Вернувшись в подразделение, Урманов направился прямо к Осадчему и доложил ему добытые сведения. Старший лейтенант выслушал его с большим вниманием и позвонил Сидорову.

– Приходите сейчас же! – приказал тот.

Осадчий с Урмановым вышли из землянки, когда утреннего подъёма ещё не было. Прохаживался только часовой с автоматом в руках и с сеткой на голове – от комаров.

Сидоров, поздоровавшись с офицерами за руку, нагнулся к разложенной на столе карте.

Галим знал, что майор ценит краткость и ясность в докладе, поэтому рассказал о ночной разведке в нескольких фразах:

– На высоте 126,5 имеется до двух взводов вражеских сил… У западного подножия высоты – дзот… На «Шпильке» ничего нет… На восточном склоне «Груши», вот здесь, – Галим показал на карте, – также имеется дзот…

Это была новая, неизвестная доселе огневая точка врага. Майор сразу оживился. Наблюдения Урманова совпадали со сведениями, добытыми другими путями.

Майор отправил Галима отдыхать.

Галим возвращался в своё подразделение по замшелой тропинке, вьющейся между мачтовыми соснами.

– Товарищ лейтенант, – окликнул его голос сзади.

Галим обернулся. Перед ним стоял широкоплечий, невысокий сержант.

– Ильяс!

Они обнялись.

– Какая встреча! – широко улыбнулся Акбулатов. – Когда сказали: вернулся Урманов, я не поверил своим ушам. «Где он?» – говорю. А мне: «Ушёл на задание». Всю ночь сегодня не спал.

– А ты, оказывается, и на войне разъезжаешь по домам отдыха, – шутя упрекнул его Галим.

– Это за успешное выполнение задания меня послал генерал, – словно оправдываясь, объяснил Акбулатов, продолжая поглядывать на Галима блестящими от радости глазами.

В этом крепком, с мужественным лицом и острым взглядом офицере мало что осталось от того Галима, который приходил лет пять назад в маленькую комнатку Ильяса решать с ним алгебраические задачи. Если бы не предупредили, Ильяс, пожалуй, не узнал бы его сразу. Но чем больше они говорили, тем явственнее Ильяс улавливал уже полузабытые черты прежнего Галима. Они были в его взгляде, в повороте головы и ещё в каких-то запомнившихся движениях.

Галим смотрел на Ильяса и также сравнивал с прежним, хотя Ильяс был в том среднем возрасте, когда человек внешне меняется медленно. Прежний Ильяс чувствовался в его весёлой улыбке, в неистребимой бодрости; новое проступало в глубоких складках вдоль крыльев носа, в шраме на правом виске, в появившихся седых волосках и, главное, в той особой черте характера, что развивается в разведчике в связи с его опасной службой: быть всегда и ко всему готовым, даже тогда, когда нет опасности.

До завтрака оставался почти целый час свободного времени. Акбулатов сбегал за своей «саратовской» тальянкой. Он не расставался с ней с начала войны.

– Вспомним старину! – сказал он Галиму, и его огрубевшие короткие пальцы побежали по истёртым клавишам. Вот, как первый ветерок, слабая, ещё неясная трель, вот серебряный звон колокольчиков. И пошла, пошла знакомая мелодия, впитанная сердцем вместе с материнским молоком.

Галим невольно огляделся по сторонам. Кругом обступили мачтовые сосны, а внизу сквозь зелень мелькала гладь голубого озера. Словно вторя тальянке, куковала невидимая кукушка. Казалось, где-то совсем рядом медленно и величаво течёт родная Волга и под заветной рябиной парень целует девушку; всплывал тихий городок Мензелинск с черёмухой и вишней за домом, с многоголосым шумом сабантуя.

Ни Акбулатов, ни Урманов не заметили, как шагах в десяти от них начали собираться бойцы. Первым прибежал Галяви Джаббаров, потом трое из хозвзвода и двое из миномётной роты – рослый сержант и маленький горбоносый ефрейтор. Запыхавшись, примчался связист с катушкой. Все оставались на ногах, лишь связист присел на корточки, вытирая пот со лба. Правая его рука была обезображена – без двух пальцев. Он то и дело поглядывал на свою руку, и улыбка с его широкого загорелого лица мгновенно исчезала. Но через несколько секунд, забывшись, он снова улыбался и шёпотом говорил товарищам:

– Мотив Шугуры… Минзаля… А это вроде новый мотив, слышу впервые…

Это был тот самый Шагиев, который на Волховском фронте рассказывал Ляле, как он женился. В дивизию Ильдарского он попал после ранения, из запасного батальона. Он был ранен довольно тяжело, но не это огорчало его. Когда Шагиев начал выздоравливать, он забирался со своей гармонью куда-нибудь подальше, где никто его не мог видеть, и пробовал играть. Но гармонь издавала лишь жалкие, несвязные звуки. Сердце Шагиева обливалось кровью, весёлый ефрейтор даже плакал. И всё же вначале у него была хоть искорка надежды, он ещё мечтал тренировкой вернуть уцелевшим пальцам прежнюю гибкость. Но проходили дни, а тренировка ничего не давала. Наконец, убедившись в том, что надежда потеряна навсегда, он подарил свою гармонь одному бойцу:

– Смотри, браток, береги её. Она золотая!

С тех пор он не мог оставаться равнодушным к чужой игре. Где бы ни зазвучала гармонь, он обязательно прибежит и послушает. Его тонкий слух ещё издали улавливал, на какой гармонике играют. Родные мелодии, которые на фронте звучали редко, его особенно волновали.

Как только Акбулатов перестал играть, к нему подскочил Шагиев:

– Сыграй, якташ, пожалуйста, ещё разок. Очень прошу. Пожалуйста. Я сам был хорошим гармонистом, да вот рука…

Бойцы-татары подошли ближе.

– Садитесь, садитесь, – пригласил Галим.

Акбулатов заиграл родные мотивы, на которые был большой мастер. Шагиев то и дело вздыхал:

– За сердце берёт, братцы! Давай, якташ, плясовую! – и, вскочив на ноги, пошёл вкруговую, вместо платка помахивая широкими листьями папоротника. Навстречу ему поплыл Джаббаров.

– Айт шуны! – подзадоривали остальные, хлопая в ладоши.

Круг всё ширился, выходили новые танцоры…

Поздно вечером, когда Галим укладывался спать, Акбулатов, как бы между прочим, сказал ему, что в пяти километрах отсюда, в медсанбате, он видел Муниру.

– Муниру? – переспросил Галим и так сильно сжал локоть Акбулатова, что тот даже крякнул от боли.

Галиму трудно было поверить, что Мунира была всего в пяти километрах отсюда. Сердце его учащённо забилось от предстоящей встречи. Во сне он видел Муниру. Будто война кончилась и они плывут на пароходе по Волге. На Мунире белое платье. Голова повязана прозрачным шарфом, и ветер треплет его концы…

Когда Галим проснулся, Верещагин собирал вещи.

– Хорошо спалось? – спросил Верещагин.

– Здорово. А ты… куда?

– На задание.

Галим сразу вскочил.

– Иди умойся. Через пятнадцать минут нас вызывает Осадчий.

Когда Галим вошёл в землянку, Верещагин сдавал на хранение свои вещи старшине роты.

– Если тронетесь до нашего возвращения, смотри ничего не потеряй, береги. Ответишь головой. Здесь флотское обмундирование. Понял?

Старший лейтенант встретил своих офицеров, поглядывая на часы. Он пожурил их за то, что они опоздали на две минуты. Потом спросил, всё ли готово у Верещагина. Тот ответил: «Да».

– В путь выйдете точно в назначенный срок.

– Слушаю.

– А вы, товарищ лейтенант, – сказал Осадчий, обращаясь к Урманову, – ни одного человека из своего подразделения никуда не отпускайте. И сами никуда не отлучайтесь. Можете понадобиться в любую минуту.

Вспомнив о Мунире, Урманов вздохнул.

А в это время, сидя под сосной за столом из необструганных досок, Ильяс Акбулатов писал открытку:

«Дорогая моя Надюша!

Тороплюсь. Скоро уйдём в путь-дорожку. Напишу подробнее, когда вернусь. За меня не беспокойся. Ты меня жди, жди уверенно.

Твой Ильяс,

1944 год, 4 июня».

Поднялся ветер. Сосны закачались, зашумели. Прямо в лицо Ильясу брызнули капли дождя. Сощурив большие глаза, он посмотрел на тёмно-серые тучи, которые тяжело плыли над головой.

«Хороший день для разведки», – подумал Акбулатов и, опустив письмо в ящик, прибитый к стволу сосны, заторопился в землянку.

Разведчики, отобранные Верещагиным для этой операции, уже укладывали продукты в походные мешки.

– Ну как, готовы? – Акбулатов обращался ко всем.

– В поход готовы, жолдаш командир, – ответил за всех Каербеков, молодой горячий казах, с зорким глазом и очень тонким слухом, гонявший тучные колхозные стада в Кар-Каралинской степи.

Акбулатов начал проверять мешки. Он требовал, чтобы укладка была образцовая, чтобы ничто не гремело и снаряжение было подогнано, как он выражался, на все сто. Без этого разведчик, который в тылу врага должен двигаться бесплотной тенью, не может выходить на задание.

В землянку вошли закутанные в плащ-палатки Верещагин с Урмановым. Бойцы, сидевшие на нарах, встали.

– Ну и дождь, словно небо прохудилось, – сказал Верещагин, снимая и вешая плащ-палатку на гвоздь у печки.

Акбулатов доложил, что бойцы, назначенные на задание, готовы, что продуктов хватит на семь суток.

– Сейчас веди бойцов в баню, – распорядился Верещагин. – Когда вернётесь оттуда, выдай по сто граммов. Поплотнее поесть – и спать. Ровно в три ноль-ноль выходим.

Бойцы, лёжа на полке, с удовольствием парились душистыми берёзовыми вениками.

– Поддать ещё? – спросил Акбулатов.

– Не надо, не надо! – закричали с полка.

Акбулатов помочил в горячей воде свежий веник, положил его на раскалённые камни и, вымыв голову горячей водой, залез на полок.

– Э-э, разве это жара? – крикнул он, махая над головой веником. – Эй, Ланов, поддай пару, поживее!

Стройный, чернобровый, спокойный Сергей Ланов с ушатом пошёл к печке.

– Эй, эй! Холодная вода не годится, давай горячую! – требовал Акбулатов.

Ланов с размаху вылил шайку кипятку на раскалённые камни. Оттуда с шипением вырвались клубы пара. Все, кроме Ильяса, окатились с полка. Акбулатов, растянувшись, хлестал себя веником, приговаривая от удовольствия:

– Ай-ай! Аля-ля! Мамочки!

Потом сошёл с полка, вылил на себя две шайки холодной воды, повязал голову мокрым полотенцем, на руки надел припрятанные за печкой старые рукавицы, потому что руки не выдерживали жары, когда он нахлёстывал себя веником, крякнул и опять полез наверх.

– Товарищ старший сержант, сгоришь ведь! – кричали ему.

А он понукал Ланова ещё «поддать пару».

Когда наконец Акбулатов сошёл с полка, тело его было пунцово-красным. Выскочив из бани, он с разбегу нырнул в озеро.

– Товарищ старший сержант, что ты делаешь? Ведь можешь простыть, голова! – ругал его Березин.

– Не бойся, такое купанье как раз выгонит любую простуду, – уверенно крикнул Ильяс, продолжая плыть саженками.

Из бани Акбулатов зашёл к Урманову поделиться только что полученной новостью: на заводе в Казани приступили к сборке опытного самоходного комбайна. Главный инженер ещё раньше писал Акбулатову, просил его чертежи-наброски, сделанные с Николаем Егоровым до войны. Ильяс тут же, письмом, поручил Наде, чтобы она все чертежи отнесла на завод. Сегодня главный инженер сообщил, что в их чертежах конструкторы нашли много ценного.

– Ты понимаешь, что это значит: пушки продолжают стрелять, а завод уже приступил к сборке комбайна! – Ильяс всё более оживлялся. – Значит, скоро опять заживём мирной жизнью! У меня так и зачесались руки по напильникам! Поверишь, как-то даже во сне увидел свой штангенциркуль. Сначала мне показалось, что он немножко заржавел. Проверил – блестит!

Незаметно Ильяс перешёл к рассказу о своей Надюше, показал её фото. Урманов не сразу узнал её.

– Да, сильно изменилась! – вырвалось у него.

– Им тоже нелегко, работают по две смены, не уходя с завода.

Глядя на фото, Галим вспомнил Муниру, Лялю, Хаджар. Хаджар уже нет, давно не даёт весточки Ляля… Не будь войны, не вторгнись к нам фашисты, девушки были бы вместе и время не изменило бы так быстро и безжалостно эти юные лица.

– А это что за карточка? – вздохнув, спросил Галим у Акбулатова, увидев в руках Ильяса ещё фото.

Ильяс дал ему снимок.

С карточки смотрела девушка с разметавшимися волосами. На шее у неё висела дощечка с надписью «Партизанка». Девушка была измучена, но взгляд её горел ненавистью к насильникам. Под правым глазом виднелась родинка, похожая на божью коровку. Около девушки вытянулся финский офицер с тонкой талией: одну руку он заложил за спину, в другой держал дымящуюся папиросу.

– Откуда у тебя это? – Галим старался скрыть невольно охватившее его волнение.

– Зимой мы приволокли тут одного «языка». У него в кармане лежала целая пачка таких карточек. Одну я попросил у майора…

В это время вошёл Верещагин.

– Старший сержант, ты почему не отдыхаешь?

– Сейчас иду, товарищ младший лейтенант. Заходил проведать товарища.

– Отдыхай, отдыхай.

Акбулатов вышел. Галим показал Верещагину снимок.

– Знакома?

– Ещё бы… Лида.

Верещагин достал из нагрудного кармана такую же карточку.

– У многих из нас есть этот снимок. Все мы поклялись отомстить за неё. У разведчика не должно быть никаких бумаг, когда он идёт в разведку. Но я всё-таки ношу этот снимок с собой.

– Ты ничего не знаешь о её судьбе?

– Пленный капрал рассказывал, что эти фотоснимки попали к нему от офицера, для раздачи солдатам. Шюцкоровцы такие же садисты, как и гитлеровцы, любят сниматься со своими жертвами и цинично бахвалиться этим. У одного финна мы нашли снимок почище этой карточки. Там этот самый финн стоял с черепом человека в руке. А на обороте было написано: «Голова Ивана. Свадебный подарок Лотте». Изверги!

Ночью группа Верещагина ушла. Осадчий с Урмановым проводили их до перекрёстка дорог. Пожав на прощание руку, Акбулатов торопливо сказал Галиму:

– Ну, пожелай нам успеха, брат. В случае чего, напиши Наде. Мунире передай привет. Документы мои у старшины, а партбилет у парторга.