Среди бумаг финского офицера, взятого в плен разведчиками Урманова на «Шайтанке», обнаружили важный документ.

Немецко-фашистские войска прорвались к Свири ещё в сентябре 1941 года, заняв большой участок от устья Свири до города Лодейное Поле. Восточнее Лодейного Поля им удалось даже форсировать Свирь, захватить Свирьстрой и районные центры Ленинградской области – Подпорожье и Вознесенье. Здесь их движение было остановлено Красной Армией. Но бои на берегах Свири шли в течение двух с половиной лет. Финны пытались продолжать наступление, чтобы соединиться с германской армией, осаждавшей Ленинград, полностью отрезать город Ленина от центральных областей страны, задушить его блокадой и голодом. Финские планы один за другим терпели крах. В начале 1944 года, после разгрома немецкой группировки под Ленинградом и Новгородом, полностью была освобождена Ленинградская область. Оставались только отдельные звенья разбитого кольца блокады: финские войска на Карельском перешейке и на Онежско-Ладожском межозёрье. Они всё ещё продолжали угрожать Ленинграду.

В июне 1944 года войска Ленинградского фронта прорвали три долговременных укреплённых полосы финнов на Карельском перешейке. Теперь оставалось последнее звено, угрожавшее городу Ленина, – онежско-ладожская группировка финнов на Свири.

Более двух лет совершенствовали финны свои позиции на берегах этой многоводной реки. Они рыли траншеи, опутывали их проволокой, строили доты, дзоты, железобетонные казематы, зарывали в землю стальные колпаки, устанавливали минные поля, копали противотанковые рвы, ставили гранитные, железобетонные и переносили из дерева и камня надолбы.

Свои оборонительные позиции финны считали неприступными. Несмотря на это, они использовали каждый день для укрепления своих рубежей – озёрных дефиле, болот, скал. Каждый метр почвы был тщательно пристрелян, за каждым бугорком и кустиком, за каждым камнем таилась смерть.

Майор Сидоров, владевший финским языком, прочитал захваченный документ и испытующе посмотрел на пленного. Финн старался сидеть как можно спокойнее, надменно хмуря белёсые брови, но левая рука его с длинными ногтями сильно дрожала.

– Ну, что вы добавите к этому?

– Там всё написано.

– Зачем вам понадобилось бежать в горящий дом? Ради этого документа?

Финн привстал было, кадык у него запрыгал, как будто он подавился чем-то.

Сидоров спокойно заметил:

– Садитесь, не нервничайте.

Финн не выдержал его прямого взгляда и, съёжившись, сел на место. Рука с длинными ногтями теперь дрожала ещё заметнее.

– Судя по вашим документам, вы недавно ездили в Хельсинки.

– Да, – подтвердил офицер.

– Что же думает финский народ о войне?

– Для офицера неважно, что думает народ. Народ всегда против войны.

– Почему?

– Народ не понимает наших идеалов.

– А каковы, собственно, эти ваши идеалы?

Финский офицер молчал.

– Вы знаете о катастрофе немецких и финских армий под Ленинградом? – спросил Сидоров.

Финн задумался и вдруг высказал то, что у него было на душе.

– Красная Армия воюет с немцами. Поэтому она не в силах будет воевать против нас. На два фронта у вас не хватит войск.

Он не знал, что в это самое время войска Ленинградского фронта начали мощные наступательные бои на Карельском перешейке и что войска Карельского фронта с часу на час ждали приказа о переходе в решительное наступление на Свири, на Массельском и Кестеньгском направлениях.

Финского офицера увели.

Вторым майор Сидоров допросил капрала – здоровенного рыжего финна, с длинными руками и приплюснутым носом. Вначале он механически повторял чужие слова, будто русским не прорвать их неприступные оборонительные рубежи.

«Приучили вас ходить с заткнутой глоткой», – подумал майор и из пачки найденных в чемодане офицера писем взял одно и показал капралу:

– Это не ваша жена пишет?

Капрал посмотрел на адрес, на знакомый почерк жены и побледнел.

– Прошу вас, читайте. Ваш офицер задержал это у себя, а я разрешаю.

Жена капрала в отчаянии писала, что дети голодают, хлеба нет, корову отобрали. Сестра, не выдержав позора, бросилась под поезд. Покончила с собой и дочь соседей…

Сидоров пристально следил за капралом. Бледное лицо его сделалось пепельно-серым, губы дрожали.

– Почему это у вас на родине молоденькие девушки накладывают на себя руки? – спросил Сидоров, искоса поглядывая на капрала.

– Нас обманули… нас продали… Мы насытились войной – дальше некуда… – глухо заговорил капрал.

«Так, так, – думал Сидоров, – у офицера ещё не осуществлённые мечты – скажем, захватить Советский Союз до Урала, а солдат уже сыт по горло. Понятно, с таким солдатом трудненько вам воевать, господа. Не нужна война ваша простому народу…»

В результате допросов майор Сидоров собрал значительные сведения о системе финской обороны, о живой силе и вооружении, о настроении солдат.

Пленных нужно было срочно отправить в штаб фронта.

Когда Сидоров вышел из землянки, у него от усталости рябило в глазах. На вольном воздухе он быстро пришёл в себя и зашагал по тропинке к землянкам разведчиков.

В пути ему встретился старший лейтенант Осадчий.

– Откуда?

– Заходил к радистам. Узнавал о Верещагине.

– Самолёт послали?

– Посылали, но он ничего не обнаружил.

– А почему мне не доложили о ранении Урманова? – спросил сурово Сидоров. – О таких вещах надо информировать немедленно.

– Он и от меня скрыл это. Только что узнал от Березина, – оправдывался Осадчий.

– При каких обстоятельствах его ранило?

– Представьте, один, во весь рост, пошёл навстречу целой группе финнов!.. И спас отделение Шумилина.

А финнов до одного перебили, – с нескрываемой гордостью закончил Осадчий.

– Где он сейчас?

– В своей землянке.

– Идёмте со мной.

Увидев начальника разведки с Осадчим, Урманов поднялся. Рука его висела на перевязи.

– Что с вами? – спросил Сидоров.

– Вчера немного царапнуло… – И Урманов слегка покраснел.

– Почему не сообщили своевременно старшему командиру?

– Я думал, что рана пустяковая, и так пройдёт.

– Думал, думал! – повторил майор. – Знаете, что с вами нужно сделать за то, что вы так думали?

Майор резко повернулся к нему с заложенными за спину руками.

– Да за это надо отдать вас в трибунал. Мы считаем вас здоровым, вы в любую минуту можете понадобиться. А вы…

Галим поднял голову:

– Я готов выполнять любое задание.

– С одной-то рукой? Нет, вы не готовы.

Майор сел к столу и снял фуражку, обнажив сильно поседевшую голову. Он оглядел с ног до головы вытянувшегося перед ним Урманова и продолжал задавать вопросы, не смягчая тона:

– Почему вы лично пошли на помощь отделению Шумилина? Где были ваши разведчики?

– Они уже успели переправиться через реку. А со мной остались только четверо.

– Почему не послали одного из них? Ну, что молчите? Вы что, не верили им или хотели проявить показное геройство? Говорите правду.

Урманов выдержал сверлящий, настойчивый взгляд майора. Его сдержанность немного остудила и Сидорова, приготовившегося было к разносу своего подчинённого. Взглянув на старшего лейтенанта Осадчего, Галим по выражению его лица понял, что тот умом осуждает допущенную им ошибку, но отдаёт должное его мужеству и находчивости. И это его подбодрило.

– Да, в ту минуту я больше верил себе, чем своим товарищам, – искренне признался Урманов.

Майор закурил, прислушиваясь к далёкому гудению самолёта.

– Если бы это сделал старшина Урманов, я представил бы его к ордену, – уже более спокойно заговорил Сидоров. – Но сделал это офицер Урманов. Поэтому я должен его как следует отчитать. Офицер, не верящий в своих солдат, порывающийся всё делать сам, каким бы храбрым он ни был, плохой офицер. Вы не знаете своих солдат, поэтому вы и не доверяете им. Это – во-первых. А во-вторых, жизнь офицера дорога нашей родине, и никто не имеет права рисковать ею без необходимости. – Майор встал и, подойдя к Галиму, положил руку на его плечо. – Урманов, вы ещё очень молодой офицер, только поэтому я прощаю вас на этот раз. А сейчас идите в медсанбат и покажите там свою руку. В случае надобности можете день-два полежать. Но выздоравливайте как можно скорее. Вы будете нужны.

Майор особо подчеркнул слова «будете нужны», и Галим понял, что за ними скрывается нечто серьёзное.

Сидоров с Осадчим вышли.

В медсанбат Урманов ехал верхом. Его сопровождал Гречуха.

По обеим сторонам сплошной стеной тянулся сосновый лес. Далеко на переднем крае то и дело потрескивали пулемёты, и где-то справа ухали орудия.

– Скоро финнам будет жарко, – сказал красноармеец, поглаживая гриву своего чубарого коня.

– Почему?

– Вчера во втором эшелоне я видел много «катюш», а орудиям, танкам, амфибиям и счёту нет.

– Ты кому-нибудь рассказывал об этом? – строго спросил Урманов.

– Об этом, товарищ лейтенант, сейчас все бойцы говорят. У всех в помыслах только наступление. На переднем крае пехотинцы роют полные галереи, даже орудия выкатили, чтобы бить прямой наводкой.

Урманов строго предупредил его, чтоб он молчал о том, что видел, и погнал лошадь. Справа блеснуло продолговатое озеро, слева показалась голая высота с обуглившимися деревьями.

– Подъезжаем, – сказал Гречуха.

И действительно, между большими землянками замелькали белые халаты санитаров. Вон из окна выглянула забинтованная голова молодого бойца. Из другой землянки доносится песня: наверно, патефон. Сильно запахло лекарствами.

Только Галим спешился, к нему подбежал санитар:

– Вы лейтенант Урманов?

– Я.

– Прошу за мной.

Передав уздечку Гречухе, Урманов пошёл за санитаром. «Мунира прислала», – взволнованно подумал Галим. Вот где они встретятся.

Но Урманова встретила не Мунира, а черноволосый врач с короткими усами.

– Мне насчёт вас звонил майор Сидоров, – сказал он. – Будьте добры, разденьтесь. Лиза, помогите больному.

Из другой комнаты вышла совсем молоденькая девушка и стала помогать Галиму снимать гимнастёрку.

– А это кто? – спросил Галим у девушки, когда врач ушёл в другую комнату.

– Главный хирург Александр Юрьевич Железняк.

Галим хотел было расспросить, как ему найти Муниру, но в это время раздался голос Александра Юрьевича:

– Прошу сюда.

Операционная была ничуть не хуже, чем в стационарных госпиталях. Осмотрев рану Галима, хирург покачал головой.

– Когда вас ранило?

– Вчера.

– Очень плохо поступили, что не показались сразу. Требуется немедленная операция. Иначе можете лишиться руки.

Урманов побледнел.

– Это из-за царапины?

– Да, из-за такой пустяковой раны. Вот взгляните: рука начала синеть, а это признак инфекции.

– Долго придётся лежать?

– Выздоровеете недели через две.

– Целых две недели! Нет, я и недели не могу здесь оставаться.

– Успокойтесь, лейтенант, не нервничайте. Этим вы можете только навредить себе.

– Режьте, если надо, – сказал Галим с глухим раздражением.

…Из операционной Галим вышел покачиваясь. Через санитара он приказал Гречухе возвращаться в подразделение. Он лежал на кровати с закрытыми глазами, мрачный и злой.

На улице поднялся ветер. Шумели сосны. По небу, наверно, проносились косматые тучи: солнце то скрывалось, то сияло во всю силу. И от этого в землянке то темнело, то светлело…

Урманов забылся.

…Крутая скала, окутанная туманом. Галим с Сидоровым, Верещагиным и кем-то ещё на головокружительной высоте. Галим смотрит вниз – земли не видно. Потом они, как птицы, летят по склону горы, а вокруг во мгле ночи свистят пули. Ударяясь о камни, они взбивают облачка пыли.

…По высокой, до колен, траве они проходят к командующему. Прославленный генерал вручает им ордена Красного Знамени и жмёт руки.

– Старшина Верещагин!

– Старшина Урманов!

– Спасибо, орлы.

Галим дышал часто, жарко, хотелось пить. Он чувствовал, что падает… падает… куда-то в темноту, в пропасть, и вдруг всё пропало.