Только спустя полгода Наиль узнал о том, что Хаджар пала в боях за Сталинград. Вражеская авиация разбомбила их редакцию. Работники редакции бросились спасать кассы со шрифтами, запасы бумаги. Их личное имущество всё сгорело. Наиль потерял дневник и блокнот с адресами друзей. Полевую почту Хаджар он помнил наизусть, но тем сильнее было его беспокойство, когда он перестал получать ответные письма. Наиль не знал, что и думать. Он не допускал мысли, что Хаджар могла погибнуть. Для него это было равносильно предположению, что завтра не взойдёт солнце.

И он думал самое простое: что его письма не дошли до неё, как многие письма Хаджар не доходили до него при его переводе в другие части. Хаджар тоже могли куда-нибудь перевести. А возможно, что у неё и времени не хватает писать, раз идут сильные бои. Постепенно он стал сомневаться в своей памяти: не перепутал ли он номер полевой почты?.. Но как проверить себя? Блокнот с адресами сгорел. Однажды под вечер ему вручили письмо. Он посмотрел на обратный адрес и обрадованно воскликнул:

– От Белозёрова!

По прежним письмам Хаджар он знал, что Пётр Ильич и Хаджар были в одной части. Однако номер полевой почты на этом конверте был другой. Переменили? Перевели? Наверно, у Хаджар также изменился адрес, поэтому она и не получала писем Наиля. Ну конечно, переменился, раз переменился у Петра Ильича.

Взвесив на руке письмо, Наиль почувствовал вдруг, что в помещении душно. Он вышел и, пройдя мимо полуразрушенного каменного сарая, опустился на сваленный снарядом могучий старый клён. Повертев конверт, он надорвал дрожащими пальцами один его край. Четыре листа из ученической тетради, написанные ровным каллиграфическим почерком. На него повеяло чем-то близким, дорогим ещё со времени детства. Пётр Ильич сообщал, что после ранения, возвращаясь из госпиталя снова на фронт, заехал на несколько дней в Казань. Мелькнуло имя Хаджар…

«…Коллектив нашей школы, все мы гордимся тем, что воспитали такую отважную девушку. Я встречал её в донских степях, я видел её в окопах Сталинграда. Она не знала страха и до последнего дыхания своего была предана нашей любимой родине…»

Наиль вновь и вновь перечитывал эти строки. Но до его сознания никак не доходила мысль, что Хаджар уже нет в живых, что она погибла в бою. Он своими глазами видел сотни смертей, не раз и сам подвергался смертельной опасности, однако гибель Хаджар была для него настолько невозможной, что секунду он недоумевал:

«И что за несуразицу пишет любимый учитель?..» Вдруг в глазах у него потемнело. Буквы запрыгали. Его охватил жар. Наиль расстегнул воротник.

– Хаджар, Хаджар! – шептал он, комкая письмо, прижимая его к груди.

Он долго сидел, уронив голову на колени. Если бы на него не наткнулся старший лейтенант Акимов, работник той же редакции, Наиль, возможно, просидел бы так ещё несколько часов.

– Наиль, что с тобой?.. Плохие вести получил?.. – склонился над ним Акимов, высокий юноша с открытым лицом.

– Если бы просто плохие, Саша… Я получил страшную весть. – Яруллин медленно поднял голову, на его осунувшемся лице особенно выделялись сейчас большие роговые очки в чёрной оправе.

Акимов сел рядом, положил руку на плечо Наиля.

Наиль долго молчал.

– Я рассказывал тебе о Хаджар… Её уже нет… – с трудом выдавил он из себя.

Акимов вспомнил стихи Наиля, посвящённые этой девушке. Наиль читал их сначала по-татарски, потом переводил на русский язык.

И вот девушка погибла от фашистских пуль.

– А может, это ещё ошибка? На войне всякое бывает. Про меня уже дважды сообщали домой, что я погиб, – сказал Акимов, чтобы хоть чем-нибудь облегчить горе друга.

Над редкими деревьями в изуродованных садах полуразрушенного города кричали вороны, в скворечнице, прибитой к длинному шесту над сараем, дрались скворцы и воробьи. Ноздри Наиля втягивали смешанный с запахом земли горький маслянистый угар отработанных газов и жжёной резины, заглушавший сладковатый запах нежных почек.

– Весна пришла, Саша… Весна… Вся природа оживает… стремится к жизни.

– Наиль, – тихо сказал Саша, – тяжело тебе. Но без жертв войны не бывает. Мы – солдаты, сами ходим рядом со смертью… А каково родителям услышать о смерти своей дочери…

– У неё их нет.

– Она сирота?

Наиль промолчал. Ему трудно было говорить о семье Хаджар. Сколько горя испытала она от своего вечно пьяного отца и мачехи-спекулянтки. Как-то Наиль – они учились ещё в четвёртом классе – зашёл к Хаджар за учебником. Двери были открыты, и Наиль, зная, что Хаджар на кухне, прошёл без стука и стал случайным свидетелем страшной сцены. Испуганная Хаджар беззвучно плакала в тёмном углу. На полу валялись её тетради, книги, разбитая чернильница и залитый чернилами учебник. А пьяный отец Хаджар, в нижней сорочке, наступив ногой на тетрадь, жадно глотал из ковша холодную воду, заложив одну руку за спину – по обычаю правоверных, боясь проникновения в его сердце нечистого духа.

Целую зиму девочка прятала от ребят залитую чернилами страницу. Наиль видел, как она краснела, а глаза её мгновенно наполнялись слезами, когда случайно открывалась эта страница. И Наилю казалось, что её отец не страницу учебника, а душу Хаджар залил чернилами. Хаджар с болью наблюдала жизнь своих подруг – у них были заботливые родители. Возвращаясь от них, Хаджар, уже взрослая, не раз говорила Наилю:

– Как хорошо живут эти люди!

В её словах были и тоска по отцовской и материнской ласке, и твёрдое желание жить настоящей жизнью.

Наиль поднялся и двинулся к флигелю, где размещалась редакция. У стен сарая стояли замаскированные типографские машины.

Через несколько часов они с Акимовым должны были ехать на передний край, в командировку.

– Может, Наиль, тебе не стоит… на этот раз… Я поговорю с редактором. Ничего, сделаю, что нужно, за нас обоих, – предложил Акимов, дружески взяв Яруллина за руку.

– Наоборот, Саша. Если ты скажешь редактору хоть слово, я перестану считать тебя другом.

– Ты это серьёзно?

– Совершенно серьёзно.

Ночью они выехали в машине на передний край, примостившись на тюках газет с ещё не высохшей типографской краской. Уже начинало светать, когда машина их приближалась к расположенному в березняке политотделу дивизии.

Около палаток медсанбата к корреспондентам подсел новый попутчик – капитан-пехотинец. Акимов спал, а Наиль разговаривал с капитаном о делах дивизии.

– Конечно, мы не можем похвалиться большими успехами, как ленинградцы, однако… – капитан прищурился на ещё не распустившиеся деревья, – однако и о нас скоро заговорят в «Последнем часе».

Капитан вскользь упомянул о «редуте бессмертных». Наиль навострил свои «корреспондентские» уши.

– А почему его, собственно, так назвали? – поинтересовался он.

Капитан поправил повязку на лбу.

– Потому, что там сражаются действительно бессмертные люди. Большинство – комсомольцы. А почему редут – узнаете у младшего лейтенанта Комарова. Там его взвод стоит.

– Комаров тоже комсомолец?

– Комсомолец.

– А вы о них знаете что-нибудь?

– В дивизии нет никого, кто бы о них не знал. Но если сами побудете там, увидите больше. Я вам могу сказать только вот что: немцы на комаровскую позицию бросают ежедневно до восьмисот мин и снарядов, предпринимают по шесть-семь атак. По расчётам немцев, там никого в живых не должно остаться. А комаровцы живут.

На повороте машина резко затормозила.

– Доехали уже? – проснулся Акимов, протирая глаза.

– Доехали.

– Жаль, чёрт возьми! Хорошо спалось!

Сойдя с машины, Наиль уточнил у раненого капитана, далеко ли до редута.

– Километра четыре отсюда. Но пробраться туда можно только ночью, днём там снуют немецкие снайперы.

В разговоре с начальником политотдела Наиль выразил желание побывать на «редуте бессмертных», у Комарова.

– А вы уже успели услышать о нём? – заинтересовался делопроизводитель, подняв голову от бумаг. – Вот это слава! Человека ещё не видели, а уже знают о нём.

– На то они и корреспонденты, – усмехнулся полковник. – Советую и тебе немного подтянуться: как бы неожиданно не прославили на весь фронт.

– Товарищам газетчикам не до меня, пожалуй. Им герои нужны, – немного обиженно сказал рыжий писарь.

– А ты хочешь в герои попасть, не совершив подвига? Ты прояви себя, а за корреспондентами дело не станет. Так ведь, товарищи писатели? – полковник повернулся к Наилю. – Про взвод Комарова написать, безусловно, нужно. Но идти вам туда опасно, товарищ лейтенант. Зайдите к начальнику штаба, он всё вам расскажет.

Эти слова задели Наиля.

– Я военный корреспондент, товарищ полковник, – быстро проговорил он.

Нахмурившись, полковник оглядел Наиля с ног до головы.

– Как у всех молодых офицеров, и у вас горячая кровь. Впрочем, это неплохо, когда корреспондент с огоньком. Хорошо! Днём вы походите по стрелковым батальонам, а ночью я вам дам сопровождающих.

Полковник посмотрел на Акимова, что-то пишущего в своём блокноте.

– А вы, старший лейтенант, куда держите путь?

– Я, товарищ полковник, к артиллеристам. – Акимов показал ровные белые зубы. В этой улыбке были и смелость и уверенность в себе. – Мне надо организовать полосу «Орудийный расчёт в наступлении». Думаю взять расчёт старшины Прокопенко из второй батареи.

– А почему Прокопенко?

– Потому что в последних боях его расчёт действовал лучше других. У них есть богатый опыт. Нужно этот опыт сделать достоянием армии.

– Что ж, желаю вам успеха, – сказал полковник. – После зайдёте ко мне.

Перед выходом на задание корреспонденты побывали в столовой. Обедая в светлой, просторной землянке, Акимов, чтобы немного оживить молчаливо сидевшего Наиля, ругнул полковника за сухость встречи.

– А ты ему насчёт корреспондента достойно возразил. Попадаются ещё такие начальники, которые смотрят на нас с пренебрежением, как на тыловиков.

Расставаясь, Акимов задержал руку Наиля в своей.

– Смотри, Наиль, будь осторожнее!

Днём Наиль был в стрелковых батальонах, ночью пошёл с провожатым на «редут бессмертных». Было очень темно. Ни луны, ни звёзд. Только где-то далеко на западе стояло зарево пожара да кое-где поднимались дугой ракеты.

– Не спешите! – предупредил сопровождавшего его сержанта Наиль. – Очки мои ночью не так уж хорошо видят, – посмеялся он над своей близорукостью.

– А мы сейчас наладим это дело, товарищ лейтенант.

Сержант расстегнул ворот, оторвал белый подворотничок, откинул его на спину и опять застегнулся.

– Вот смотрите на эту белую полоску, товарищ лейтенант. Видите?

– Очень ясно вижу.

– В тёмные ночи всегда так делаем, чтобы не потерять друг друга. Это мы переняли у разведчиков.

Они шли по узким скользким тропкам, по лужам талой воды, обходя голые кустарники.

– Теперь уже недалеко, – шепнул сержант. – Не кашляйте, не шумите. Обнаружат – полоснут из пулемётов. Место открытое, пристрелянное.

Как они ни старались ступать тихо, немцы всё-таки учуяли их. Заработал станковый пулемёт. Трассирующие пули пунктиром летели над самыми головами. Наиль с разбегу шлёпнулся в лужу. Немец успокоился, когда, очевидно, расстрелял всю ленту. Лежавший чуть поодаль сержант подполз к Наилю.

– Живы, товарищ лейтенант? – спросил он полушёпотом.

– Жив-то жив, но вот очки потерял.

Они вдвоём прощупали дно лужи, но очков не было. Немецкий пулемёт молчал.

– Придётся прийти утром, – досадовал Наиль, потеряв надежду найти в этой тьме свои очки.

– Днём сюда и носа не сунешь. Если сейчас не найдём – пиши пропало, товарищ корреспондент.

Очки в конце концов отыскались неподалёку от лужи, в которую бросился Наиль.

Они спустились в траншею.

– Не ранило? – спросил выросший перед ними боец. Ему ответили вопросом:

– Где командир?

– У себя.

В блиндаж младшего лейтенанта Комарова они «вошли» ползком – сначала сержант, потом Наиль. Внутри было довольно просторно. На столе горела обычная на фронте, сделанная из снарядной гильзы лампа-коптилка. В углу притулился телефонист с прижатой к уху трубкой. На нарах спало несколько бойцов, один смотрел в амбразуру, перед которой был установлен пулемёт. Он даже не обернулся к вошедшим.

Кажется, сержант уже успел сказать Комарову, кого он привёл. Наиля встретили без официального рапорта.

– Из армейской газеты, лейтенант Яруллин.

– Добро пожаловать, наш редут рад гостям. Будьте как у себя дома. Что-то вы испачкались, – наверно, пришлось ползком добираться? Снимите шинель. Пусть просохнет.

Сопровождавший Яруллина сержант, попросив разрешения у Комарова, ушёл в другой блиндаж – «повидаться с дружками».

– Наверно, проголодались, лейтенант? Есть замечательная гречневая каша, – предложил Комаров.

– Не возражаю. Да, попасть к вам не просто, – сказал Наиль.

– Неужели? Я думаю сейчас не о том пути, который остался позади, а о том обязательном пути, который у нас у всех впереди.

– На Берлин! – уточнил боец, стоявший у амбразуры.

– Точно, Тимофеич!

Комаров кивнул головой в сторону солдата. Наиль увидел лишь его широкую, чуть сгорбленную спину. «Тимофеич». Значит, человек немолодой. А говорили, почти все – комсомольцы.

Комаров поставил на стол кашу, масло, хлеб, потом налил себе и Наилю по сто граммов.

– За нашу победу!

– За бессмертных героев! – добавил Наиль.

Несмотря на отпущенные усы и желание казаться старше, видно было, что Комаров ещё очень молод. Он был среднего роста, с веснушчатым широким спокойным лицом, на котором вспыхивала по-детски искренняя, а иногда мальчишески задорная улыбка. Он прибыл на фронт из училища месяца два назад и уже успел показать себя в боях.

– Хотелось бы узнать, почему вы назвали свою позицию так необычно – редутом?

Комаров кивнул в сторону бойца, дежурившего у амбразуры с пулемётом:

– Наш Тимофеич мастак находить такие названия. С его лёгкой руки и пошло.

Наиль повернулся к Тимофеичу, стоявшему теперь вполоборота к нему, но не мог как следует разглядеть его лица.

– Редут, товарищ корреспондент, – это не выдумка, – с готовностью отозвался боец, не прерывая наблюдения через амбразуру. – Из истории это. Один из моих дедов воевал против Наполеона, целый редут защищал на Бородинском поле… Про это ещё Лев Николаевич Толстой в «Войне и мире» писал. Наверно, читали? Книга хорошая.

Из угла, куда свет коптилки почти не достигал, донёсся голос телефониста, до того сидевшего молча:

– Алло… «Луна» слушает… Алло. Двадцатый? Сейчас.

Телефонист закрыл ладонью трубку и позвал Комарова. Тот подошёл широким шагом и взял трубку.

– Алло! Точно! Двадцатый! Спокойно. Здесь. Точно… Слушаю… слушаю.

Кончив разговор, Комаров опять подсел к Наилю.

– Начальник политотдела. Спрашивает о вас – дошли ли. Сказал, чтобы вы вернулись сегодня же.

– Хорошо. А сейчас – за дело. Расскажите о самом отважном вашем бойце.

– У нас, правда, трусов нет. Всё же, к примеру, можно сказать о комсорге Семёне Лаврове.

– Лавров – хороший пулемётчик, – вставил Тимофеич, всё не отходя от амбразуры.

– Вчера, или нет, позавчера, кажется, было это. Немцы пошли в атаку. И в самый жаркий момент пулемёт Лаврова замолк. Повреждение. Немцы уже к самой траншее лезут. Лавров кричит своему помощнику: «Гранатами!» А сам тут же под пулями разобрал и собрал замок пулемёта. И от его огня, поверите, ни один гитлеровец не ушёл отсюда живым.

– Где сейчас Лавров?

– Ранен. Раз ранили – не ушёл. Второй раз ранили – не ушёл. Когда ранили в третий раз, я его насильно отправил. Боевой парень.

В углу вдруг загремели пустые консервные банки. Комаров в ту же секунду выскочил из блиндажа. Повскакали лежавшие на нарах бойцы. Один из них встал около Тимофеича, и пулемёт сразу заработал.

Чтобы не пропустить ночной бой, Наиль вышел из блиндажа. Повсюду слышались выстрелы. Во тьме ночи мелькали зелёные и красные линии трассирующих пуль. При свете ракет они исчезали, потом опять появлялись. Где-то недалеко с воем разорвалась мина.

Наиль хотел пробраться по траншее вперёд, но его остановили:

– Туда нельзя.

Вскоре всё затихло. Откуда-то появился Комаров.

– Пока отогнали, – как бы невзначай обронил Комаров, обращаясь к Яруллину.

В блиндаже Комаров по телефону доложил о случившемся в штаб.

– Немного нам помешали, – сказал Комаров, подсаживаясь к корреспонденту. – На чём мы остановились? Насчёт комсорга… Я просил комбата представить его к ордену Красного Знамени.

– А что сейчас случилось?

– Немецкая разведка… Человек пятнадцать.

Комарова прервали те же консервные банки. Младший лейтенант мгновенно выскочил наружу.

Так продолжалось всю ночь, и они не смогли поговорить как следует. Начало светать.

– Вы теперь не сможете вернуться до самой темноты, – объявил Комаров всё с той же негаснущей горячностью. – Эх и попадёт же мне за это от полковника!

– Ладно, всю вину беру на себя, – заверил его Наиль. – Я останусь на день с вашими бойцами.

– Что ж, тогда отдохнём немного. Днём у нас пошумнее.

Он залез на нары, улёгся поудобнее и, не раздеваясь, сразу уснул.

– Он больше двух часов в сутки не отдыхает, и то не всегда удаётся, – сказал Тимофеич, словно желая смягчить впечатление от того, что командир спит.

Только теперь Наиль разглядел лицо Тимофеича. Был он прямоносый, бровастый, с добрыми синими глазами и по-будённовски закрученными пышными усами. Его сменил боец, и Тимофеич отошёл от амбразуры.

– Кем вы были до войны, Тимофеич? – спросил Наиль.

– Я алтайский хлебороб. Слышали, верно, про пшеницу «элиту»? Возьмёшь в горсть – такая крупная, тяжёлая, шуршит, как шёлк. Ну, и труда в неё немало вкладывать приходится. Сначала собираем самые лучшие колосья с семенных участков. Зёрнышки каждого колоска кладём в особый пакет, а на другой год сеем их по отдельности. Потом из этих опять выделяем отборное зерно и снова сеем. Вот и получается эта самая «элита»… Простите, товарищ лейтенант… вспомнил я про свой колхоз, да и разболтался некстати. Ну, да и то сказать, не вечно война будет, вернёмся ещё к своим полям…

Тимофеич взял котелок.

– Принесу воды. Вы отдыхайте, товарищ лейтенант. Он на четвереньках выполз из блиндажа. Наиль лёг рядом с Комаровым. Командир легендарного редута спал, посапывая носом, как ребёнок. Наиль долго не мог заснуть. Вспомнилась последняя встреча с Хаджар в Казани, перед отъездом на фронт. Они любовались вдвоём с горы Ленинского сада родным городом ночью… Им казалось тогда, что они вечно будут вместе. И вот её нет…

Наиль проснулся от ужасного грохота. Комарова в блиндаже не было. Наиль выбрался наружу. На повороте траншеи боец словно прилип к ручному пулемёту.

– Как дела, товарищ ефрейтор?

– Встречаем «гостей». Вон ползут из-за кустов.

Как ни всматривался в ту сторону Наиль, он, кроме обглоданного пулемётным огнём кустарника, ничего не увидел.

А пулемётчик уже стрелял в том направлении короткими очередями. К нему присоединился станковый пулемёт Тимофеича.

Из кустарника поднялись немецкие автоматчики. Истошно крича и треща автоматами, они бежали к траншее.

Вдруг ефрейтор мягко свалился на дно траншеи.

Наиль схватил смолкший было пулемёт и в упор дал длинную очередь по группе немцев, приблизившихся почти вплотную к траншее.

…Из боевого охранения Яруллин ушёл уже ночью. Через несколько дней в армейской газете появился его большой очерк «Редут бессмертных». Его читали в траншеях, блиндажах, на артиллерийских позициях и в медсанбатах. С особенной радостью встретили его бойцы Комарова.