Не успел отгреметь гул тысячи орудий, «катюш» и миномётов, от которых сотрясалась земля, как в воздухе вновь показались сотни самолётов. Они шли волна за волной, и от невиданных бомбовых ударов вражеский берег словно поднялся на дыбы. Одновременно танки и самоходные орудия, выйдя из укрытий, подошли вплотную к берегу и тоже открыли ураганный огонь по неподавленным огневым точкам белофиннов.

Финны растерялись перед этой стремительной и внезапной силой, которая заставляла взлетать в воздух железобетонные, строившиеся годами и обошедшиеся в миллионные суммы укрепления. Они сидели в своих подземных казематах, оглушённые, растерянные. Вокруг всё трещало и рушилось. Ни железо, ни бетон не в состоянии были выдержать мощный огонь советской артиллерии.

Настал самый решительный и трудный момент – форсирование Свири. Горячий, подтянутый Ростов – теперь уже командир полка – давал бойцам последние указания. В густых зарослях около лодок стоял передовой отряд разведчиков Урманова. Ростов, в такой же, как и солдаты, каске, подошёл к ним. Операция очень рискованная. Кто знает, что ждёт первых смельчаков на том берегу? Да и доплывут ли они? Была бы тёмная ночь. А тут всё как на ладони. Конечно, Ростов готов был бы сам пойти с головным отрядом. Но он отдавал себе отчёт, что этого делать нельзя. Он должен распоряжаться боем отсюда. Он отвечает за переправу всех своих батальонов, он обязан, если понадобится, прикрыть огнём первые шеренги высадившихся бойцов…

Разведчики в сосредоточенном молчании смотрели на тот берег за широкой водной гладью. Да не только они, а десятки тысяч бойцов и офицеров в эту минуту только ждали команды, устремив нетерпеливый взгляд на северный берег Свири. Все уже были в полной боевой готовности. Крепко привязанные пулемёты, орудия, миномёты стояли на плотах и понтонных лодках.

Ростов краешком глаза посмотрел на часы и дал команду разведчикам и сапёрам начинать переправу.

– В лодки! – приказал Урманов и первый прыгнул в одну из лодок.

Вслед за ним сели Шумилин, Дудин и связист Шагиев с катушкой. Лодки быстро отчалили. Заверещала катушка, с неё разматывался стальной провод, который должен был немедленно соединить правый берег с левым.

Как только лодки показались из зарослей, финские тяжёлые миномёты разом обрушили на них сосредоточенный огонь. И плохо пришлось бы разведчикам, если бы артнаблюдатели тут же не засекли и не передали нашим батареям координаты финских миномётных батарей. Финны даже не успели дать второго залпа, как их накрыли снаряды наших дальнобойных орудий.

Между тем лодки, маневрируя между разрывами, уходили всё дальше. Река опять бурлила многочисленными фонтанами – это рвались снаряды дальнобойной артиллерии финнов. А в небе метались финские и советские самолёты. Там шёл яростный воздушный бой.

Урманов оглянулся. Все его лодки отчалили от берега. Он крикнул что-то, но грохот заглушил его голос.

Лодки доплыли до середины реки и попали под прямой обстрел финских орудий и пулемётов, установленных на высоком берегу.

– Нажать на вёсла! – приказал Урманов.

Спасение было только в стремительности. И вдруг послышались знакомые слова.

– Молодец Касаткин! – узнал его голос Шумилин.

Лодка, где находился Касаткин, дала течь. Кто-то закричал:

– Тонем!

Сержант Прокофьев погрозил пальцем заробевшему молодому бойцу и принялся с неистовой энергией вычерпывать воду каской. Но она всё прибывала, лодка оседала глубже и глубже. Вот тут-то Саша Касаткин и запел. Прокофьев звонко подтянул. И понеслась над рекой родная песня, подхваченная всеми атакующими.

Боявшийся воды Галяви Джаббаров, крепко вцепившись в борта лодки, пел громче всех, чтобы заглушить страх. Он надсаживался так истошно, что в лодке, несмотря на опасность, засмеялись.

– Тяни, Галяви, тяни громче! – закричали ему товарищи.

Галяви понял наконец, что смеются над ним.

– Было время, мы ещё зычнее кричали, с того света чертей скликали, – сразу забыл он страх. – А вы чего воды в рот набрали?.. Ну-ка, начали:

По морям, по волнам…

И вёсла задвигались ещё быстрее.

Чуть впереди плыли две лодки с сапёрами. Эти пойдут впереди пехоты, не только открывая ей проходы через минные поля и проволочные заграждения, но и штурмуя под смертоносным огнём противника его долговременные укрепления. Сапёры сидели спокойно и быстро продвигались вперёд. Вдруг от прямого попадания мины одна из лодок взлетела на воздух, другая чуть не опрокинулась.

Урманов велел гнать лодку быстрее, надеясь спасти тонущих сапёров. Но было уже поздно.

Одновременно он приказал Шумилину бросать дымовые шашки. Шумилин быстро выполнил приказание. Над рекой сгущался белёсый дым. Противоположный берег пропал из виду.

Вдруг лодка наткнулась на что-то твёрдое.

– Земля! Братцы, земля! – поспешил обрадовать всех Дудин.

Но до берега было ещё не близко. Лодка упёрлась носом в проволочные заграждения, протянутые по реке.

– Правее! – скомандовал Урманов.

Дудин сильными взмахами вёсел резко повернул лодку вправо. Но проволока оказалась и там.

Инженерной разведке было известно, что финны, укрепляя свои позиции вдоль Свири, ставили проволочные заграждения не только на суше, но и в воде. Во многих местах подводные проволочные заграждения при артиллерийской обработке переднего края финнов были сметены совершенно, но кое-где они уцелели, став поперёк дороги переправляющимся под огнём подразделениям.

Лодка Урманова натолкнулась на такой неразрушенный участок. Не найдя прохода, Урманов приказал взорвать проволоку гранатами. В воду полетели гранаты. Но безрезультатно. Оставаться и искать невидимый под водой проход, направляя лодку вдоль реки, было бы явно опрометчиво, потому что ежеминутно финны могли перенести сюда огонь своих миномётов. Задние лодки тоже приближались. Урманов, став на корму, взмахами руки и голосом дал им сигнал:

– Делать, как я! – и прыгнул в воду за проволоку. Коснувшись ногами дна, он оттолкнулся со всей силой, чтобы выбраться наверх. Но что-то не пускало его. Он смотрел во все глаза, пытаясь узнать, что с ним случилось. На миг он зажмурился от невольно охватившего его ужаса: он понял, что зацепился за колючую проволоку.

Эта короткая и бесшумная борьба далась Галиму много труднее, чем иная атака на открытой местности.

У Галима не было времени для долгих размышлений, жизнь могла спасти лишь мгновенная находчивость. И Галим не растерялся. Он выхватил из-за пояса острый, как бритва, кинжал и провёл им по туго натянутому маскхалату в том месте, где его держала проволока. Вырвавшись из железных когтей, Галим пробкой вылетел на поверхность. Несколько секунд он озирался по сторонам, с трудом разбираясь в окружающем. Когда к нему вернулась ясность мысли, он разглядел впереди, сквозь дымовую завесу, которую ветер нёс к берегу, Шумилина, плывшего с автоматом над головой. Шагах в десяти позади плыли Дудин и Шагиев с телефонным аппаратом на голове. «Молодец, аппарат не бросил!» – мелькнуло в голове Урманова.

Их лодку, вероятно, унесло течением или разбило миной. Другие лодки взяли правее и левее.

«Бойцы рассыпаются. Скорее на берег!» – подумал Галим и сильными взмахами поплыл к берегу. До берега уже было совсем близко, но вдруг, словно тяжёлые дождевые капли, зашлёпали пули. Урманов всмотрелся и в разрывах чёрного дыма на крутом берегу увидел короткие красноватые языки пламени, выбивавшиеся словно из-под земли. «Наверно, там дзот, – соображал Урманов. – Но странно, что пули из дзота залетают сюда с крутого берега. Ведь здесь уже мёртвое пространство». Прислушавшись, Урманов по звуку определил, что в дзоте крупнокалиберный пулемёт, а по направлению пламени решил, что противник сосредоточил огонь по флангу переправляющихся подразделений.

«Немедленно блокировать, не ожидая сапёров», – решил Урманов и ещё быстрее поплыл к берегу.

На берег они вышли одновременно с Шумилиным. Парторг воткнул в развороченную землю красный флажок, побежал вперёд и лёг под крутым яром. А маленький красный флажок на этом дымном, содрогающемся, ревущем берегу трепетал как символ победы. Он извещал, что советские люди уже здесь и не уйдут отсюда. Вскоре такие флажки замелькали справа и слева. Свирь форсировали одновременно во многих местах от Онежского озера до Ладожского. Вся поверхность кипящей, вздымающейся, словно готовой выскочить из берегов, реки была покрыта переправляющимися лодками, плотами, паромами. Вслед за разведчиками, уже достигшими северного берега, устремились автомашины-амфибии с десантом автоматчиков, миномётчиков и сапёров – они вели огонь с ходу из пулемётов и автоматов. В воду ринулись плоские, как коробки, плавающие танки, также с десантом на броне. С южного берега, поддерживая переправляющихся огнём, беспрерывно били орудия прямой наводки и тяжёлые самоходные установки. На мощных плотах и понтонных лодках плыли орудия полковой и батальонной артиллерии.

Финны вели ожесточённый огонь из глубины своей обороны. Разрывы снарядов выбрасывали высоко вверх водяные столбы, ослепительно сверкавшие брызгами на солнце.

И над всем этим стоял неумолчный гул боя. А на берегу трепетали первые красные, воодушевляющие бойцов флажки.

Обернувшись назад, Урманов несколько секунд наблюдал, как с того берега отделяются всё новые и новые лодки, плоты, паромы с пехотой и артиллерией, амфибии и плавучие танки, и, восхищённый мощью переправы, радостно подумал: «Вся Советская страна двинулась. Попробуй останови нас! Мы уже за Свирью!» Он махнул рукой Дудину и Шагиеву, чтобы они скорее пробивались к нему. Шумилину он приказал бить по амбразуре дзота.

Дудин и Шагиев, пригнувшись, легли в воронку рядом с Урмановым. По ним застрочил финский автоматчик, взбивая пыль. Вдруг Шагиев вскрикнул. Но никто не услышал его, хотя все были рядом. Он схватил здоровой рукой локоть раненой руки и быстро пошевелил пальцами: не перебиты ли жилы, цела ли кость? Ни кость, ни жилы не были повреждены.

– Дудин, уничтожь автоматчика, – приказал Урманов и взял трубку из окровавленных рук связиста. – «Москва»! «Москва»! – кричал он во весь голос. – «Москва», слышите меня?.. Кто это? Докладывает Урманов… Да, да. Зацепился… Держусь… Слышите?.. У самого берега дзот… Под водой проволока… Не везде разрушена… Сапёры начали очищать… Дзот блокирую… Есть. Есть непрерывно наблюдать за противником и идти вперёд…

Пока Урманов разговаривал по телефону, ещё две лодки прибились к берегу; сапёры тотчас же прыгнули в воду и начали резать проволоку.

В это время Шумилин с противотанковой гранатой полз по крутому яру к дзоту. Дудин и Ликкеев били из автоматов по амбразуре. Старший сержант Прокофьев со своим отделением обходил дзот с другой стороны.

Временами Шумилин прижимался к земле, и Урманову казалось, что парторг погиб. Но как только ослабевал огонь противника, Шумилин продолжал упрямо ползти. Наконец он привстал, размахнулся, и граната попала в амбразуру. Воспользовавшись тем, что вражеский пулемёт замолк, Урманов повёл своих разведчиков на высокий берег и ворвался в траншею.

– Вперёд, к дзоту! – скомандовал он.

Навстречу по траншее бежала группа финских автоматчиков. Разведчики забросали их гранатами и, прыгая через трупы врагов, прорвались к дзоту. Ликкеев и подоспевший Джаббаров вдвоём дёрнули за ручку. Тяжёлая дверь подалась. Дудин молниеносно бросил гранату и застрочил из автомата.

Старший сержант Прокофьев доложил, что финны поспешно оставляют первую линию траншей и уходят на вторую.

– Следи за ними, держи связь со мной! – приказал Урманов. – Я сейчас свяжусь с генералом.

Раненый Шагиев, успевший сделать перевязку, пробрался со своим аппаратом в траншею. Урманов опустился на дно и крикнул:

– Связь есть?

– Есть, – и Шагиев передал ему трубку.

Урманов не успел доложить генералу обстановку, как на берег посыпались мины и порвалась связь. Не дожидаясь отхода своей пехоты, финны обстреливали первую линию траншей. Урманов, с головы до ног в болотной грязи, в сдвинутой назад каске, с досадой сжал мёртвую трубку.

Шагиев вскочил на бруствер и, держа одной рукой провод, пополз назад к берегу. Обрыв оказался совсем близко, но у связиста не хватило проволоки. Тогда он лёг на живот и своими вытянутыми руками соединил оба конца.

– Говорите! – крикнул Шагиев лейтенанту Урманову, и в его голосе звучало удовлетворение – выход найден.

Урманов взял трубку. Слышимость была нормальная: человеческое тело – хороший проводник. Урманов доложил генералу обстановку и упомянул о начале обстрела финнами оставленной ими первой линии траншей. Генерал приказал держаться и вести непрерывное наблюдение за противником.

Переправившиеся батальоны Ростова с боем заняли почти всю первую линию траншей и под прикрытием танков, амфибий, батальонных миномётов и противотанковых орудий теснили противника ко второй. Шквальный обстрел остановил продвижение наших бойцов, они вынуждены были залечь. В траншеях Урманов столкнулся с майором Ростовым. Урманов доложил, что разведчики впереди, следят за противником безотрывно.

– Далеко они, твои разведчики?

Урманов указал рукой на группу расщеплённых артиллерийским огнём сосен.

Снаряды начали рваться так близко, что Ростов и Урманов вынуждены были залечь на дно траншеи. На них сыпалась земля, по каскам стучали мелкие камни.

Прибежал запыхавшийся, потный, без пилотки Джаббаров. Он сообщил, что разведчики вместе с группой автоматчиков оседлали ведущую в тыл к финнам дорогу и сдерживают огнём отступающего противника.

– Поскорей бы, товарищ лейтенант, подмогу, а то жарко там!

Урманов посмотрел на Ростова, ожидая его приказания.

– Роту можешь провести? – спросил Ростов Джаббарова.

– Проведу, товарищ майор!

Немногочисленная группа старшего сержанта Прокофьева и автоматчиков ещё держалась под натиском финнов, но остро нуждалась в помощи. И эту помощь привёл Джаббаров. Он подполз к Прокофьеву:

– Роту привёл. Тебя вызывает лейтенант. Он в той лощине.

Урманов расположился в укрытом логу. Когда Прокофьев появился, Урманов давал задание Шумилину:

– Пробирайся со своей группой ближе ко второй линии траншей и следи за противником. Я буду вот здесь, – он указал на карте местность. – А правее тебя будет действовать Прокофьев.

Шумилин со своей группой разведчиков быстро скрылся в редком лесу. Урманов обернулся к Прокофьеву, тот доложил обстановку.

– Хорошо, – сказал Урманов, выслушав его. – Теперь нам тут нечего делать. Со всеми своими бойцами отправляйся ко второй линии траншей…

Урманов остался с Ликкеевым и Касаткиным. Пробираясь лесными завалами, они втроём пошли вперёд. Позади них всё сильнее разгоралась пулемётно-ружейная стрельба – это рота, посланная Ростовым, сдерживала отступающих финнов. Финны прекратили артиллерийский обстрел. Зато наши орудия били безостановочно. Над головой со свистом летели снаряды и глухо разрывались впереди.

Вскоре Урманову сообщили из группы Шумилина и из группы Прокофьева, что к финнам движется по дороге около роты солдат. Урманов приказал немедленно отойти и занять оборону по обе стороны просёлка: нужно было во что бы то ни стало уничтожить это подкрепление финнов, чтобы предотвратить их возможный удар с тыла.

Урманов приказал без его команды огонь не открывать. Он понимал, что в такой обстановке только внезапность и стремительность могут обеспечить удачу.

Из-за поворота показались финны. Они шли очень быстро, почти бежали. Урманов уже видел их потные, испуганные лица. «Пусть дойдут до той разбитой машины, – думал он, не спуская глаз с обгорелого грузовика. – Ударим из автоматов и одновременно забросаем гранатами».

Трудно быть спокойным солдату в такую минуту, когда нестерпимо хочется нажать на спусковой крючок. Но командир неумолим. Он собрал в кулак всю свою волю и молчит до поры до времени. Урманов подпустил финнов на расстояние броска гранаты и только тогда приказал открыть огонь…

К вечеру вся дивизия продвинулась за Свирь. Окружённые финны были смяты. Передовой полк майора Ростова прорвался ко второй линии финнов и, выбив их в рукопашном бою, закрепился на новых позициях.

Когда солнце закатными лучами обагрило изуродованные артиллерийским огнём деревья, автоматчики повели первую партию пленных.

Галяви Джаббаров, в пилотке набекрень, крикнул из траншеи:

– Эй, почётный караул! Есть у вас носовые платки? Чувствуете, каким заграничным ароматом несёт от этих вояк?

Бой утих. Урманов оставил за себя Шумилина и пошёл разыскивать старшего лейтенанта. Осадчий был в другой группе, которая действовала правее Урманова, но найти командира было не так-то просто. Помогла случайность – они наткнулись друг на друга у развороченного бронеколпака.

– Разве не видел моих связных? – спросил Осадчий.

– Нет, не видел.

Осадчий выслушал рапорт Урманова.

– У тебя удачно. А в первой потери большие. Снаряд угодил прямо в лодку, – проговорил Осадчий, раскуривая трубку. Они помолчали. – За плацдарм мы крепко зацепились, – продолжал Осадчий. – Сейчас наша задача – преследовать противника, не отрываясь от него, наступать ему на пятки. По местным условиям нельзя действовать большими силами. Переходим к операциям с мелкими подразделениями. Это указание генерала.

Урманов вернулся к своим разведчикам. Старшина принёс горячий обед, и бойцы с весёлыми шутками окружили его.

Настала короткая ночь. Но разведчикам Урманова было не до сна. Они изучали каждый шаг противника перед третьей линией его обороны. Галим, укрывшись за камнем, просматривал в бинокль финские позиции. Там было большое оживление. Вероятно, готовились к контратаке. Урманов написал донесение и послал в штаб, потом снова принялся за наблюдение. Несмотря на усталость, он чувствовал огромный приток душевных сил. Он был ещё не в состоянии обобщать и анализировать свои сегодняшние действия – слишком всё ещё свежо, – но уяснил себе одно: что совершил важный шаг, что переправа через Свирь была для него не обычным форсированием обычной реки, а стала важным этапом в его фронтовой жизни. Может быть, впервые он действовал по-настоящему, как подобает командиру. Урманов знал, что у него были промахи от неопытности, от горячности. Но теперь у него появилась внутренняя уверенность, что он сумеет командовать со всей ответственностью. Как пригодилась ему та наука, которую он получил от Сидорова после «Шайтанки»! Радовался Урманов и за своих разведчиков. Они действовали хорошо. Этот Дудин, за которого Галим опасался вначале, оказался молодцом. Джаббаров тоже… А каков связист Шагиев! На виду у всех смертей обеспечил связь!..

Галим подумал о Мунире.

Наверно, она ещё не перешла Свирь. Завтра, может быть, послезавтра и она будет на этой стороне. Сейчас и у неё дел много. Галим ещё и ещё раз перечитал её записку и закрыл глаза…

Утром стало известно, что войска Ленинградского фронта штурмом овладели Выборгом. Бойцы поздравляли друг друга с новой победой.

В этот и в последующие дни батальоны беспрерывно продвигались, воюя в узких межозёрьях, среди речушек, на деревенских улицах, в лесных чащобах.

После полудня, совершив обходной манёвр, подразделения дивизии заняли деревню на косогоре. Натиск их был так стремителен, что финны не успели даже уничтожить деревню, заранее подготовленную ими к сожжению. Урманов получил приказ остановиться в этой деревне на отдых. Разведчики не спали в течение четырёх суток. Обросшие, в выгоревших, пропылённых гимнастёрках и пилотках, они едва держались на ногах.

– Перед тем как лечь спать, вымыться и побриться! – распорядился Урманов. – А то на чертей стали похожи.

Вскоре берега речки, бежавшей на окраине деревни, огласились восклицаниями купающихся бойцов.

– Эх, спасибо нашему лейтенанту! – сказал Дудин, намыливая себе голову. – Завтра или послезавтра будем в моей деревне. А с такой физиономией и родимая мать не узнала бы.

– Ух, хорошо! – наслаждался Джаббаров, барахтаясь в воде. – Эй, кто здесь водных дел мастер? Каким это я стилем плаваю – кроликовым или баттыфинлайским?

– Собачьим! – захохотал Гречуха, вынырнув прямо под его носом.

– Уйди ты, сухопутная тамбовская душа! – оттолкнул его Джаббаров. – Что ты понимаешь в международном спортивном стиле? Держись где помельче, не то утонешь, а сержанту за тебя отвечать придётся.

Касаткин, студент-филолог, не мог оставаться равнодушным, когда Джаббаров коверкал слова. Он учил его правильному произношению. Джаббаров слушал внимательно, когда шёл разговор о русских словах. Но его куда труднее было переубедить, когда дело касалось слов иностранных. И сейчас Касаткин попытался объяснить ему, что ни кроликового, ни баттыфинлайского стиля вообще не существует.

– Так это же по-иностранному, а по-нашему иначе! – не дал договорить Джаббаров. – Баттыфинлай – по-английски бабочка, что ли?

– Баттерфляй, – ещё раз поправил Касаткин, – бабочка.

– А финлай – по-английски летать, что ли?

Касаткин ещё не понимал, к чему клонит Джаббаров.

– Ну, допустим, с оговоркой, – сказал он.

– А батты что такое? Не знаешь? По-нашему батты – утонул! Так вот, у них получается – бабочка улетела, а по-нашему – бабочка утонула!

Касаткин махнул рукой и поплыл дальше. Джаббаров смеялся, и его смех звенел над рекой.

Немногословный санитар Березин, весь в мыльной пене, не выдержал бахвальства ефрейтора:

– Не спорь, Джаббаров, лучше показал бы, как ты хорошо пел, когда Свирь форсировали!

– Э, что было, то быльём поросло, доктор, – скороговоркой ответил Джаббаров, брызгаясь водой. – Зачем худое поминать, когда сейчас хорошо?

На другом конце деревни показался скачущий во весь дух всадник. Успевший отскоблить бритвой только одну щёку, Дудин пригляделся к нему.

– Товарищи, уж не наш ли это парторг?

– Он самый!

Что-то случилось.

Купавшиеся бойцы вылезли из воды, быстро оделись и побежали к дому, где размещалось подразделение. Шумилин резко остановил коня и, не слезая с седла, помахал бумагой:

– Товарищи, приказ! Верховный Главнокомандующий объявляет нам благодарность!

На улице раздалось мощное «ура».

– Где лейтенант? Надо организовать митинг, товарищи. – Шумилин спешился и привязал к сосне покрытого пеной коня.

Через несколько минут разведчики с автоматами на шее стояли в строю. Урманов скомандовал:

– Взвод! Приказ Верховного Главнокомандующего. Слушать, смирно! – и поднёс руку к виску.

Суровые лица разведчиков просветлели. Подняв головы, выпрямившись, они притихли. Стоя рядом с лейтенантом, Шумилин взволнованно читал:

«Приказ Верховного Главнокомандующего

генералу армии Мерецкову

Войска Карельского фронта при поддержке с фланга судов Ладожской военной флотилии, перейдя в наступление севернее и восточнее Лодейного Поля, форсировали реку Свирь на всём фронте от Онежского озера до Ладожского озера, прорвали сильно укреплённую оборону противника и, продвинувшись вперёд в течение трёх дней наступательных боёв от 20 до 30 километров, заняли более 200 населённых пунктов, среди которых Подпорожье, Свирьстрой, Вознесенье, Михайловская, Мегрозеро, Печная Сельга, Бережная, Микентьево.

В боях при форсировании реки Свирь и прорыве обороны противника отличились войска…»

Шумилин передохнул и начал читать фамилии генералов. Услышав среди них фамилию своего генерала, разведчики подняли головы ещё выше.

– «В ознаменование одержанной победы, – продолжал Шумилин, – наиболее отличившиеся в боях соединения и части представить к присвоению наименования «Свирских»…»

Громкое «ура» не дало Шумилину дочитать фразу. Он смотрел на охваченных великой радостью бойцов и тоже кричал «ура».

Пришёл наконец день, когда и им объявили благодарность за отличные боевые действия. Столица родины Москва салютовала доблестным войскам Карельского фронта двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырёх орудий!

– Боевые друзья! – крикнул срывающимся от волнения голосом младший сержант Касаткин, когда парторг окончил чтение приказа. – Почему мы победили на Свири? Победили мы, товарищи, потому, что нас вела партия. Ура нашей Коммунистической партии!

После митинга бойцы, лёжа на траве, тихонько разговаривали.

– Наверно, и в Тамбовской области, в нашем колхозе «Заря», уже слышали по радио этот приказ, – проговорил Гречуха задумчиво.

– А как же! – подхватил Джаббаров. – И мой отец, верно, слышал. И думает небось: «Куда дошёл мой Галяви! Москва ему салютует!»

– Наверно, слушали приказ в Нью-Йорке, и в Лондоне, и в Париже, и во всём мире, – снова заговорил Джаббаров, любивший всё связывать с международным положением. – Одни, наверно, радуются, а другие чувствуют себя вроде как на раскалённой сковородке.

– Известно, которые капиталисты!

Галяви поднялся и сел по-татарски, поджав под себя ноги.

– Эй, ребята! – сказал он, обращаясь ко всем. – Хотите послушать, как к моему старому деду Габделькадиру приехали в гости англичанин с американцем?

– Твой дед губернатором был, что ли? – поддел Гречуха.

– Да нет, даже старостой не был.

– Ну-ну, послушаем, – поддержал Касаткин.

– Рассказывай, да поменьше ври, – подтрунивал Гречуха. – Дед твой, наверно, посерьёзней был, чем ты.

– Конечно, – протянул Галяви. – Разве можно сравнивать моего деда Габделькадира со мной? Я далёк от него, как небо от земли. Так вот, давно это было, когда мой дед Габделькадир не был ещё настоящим дедом.

В один прекрасный летний день или вечер в нашу деревню Кемеш кюль, что значит по-русски – Серебряное озеро, приехали два очень надменных чужеземца. Весь аул собрался, чтобы посмотреть на их файтун[27] и невиданные одежды. Так как мой дед в ауле был единственным человеком, который мог мало-мальски говорить по-русски, то староста и привёл гостей к нему. Сначала дед испугался, подумал, что это исправник или сам губернатор за налогами приехал. А как узнал, в чём дело, поднял голову повыше, – он никогда не ронял своего достоинства. Староста советует ему: «Поклонись им, Габделькадир, а то, чего доброго, обидятся и донесут самому царю». А дед мой говорит: «Кланяться не стану, у меня и так спина болит». А те сидят в карете, растопырились, что куры-клохтушки, кони нетерпеливо перебирают ногами, грызут удила. Американец рукой поманил старосту. Он подбежал к ним, согнувшись в три погибели.

А мой дед сперва подошёл к коням, похлопал их по крутым шеям – кони были хорошие, словно точёные, – и потом уже к карете. Чужеземцы тычут палкой в землю и бормочут: «Нефть… нефть…» Дед Габделькадир говорит им: «По-нашему, гость должен выслушать хозяина. Сначала заходите в мой дом, откушайте хлеба-соли, потом и делом займёмся». Но чужеземцам что твои дедовские обычаи? Повернули коней. Обиделся Габделькадир-бабай, хотел махнуть рукой, но староста жужжит ему в ухо: иди да иди…

Никто не поймёт, чего хотят чужеземцы. Один мудрый Габделькадир понимает, да и тот молчит. Народ видит, как хмурится у него лицо.

«Скажи, Габделькадир, зачем приехали эти заморские люди?»

Тот машет рукой и насмешливо говорит: «Приехали любоваться на наше Серебряное озеро» – и зло усмехается.

А озеро наше в самом деле как серебряное. Дно белое-белое. Видно, как рыба плавает. А в сказках рассказывали, будто в старину на дне его видны были даже серебряные дома, будто там в лунные ночи бродили мраморные олени и шестиглавые змеи.

Повёл он иностранцев к озеру. Те сошли с файтуна, бродили-бродили вокруг. Видят: не то – и давай ругать деда. Потом вернулись в аул и прямо к старосте. Народ окружил Габделькадира, и со всех сторон задают вопросы. А он сидит на завалинке и щиплет свою козлиную бородку.

«Вот что, аульчане, – говорит он немного погодя. – Чужеземцы приехали к нам не с добром. Ищут они земляное масло, чтобы построить заводы, а нас выгнать».

За нашей деревней есть балки, а промеж балок течёт небольшая Чёрная речка – Кара елга. Почему Чёрной прозвали её, никто не знал, но на этой речке издавна народ наблюдал тёмные маслянистые пятна. У крутого яра было особенно много этих тёмных пятен. Будто они выходили из-под земли.

«Если мы покажем чужеземцам, где это масло, – говорит Габделькадир народу, – земля проклянёт нас навеки, и мы никогда не увидим её благополучия».

Народ волнуется, шумит, как на пожаре. Утром опять вызывают Габделькадира. Он не идёт.

«Айда, я покажу!» – говорит один молодой джигит и ведёт файтун в поле. Да не в ту сторону, где Кара елга, а на свалку.

Смеётся Габделькадир, смеются аульчане: «Вот им земляное масло, пусть получают!»

А сейчас в наших местах настоящие вышки и нефтяные фонтаны бьют, как в Баку. Земля, она, как говорил мой мудрый дед, щедра только к своим сыновьям и только им открывает свои недра. Чужим она даёт только место для могилы.

Лицо Джаббарова было серьёзно, только в глазах пробегали весёлые огоньки. Он выжидательно смотрел на товарищей – одобрят ли они действия его деда? Пусть попробуют сказать, что дед был такой же чудак, как Галяви!..