающиеся бронеколпаки, доты, дзоты, блиндажи.

За Свирью Наиля поражало всё: и земля, и лес, и обилие подбитой техники. Земля, будто перепаханная невиданным гигантским плугом, была в страшных ранах – воронках. Оттуда, как кости, торчали развороченные брёвна блиндажей, дзотов, землянок, проволочных заграждений. А прекрасный карельский лес до того был искалечен, что на него жалко было смотреть. Вместо деревьев, насколько хватал глаз, стояли мёртвые, обугленные, натыканные в землю голые столбы. Искорёженные финские автомашины, самолёты, орудия, танки говорили о том, какой ураган огня разыгрался здесь совсем недавно.

Наиль мог воочию видеть глубину преодолённых советскими войсками финских оборонительных линий, предельно насыщенных артиллерийским огнём и противотанковыми сооружениями. Вслед за полосой главного сопротивления шли бесчисленные опорные линии, также имевшие противотанковые препятствия и железобетонные огневые точки.

Дорог было очень мало. Везде болота, бесчисленные реки, озёра и лес, лес без конца и края. Танкам здесь было тесно. Танкисты вели машины гуськом, одну за другой, а сойти с твёрдого грунта дороги означало завязнуть в бездонных хлябях болот, засесть среди громоздившихся валунов, остановиться перед неодолимыми массивами тайги. Но они прошли!..

«Только советским войскам под силу прорвать такую оборону», – подумал Наиль.

Через час они догнали небольшое, участвовавшее в форсировании Свири подразделение. Наиль беседовал с бойцами и командирами во время короткого отдыха, торопливо заполнял блокнот.

Его познакомили с комсоргом батальона – молоденьким загорелым парнем с гвардейским значком на груди. Из его скупого рассказа Яруллин узнал, что двенадцать комсомольцев батальона, в том числе и комсорг, получили перед началом форсирования приказ выйти на Свирь, чтобы, толкая перед собой плоты с чучелами, заставить противника открыть по ним огонь и дать возможность таким образом засечь ещё не подавленные огневые точки противника. Как только плоты оторвались от берега, финны, решив, что началась переправа, открыли по ним ураганный огонь.

– Все остались живы? – спросил Наиль.

– Конечно! – ответил комсорг с улыбкой.

Комсомолец рассказывал так, будто они ничего особенного и не совершили.

Горяча и спешна работа военного корреспондента в наступлении, особенно после прорыва фронта, когда армия, громя противника, день и ночь стремительным темпом движется вперёд. Наиль, как и все корреспонденты фронтовых газет, используя возможные попутные средства – где на машине, где на самоходе, где и на броне танка, – догонял наступающие войска, успевал беседовать с бойцами, находить самые свежие материалы, потом мчался на чём попало обратно в корреспондентский пункт, в полевой штаб фронта, за десятки километров.

Корреспондентский пункт – это крытая редакционная машина с одним столом, с телефоном, машинисткой и старшим корреспондентом. Корреспонденты приезжали сюда из частей на несколько часов и снова уезжали. Обычно их встречала и провожала маленькая чернявая машинистка, неотлучно находившаяся в машине и спавшая в кабине шофёра.

Добравшись до корреспондентского пункта, Наиль, часто даже не заходя в столовую, тут же на колене или на пне писал свои заметки, спешно диктовал их машинистке и опрометью нёсся на полевой телеграф, на аэродром, в пункт фельдсвязи, чтобы как можно скорее отправить материал в редакцию газеты и, наскоро попрощавшись с машинисткой и старшим корреспондентом, снова мчаться, догоняя наступающие части.

Однажды, в самые горячие дни наступления, за Свирью Яруллин наткнулся на палатки медсанбата.

– Какой части медсанбат? – остановил он пробегавших мимо него двух девушек.

Те отнеслись к нему не очень любезно.

– А вы кто, товарищ старший лейтенант? – поинтересовалась одна из девушек, та, что была поменьше ростом.

– Я военный корреспондент. Мне нужен медсанбат дивизии генерала Ильдарского.

– К сожалению, это медсанбат другой дивизии, – сказала вторая девушка.

– А не знаете, где дивизия Ильдарского?

– Где-то здесь, но точно не знаем… Только слышали о ней.

Наиль поблагодарил их и пошёл своей дорогой. Неудача его не огорчила. Он знал, что рано или поздно он разыщет эту дивизию, увидит и Муниру и Галима. Теперь уж обязательно.