Перед замаскированной зелёным шатром молодых елей землянкой стоял стройный офицер с красивым, чуть продолговатым лицом. Очевидно, он много работал в помещении и вышел подышать на вольный воздух. Лёгкий ветерок пошевеливал кудри на его крутом лбу.

Обрывки туч закрыли солнце. Но вот они пронеслись, и солнечные лучи заиграли на орденах и посеребренных ножнах кинжала.

Неподалёку послышался возглас:

– Эй, доктор, ходи сюда!

Старший лейтенант Осадчий обернулся на голос. У пирамиды из еловых веток стоял с разобранным автоматом в руке коренастый ефрейтор Галяви Джаббаров. Он окликал проходившего мимо санитара Василия Березина.

Джаббаров попал в разведку совсем недавно. Вернее, он сам пришёл к Сидорову, попросился в разведчики.

После второго, более громкого оклика Березин остановился.

– Что-то меня бросает то в жар, то в холод. – Говоря это, Джаббаров, зажмурив один глаз, продолжал рассматривать на солнце ствол автомата. – Кажется, температура поднялась.

– Дай-ка руку, – сказал большелобый, с покатыми плечами Березин.

Он сосчитал пульс и погрозил пальцем:

– Балабол.

Джаббаров рассмеялся:

– Ой, Березин, неужели твоё сердце обросло мхом, как у заграничного капиталиста? Почему не скажешь солдату тёплого слова?

– Я тебе не девушка говорить тёплые слова. Занимайся своим делом, балабол.

– Ладно уж, не сердись. Когда баня будет?

– Через два дня.

Молчаливый и несколько резковатый санитар Березин по характеру был прямой противоположностью Джаббарову. На его широком рябом лице редко появлялась улыбка, а желтоватые прищуренные глаза смотрели угрюмо. Березин был любитель читать книги, газеты, но юмора не терпел. Даже фронтовой раёшник его раздражал: «Фома Смыслов – мужик ничего, только языком много молотит». Солдат он был исключительно выносливый. Не было случая, чтобы этот большой отваги, сердечный человек не вытащил раненого разведчика из-под огня или оставил кого из них во время далёких заходов в тыл противника. Приходилось и по десятку километров тащить на себе раненых через болота и топи, но когда обезумевший от боли солдат умолял: «Застрели лучше, Вася!» – Березин ворчливо успокаивал: «Успеешь ещё помереть, балабол!»

За пирамидой из еловых веток Березина остановил молодой лейтенант:

– Товарищ младший сержант, где командир разведки?

– Вон… – сухо начал Березин, указывая в сторону землянки, и вдруг открыл рот, точно ему не хватило воздуха.

– Здорово, Березин. Не узнал?

– Старшина… Товарищ лейтенант Урманов, ты ли это? – Березин долго тряс руку Урманова.

С его широкого лица исчезла угрюмость.

– Не забыл нас? Откуда? Как здоровье? Уж дай пойду обрадую младшего лейтенанта Верещагина. Больно он скучал по тебе.

– Ну-ну, иди, – приветливо улыбнулся Урманов.

Майор Сидоров уже успел по телефону известить Осадчего. Они представились друг другу. Осадчий принял Урманова очень радушно.

В землянке было светло и просторно. Стены и потолок облицованы белыми дранками. Осадчий рассказывал о разведчиках, когда шаткая дверь распахнулась настежь и на пороге вырос огромный Верещагин.

– Братишка! – крикнул он громовым голосом и схватил Урманова в охапку.

Осадчий дружелюбно наблюдал за встречей не помнящих себя от радости друзей.

– Товарищ старший лейтенант, вы простите уж нас, – повернулся Верещагин к Осадчему. – Мы с ним ещё на подводной лодке плавали.

Узнав, что Урманов назначен командиром подразделения, Верещагин ещё больше обрадовался:

– Значит, опять вместе? Хорошо.

Осадчий послал ординарца с приказом выстроить разведчиков тут же, перед землянкой.

– Смирно! Равнение направо! – скомандовал старший сержант с короткими рыжеватыми усами – вся грудь у него была в орденах – и побежал к приближающимся офицерам. – Товарищ старший лейтенант, разведчики выстроены по вашему приказанию. Докладывает старший сержант Шумилин.

– Вольно.

Шумилин повторил ясным, звонким голосом:

– Воль-но!

Осадчий представил Урманова бойцам, коротко рассказав о нём, – кроме Виктора Шумилина и санитара Березина, народ был всё новый.

Правофланговый Шумилин не сводил горячих глаз с Урманова, пока тот стоял рядом со старшим лейтенантом. И когда они пошли к строю, чтобы познакомиться с каждым разведчиком в отдельности, Шумилину неудержимо захотелось выбежать навстречу и расцеловать друга. Но то, что он был в строю, и то, что Галим Урманов уже стал его командиром, связывало его. Мелькнуло сомнение: «Может, ему будет неудобно?.. Ведь он уже офицер…»

По манере держать себя перед строем – Урманов стоял свободно, немного ослабив левую ногу и заложив руки назад, – и по тому, как он вглядывался в лицо каждого бойца, Шумилин понял, что Галим уже не тот старшина, с которым они расстались более года назад на волховской земле. Но когда Урманов подошёл ближе и Шумилин увидел его по-прежнему пытливые глаза, он сразу почувствовал, что Урманов не забыл дружбы. Они крепко пожали друг другу руки.

Прошло порядочно времени, прежде чем Урманов принял подразделение, познакомился с людьми.

Шумилин немного посвежел и, кажется, стал чуть полнее. Из писем Галим знал, что он одновременно является парторгом подразделения. В душе Галим был рад, что его помощником будет такой обстрелянный, боевой воин, как Шумилин.

Командир первого отделения старший сержант Федот Прокофьев, широкоплечий, белобровый, оставил у Урманова смутное, неясное впечатление. Таких людей трудно оценить с первого взгляда. Он сказал, что работал до армии в Сибири старателем.

Красноармеец Пётр Ликкеев, смотревший чуть исподлобья, показался Урманову живым и ловким. Узнав, что он карел и хорошо знает по-фински, Галим подумал:

«В разведке такие ребята полезны».

Самым молодым и самым «учёным» среди разведчиков был младший сержант Саша Касаткин, понравившийся Галиму сразу.

– Наш агитатор и редактор, – представил его Осадчий, – студент.

Сорокалетний рыжеусый ефрейтор Степан Дудин был очень тихим человеком. У этого деревенского гончара, исконного жителя Карелии, вся семья осталась в руках белофиннов.

«Ему бы, пожалуй, в обозе хорошо служить», – подумал Галим.

О ефрейторе Галяви Джаббарове Осадчий отозвался с неожиданной улыбкой:

– Это наш политик и дипломат.

На вопрос Урманова, откуда он родом, Джаббаров ответил с гордостью:

– Из самого передового колхоза Татарстана. Бригадир полеводческой бригады. А вы не узнаёте меня, товарищ лейтенант?

Галим внимательно посмотрел на него, но так и не мог вспомнить, где же он видел это смуглое лицо с лукавыми, смеющимися глазами.

– Заполярье помните?

– Заполярье?.. А-а… вспомнил. – И сразу у Галима возникло перед глазами Петсамское шоссе и боец, который кормил своего навьюченного коня из каски и пел песню, а потом рассказал притчу о портном и волке. – Так ты тот самый Галяви Джаббаров? – удивился Урманов. – Из ездовых в разведчики? И как изменился! Прямо помолодел как будто!

– Время такое, товарищ лейтенант. Нынче уже сорок четвёртый год!

Замыкающим в строю был красноармеец Гречуха. Урманов подумал, что это совсем молодой человек, но приблизившись, увидел около глаз мелкие морщинки. На вопрос, кем был до войны, тот ответил коротко:

– Тамбовский колхозник.

Верещагин терпеливо ждал, когда Урманов освободится. Наконец Галим подошёл к нему. Они спустились к озеру за землянками и легли на блёклый мягкий мох.

Опёршись на локоть, Верещагин отгонял веткой вереска тучи звеневших над головой комаров.

Прежде чем рассказать что-либо о себе, Урманов спросил, почему же он не видит Ломидзе.

– Скоро сломя голову прибежит. Наверное, ещё не знает, – сказал Верещагин. – Их землянка в стороне. Он у нас радистом стал, курсы окончил.

– Он ведь и на корабле этим интересовался.

– И до службы по этой линии работал. В общем, мастер из него получился. Ну ладно. Сам увидишь. Ты скажи, из моряков никого не встречал?

– Знакомых не встречал. Правда, слышал, поговаривают, есть приказ о возвращении моряков на корабли. Но какие же мы с тобой моряки?

– Да, теперь мы сыновья «царицы полей». Эх, а я не прочь бы подышать морским воздухом! – Верещагин закрыл глаза ладонью, лёг на спину. И так лежал некоторое время, не шевелясь, с плотно зажмуренными глазами, – Получил я письмо от Краснова и Шалденко. Все утешают и обнадёживают, – сказал он, помолчав.

Вдруг Верещагин улыбнулся:

– А как твоя девушка?

– В последнем письме писала, что вышла из госпиталя. А нового адреса пока не прислала, – сказал Урманов полушутливым тоном. Но Верещагин отнёсся к этому серьёзно.

– Хорошо, когда есть кто-нибудь, с кем можно разделить свои мысли. А я теперь, брат, совсем один…

– Никакой весточки?

– Оттуда, братец мой, вести не приходят.

После того как Новороссийск был очищен от немцев, Верещагин получил известие, что из его семьи никого не осталось в живых.

– А почему ты скрыл от меня, что получил офицерское звание? Давно это произошло? – переменил Урманов разговор.

– Да неужели не написал? – искренне удивился Верещагин. – Дали после Новгорода. Я командовал там ротой… Были дела.

– Ну а здесь как?

– Здесь пока тихо, но скоро поднимется шторм. Это сегодня что-то вроде праздника, а так всё время на заданиях. Я износил четыре гимнастёрки, ползая на животе. Кстати, ты не знаешь такого – Ильяса Акбулатова?

– Ильяса Акбулатова? Откуда?

– Из Казани. Он всё время про тебя спрашивал.

– Среднего роста, широкоплечий… дотошный такой?..

– Точно.

Лицо Галима прояснилось.

– Знаю. Где же он?

– Сейчас в доме отдыха. Вернётся через два дня.

– Давно он у нас?

– Прибыл с пополнением, когда из нашей бригады создавали дивизию.

На тропинке показался красноармеец.

– Товарищ лейтенант, – обратился он к Урманову, – вас старший лейтенант вызывает.

– Сейчас приду.

Галим встал и заправил гимнастёрку. Поднялся и Верещагин. Они пошли по тропинке.

– Если будем ночевать «дома», устроим небольшую вечеринку? – предложил Верещагин.

Кивнув в знак согласия головой, Галим приоткрыл дверь землянки и попросил разрешения войти.

– Входите, – ответил мягкий голос старшего лейтенанта.

Неторопливым движением Осадчий достал из планшета карту, расстелил её на столе. Галим подвинулся поближе к карте и приготовился слушать. Но Осадчий не торопился начинать. Он не спеша вытащил из кармана брюк трубку с гнутым мундштуком и сунул её в рот. Потом так же спокойно прикурил. «Испытывает», – подумал Урманов. При первой встрече Осадчий произвёл на него хорошее впечатление, но то, что сейчас он тянул, Урманову не понравилось. «Ну, теперь начнёт справляться о здоровье».

Вынув изо рта трубку, Осадчий показал на карту:

– Кажется, вам эти места незнакомы? Где вы раньше воевали?

– В Заполярье, потом на Волховском.

– Я немного познакомлю вас с нашим участком… – сказал он, раскурив трубку.

Большую, почти сплошь покрытую зелёной краской карту рассекала тоненькая голубая линия реки.

– Здесь, на рубеже Свири, ещё в тысяча девятьсот сорок первом году были остановлены немецко-фашистские войска. Им удалось форсировать Свирь только южнее Лодейного Поля и захватить Свирьстрой, Подпорожье и Вознесенье, районные центры Ленинградской области. Когда под Ленинградом и Новгородом были разгромлены значительные группировки немцев, белофинны начали интенсивно укреплять здесь свои позиции, расположенные между озёрами, скалами и болотами. Вдоль Свири они выкопали глубокие траншеи и противотанковые рвы, протянули колючую проволоку, создали дзоты, бронеколпаки, заложили мины в десять-двенадцать рядов.

Финны рассчитывают спрятаться за этими мощными укреплениями. Ведя переговоры с Советским правительством о временном перемирии, они хотели выиграть время. Под различными предлогами они отклонили советские условия. Теперь пусть пеняют на себя. На войне разговорами не занимаются. Понятно? – сказал Осадчий, дымя трубкой.

– Понятно.

– Так вот, на этом участке нам предстоит уточнить систему обороны противника. Говорю «уточнить», потому что многое нам уже известно. Это дело, лейтенант, я поручаю вам. Как стемнеет, вы переправитесь вот на этот островок и весь день будете вести наблюдение. Ночью вернётесь. В помощь возьмёте сержанта Прокофьева. Он бывал уже там. Есть ко мне вопросы? Нет. Тогда идите готовьтесь. Желаю успеха.

За дверью землянки его ждал Верещагин.

– Ну? – спросил он коротко.

– Задание.

– Так я и знал. Расстроилась наша вечеринка.

– Организуем ещё! – выходя из-за деревьев, весело крикнул Ломидзе. Высокий, красивый, с чёрными короткими усами и блестящими чёрными глазами, он остановился в двух шагах, склонив голову чуть набок, радостно улыбаясь. Вся его грудь была в орденах и медалях.

Галим посмотрел на него с восхищением – хорошо воевал моряк! – потом широко раскрыл руки:

– Гога! Друг!

Ломидзе стремительно бросился в его объятья. А Верещагин смотрел, как они, хлопая друг друга руками по спине, целовались. «Ну точно родные братья!»

Когда сумеречный полумрак короткой карельской ночи спустился на землю, Урманов с Прокофьевым были уже на берегу озера. С большими предосторожностями они сошли по обрыву и сели в спрятанную в камышах лодку. Прокофьев оттолкнулся веслом от берега и стал беззвучно грести.

Озеро мутно блестело. Всё вокруг было объято глубокой тишиной, какая бывает только около воды. Веял мягкий, прохладный ветер. Изредка за островом потрескивали автоматы.

Доехав до островка, они прислушались. Потом спрятали лодку в камыши и пошли в глубь островка. Они ползли, прислушиваясь к малейшему шороху. Здесь не было вражеских подразделений, но сюда частенько наведывались их разведчики. Поэтому малейшая неосторожность могла погубить всё дело.

В лесной чаще было темнее, чем на озере, но краски в небе быстро светлели, короткая ночь шла на убыль.

В жёлто-зелёных маскировочных халатах, с султанами, сплетёнными из мокрой травы и веток и приделанными к кожухам автоматов, разведчики ничем не выделялись из окружающей их лесной зелени. Взобравшись на вершину поросшего мхом холма, они кинжалами вырезали дёрн и искусно укрылись одеялами из мха.

У подножия холма блестела река шириной метров в тридцать-сорок. На том берегу – ровная поверхность болота, покрытая рыжеватым мхом, а дальше – высота «Шайтанка». Неизвестно, кто и когда её так прозвал, но «Шайтанку» знали все.

Высота была покрыта когда-то сосновым бором; сейчас там торчали лишь одинокие, чудом уцелевшие от артиллерийского огня сосны, между которыми стояло несколько одноэтажных домиков. Вокруг домиков было пустынно, ни живой души.

Лишь через несколько часов в этих по виду мёртвых домах обозначились слабые признаки жизни.

«4 часа 00 минут. На возвышенности возле сосны со сломанной верхушкой появился офицер высокого роста, ушёл в дом с жестяным коньком на крыше», – записал Галим в блокнот.

Движение на «Шайтанке» опять замерло. И сколько Галим ни водил биноклем из стороны в сторону, ничего достойного быть отмеченным в блокноте не происходило. Прошёл час, другой. Хотя тяжёлая, опасная служба разведчика научила его терпеливости, он в душе даже выругался от скуки.

Наконец, после долгого ожидания, Галим опять записал:

«6 часов 51 минута. К дому с тремя окнами подъехала телега. Два солдата внесли в дом мешок не то с мукой, не то с крупой.

Через некоторое время два финских солдата вышли из дома и уехали».

Галим запомнил, что лошадь была рыжей масти, один из солдат был немного сутулый, а другой прихрамывал.

Прошло ещё десять минут. Карандаш Галима задвигался торопливо.

«7 часов 00 минут. На крыльце дома с жестяным коньком показался тот же высокий офицер. Покурил, потом опять вошёл в дом».

В девять часов пятнадцать минут всё в тот же дом с коньком на крыше вошёл среднего роста офицер и за ним – два солдата с термосами. В девять часов двадцать минут два солдата чистили ручной пулемёт на дворе того же дома. Галим записал и это.

Разведчики вылезли из-под дёрна. Неудержимо хотелось курить, но курить нельзя было: запах табачного дыма разносится далеко.

Разведчики спустились с холма и в густой чащобе подкрепились. Потом Урманов решил обследовать западный склон «Шайтанки».

Пройдя метров семьсот, они вышли к скале. Подножие и бока высокой и совершенно голой скалы были завалены крупным галечником, кое-где нависали неизвестно на чём державшиеся огромные камни. Казалось, подует ветерок – и камни покатятся со страшным грохотом.

Вровень с берегами тянулась серебристая лента реки. Разведчики залегли среди камней. На той стороне между высотами «Шайтанка» и «Груша» видна была широкая долина, усеянная мелкими кустами. Кое-где торчали телеграфными столбами высохшие деревья.

Галим принялся изучать жёлтый склон «Шайтанки». Острый его глаз остановился здесь не случайно. С чего мог пожелтеть этот склон, когда кругом всё было зелено? Отбросив маловероятные предположения, Урманов остановился на мысли, что когда-то финны маскировали свои свежие окопы и брустверы траншей зелёным дёрном. А дёрн, естественно, желтеет быстрее, потому что корни трав отрезаны от питающей их земли.

Урманов наблюдал несколько часов, не отрывая глаз от бинокля. На склоне по-прежнему было мертвенно пусто. Урманов сделал всего лишь одну незначительную запись: «Два песчаных холмика, пять ёлочек, рядом – три пня…»

Он стал пересчитывать столько раз сосчитанные холмики и чуть не вскрикнул: один холмик куда-то исчез. Тыльной стороной руки Галим вытер лоб и облегчённо вздохнул. Теперь всё прояснилось: в кочкарнике прячутся либо наблюдатели, либо снайперы врага.

Вскоре сержант засвистел по-соловьиному, и Галим увидел, как из-за кочки змеёй выполз финн. Через пять минут на его место подполз другой.

Приближался час подведения итогов всем наблюдениям. «Финны днём не решаются открывать амбразуру дзота. Поэтому наблюдают из-за кочек», – подумал Галим.

Неподтверждённые данные для разведчика ничто. Галим привстал и пальцем подозвал к себе Прокофьева. Тот спустился к нему, и Галим прошептал:

– Теперь поползём, понаблюдаем за «Шпилькой». Сюда вернёмся ночью. А пока нам здесь нечего делать.

Около родничка они поели, поглубже зарыли пустые консервные банки, Прокофьев даже подправил помятую траву. Оглядевшись, пошли дальше.

«Опытный разведчик!» – подумал о Прокофьеве Урманов.

Вскоре они поднимались на нужную высотку.

Галим, приказав Прокофьеву оставаться на месте, сам с кошачьей ловкостью забрался на сосну с густой ветвистой кроной.

Слева и справа блестело озеро, а впереди, за рекой, минаретом уходила ввысь «Шпилька». Подножие горы, обтянутое, как обручами, рядами колючей проволоки, перерезали зигзагообразные линии траншей, с брустверами, покрытыми жёлтым мхом. В глубине обороны прилепились на склоне два деревянных дома метрах в ста-ста пятидесяти один от другого. Галим сразу усомнился, что в этих домах могут жить, – уж очень хороший ориентир представляли они для наших артиллеристов, стереть их с лица земли было бы минутным делом.

Вдруг из трубы дома, что был поправее, повалил густой дым.

«С ума, что ли, они сошли?» Галим встревожился, не испортили бы артиллеристы ему дело, открыв сгоряча огонь по этому дыму. На мгновение ему даже послышался свист летящих из-за леса снарядов. Но артиллеристы не стреляли.

А дым из трубы всё валил и валил. Вокруг было пустынно: хоть бы кто-нибудь вышел на крыльцо. Через некоторое время дым начал утихать; теперь из трубы вилась еле заметная синяя струйка.

Галим слез с дерева.

– Ну, что там? – спросил Прокофьев.

– Печи вздумали топить.

– А они всегда так делают.

– Почему?

– Хитрят, не иначе.

– Ясно, что хитрят. Но вы не пытались узнать, в чём их хитрость?

– Пытаться-то пытались, – сказал Прокофьев, – да толку не добились.

– А наша артиллерия по этому дыму бьёт?

– Вроде нет.

– Так вот, финны хотят заманить наших артиллеристов и засечь наши огневые точки.

Они снова вернулись на скалу. По дороге Галим размышлял: «Ночью обычно вражеские солдаты открывают амбразуры дзотов, а сами сидят внутри. А утром амбразуры опять закрывают. Хорошо бы уловить этот момент».

Приложив бинокль к глазам, Галим стал вглядываться в холмики, смутно виднеющиеся в предутренних сумерках. Вдруг ему показалось, что на одном из холмиков мелькнула ровная чёрная линия. Урманов закрыл и открыл глаза, но узкая линия не пропадала и, по мере того как светало, становилась всё резче и резче.

– Амбразура, – шепнул Урманов.

– Я тоже вижу, – подтвердил Прокофьев.

Вскоре линию закрыли словно покрывалом блёкло-жёлтого цвета, и на склоне горы остался лишь неприметный песчаный холмик.

– Ну, теперь можно и вернуться, – сказал Урманов. Они торопливо стали спускаться к берегу, к своей лодке.