Войска Ленинградского фронта уже заняли главный узел сопротивления немцев на пути встречи обоих фронтов – город Шлиссельбург – и почти вплотную подошли к Пятому рабочему посёлку. Освободив все промежуточные посёлки и железнодорожные станции, вышли к подступам Пятого рабочего посёлка и войска Волховского фронта. Немцы, видя угрозу окружения, приготовились любой ценой удержать этот узкий коридор, связывающий шлиссельбургскую группировку с синявинской. Собрав в нём немалые силы из остатков разгромленных дивизий и подтянув резервы, немцы, пустив в ход всю свою технику, оказывали здесь ожесточённое сопротивление. Но теперь не существовало силы, которая могла бы остановить стремительный натиск советских бойцов, уже предчувствовавших, что историческая встреча двух фронтов неминуемо произойдёт где-то в районе Пятого посёлка.

По мере того, как сокращалось расстояние между фронтами, темп и мощь наших ударов нарастали. Неудержимым потоком двигались наши войска, артиллерия, танки. Бой не умолкал ни днём, ни ночью. От орудийных залпов качались, будто во время бури, столетние сосны, тряслась как в лихорадке земля.

Теперь уже в бой были введены все основные силы. И они всё крепче и крепче захватывали гитлеровцев в гигантские тиски, которые сжимала невидимая, но твёрдая рука.

«Раненый зверь кидается навстречу своей смерти», – говорит старая пословица. С ожесточением обречённых бросались гитлеровцы в контратаки, но неизменно гибли под ударами советских войск.

Волховский фронт немцы прозвали коричнево-зелёным фронтом, намекая на обилие лесов и торфяных болот. Фашистское командование придумало специальную украшенную резьбой палку, которой собиралось награждать своих отличившихся солдат на Волховском фронте. При виде человека с такой палкой всякий немец в Берлине или в любом другом городе должен был бы встать и поклониться ему, как солдату, который воевал на самом трудном участке фронта и не знал поражения. Но заслужить её так никому и не пришлось.

Немцы считали свои позиции на Волхове неприступными. Однако Красная Армия буквально за несколько дней прорвала эту закованную в железобетон линию и теперь победно приближалась к своему славному финишу.

В те исторические дни ощущение неиссякаемой силы переполняло каждого командира, каждого бойца Красной Армии. Под ураганным огнём, по сплошному бездорожью, по глубокому волховскому снегу, сквозь болота и буреломы шли они к заветной цели. От страшного мороза прерывалось дыхание, слипались ресницы, коченели пальцы. Шапки и тёплые шерстяные шлемы индевели. Промёрзшие полы шинелей ломались, как тонкие доски.

– Вперёд, на Запад! – Этот клич, рождённый освободительной войной, повторяли тысячи бойцов и командиров. Этот клич вставал с фанерных плакатов на обочинах асфальтовых шоссе, с узких дощатых указок, прибитых прямо к стволам деревьев на тесных ухабистых просёлках.

Полковник Ильдарский, в белом полушубке и меховой шапке, стоял на перекрёстке лесной дороги и, пропуская свои батальоны, также чувствовал эту живительную силу и потому требовал одного:

– Вперёд, вперёд!

Головным шёл батальон Ростова, тоже не устававшего повторять это бодрящее слово:

– Вперёд!

Завершающей задачей бригады было сильным броском выйти к Пятому посёлку и совместно с другими частями взять этот последний опорный пункт немцев на атакуемом участке.

Двигались на лыжах. Возбуждённый, раскрасневшийся Ростов то и дело сворачивал с лыжни в сторону к лесу, чтобы посмотреть на своих бойцов, и, убедившись, что никто не отстаёт, опять сливался с колонной. Душа в нём играла, и, вероятно, поэтому в памяти всплывали лишь приятные, весёлые события. То вспоминалось футбольное поле, где он долгое время был тренером, то весёлые комсомольские субботники, то какой-нибудь смешной эпизод из фронтовой жизни. Вот хоть бы вчера. Вызвали его к командиру бригады. Он явился в солдатской стёганой телогрейке и брюках, в белом маскировочном халате. Красовский встретил его, как своего старого знакомого:

– Проходите, капитан, садитесь.

– Сидеть нет времени. Доложи обо мне полковнику.

– Придётся подождать. Сейчас у него начальник штаба. Не велел никого принимать. Закуривайте, капитан.

Беря папиросу из радушно протянутого ему портсигара, Ростов обратил внимание, что другая рука лейтенанта висит на перевязи.

– Упал, что ли? – насмешливо спросил комбат.

Такой вопрос был для Красовского почти равноценен пощёчине. Вспыхнув не только лицом, но и шеей, он как ужаленный вскочил со своего места и выбежал вон.

Телефонистка, сидевшая на ящике, невольно прыснула со смеху, но потом сказала знаменитому комбату с укором:

– Ну зачем это вы так обидели его, товарищ капитан? Он же был ранен в первый день наступления, когда его направил с приказом к вам комбриг.

– Неужели? – протянул комбат, пренебрежительное выражение сошло с его лица.

Но девушке и в этом слове комбата почудилась ирония. И, надув губки, она отрезала:

– Да! И если вы сами герой, это ещё не значит, что вам можно обижать других.

Ростов от всей души расхохотался.

– С чего это ты взяла, что я герой? – наконец еле выговорил он сквозь смех.

– Все так говорят.

– Что я – герой? А ты и поверила? Неверно это. Герои там, на первой линии огня, – уже совсем серьёзно сказал он.

Девушка забавно, точно птичка, склонила голову набок и удивлённо посмотрела на комбата. У неё были такие синие-синие глаза.

И, вспомнив это сейчас, Ростов снова улыбнулся.

«Вот так и создаются легенды… Впрочем, девушка эта, телефонистка, хорошая. Такую и полюбить не грех», – думал он, плавно скользя на лыжах.

Разведчики доложили Ростову, что подступы к Пятому посёлку простреливаются вражеским миномётным огнём, что немцы, по всем данным, не ждут удара с этой стороны, что впереди большая прогалина.

Ростов приказал своим бойцам остановиться, а сам вместе с разведчиками пошёл к опушке леса и, спрятавшись за расщеплённой сосной, стал наблюдать. Впереди, как и говорили разведчики, торчали лишь отдельные изуродованные деревья. На снегу чернели воронки от снарядов. А там, где снег остался чистым, он так блестел под косыми лучами солнца, что больно было глазам. В чаще леса ухали миномёты, и на прогалину ложились мины.

– Наблюдатели обнаружены? – шёпотом спросил Ростов разведчиков.

Ему доложили, что вражеских наблюдателей нет, что огонь ведётся неприцельно, по квадратам.

Ростов, не доверяя первому сообщению, приказал разведчикам ещё раз тщательно проверить это и немедля доложить ему.

В его голове созрела смелая мысль: «Раз немцы ведут неприцельный огонь по квадратам и у них нет здесь наблюдателей, значит, они не ждут с этой стороны серьёзного удара. А что, если двинуться через поляну в походных колоннах зигзагами по уже обстрелянным квадратам? Можно незаметно пробраться к немцам и обрушиться на них внезапным ударом. Конечно, сделать это можно будет только под покровом нашей союзницы – ночи…»

Ростов был большой мастер смелых, изобретательных ударов. Он оторвал листок от полевого блокнота, коротко записал свою мысль и тотчас отправил к комбригу связного.

К тому времени в лесу уже стало тесно от людей. Подошли другие батальоны бригады. Сюда же подтянулись соседи.

Смеркалось. На голубой снег ложились от деревьев длинные тени. Жечь костёр, рубить деревья и делать шалаши не разрешалось. Озябшие бойцы беспрестанно топали ногами, энергично похлопывали рукавицами. Тихо звякали котелки и ружья.

Внезапно появился полковник Ильдарский. Приказав хорошенько накормить бойцов, он отозвал своих комбатов и пошёл с ними к опушке.

– Проверим твою мысль, – бросил он по дороге Ростову.

На опушке их встретили двое разведчиков – Шумилин и Урманов.

– Как? – коротко спросил полковник.

– Стреляет по-прежнему – по квадратам.

– Там были? – кивнул головой полковник в лес, за поляну.

– Были. Верещагин и сейчас там.

Минут десять полковник молча наблюдал порядок, в каком рвались мины, и не спеша заговорил:

– Здешняя немецкая тактика ничем не отличается от их тактики в Заполярье. Всё тот же шаблон. Считая себя неуязвимыми со стороны поляны, они её обстреливают в одном и том же порядке неприцельным огнём. Комбат-один правильно разгадал эту методичность противника в данном случае. Учитывая это, я решаю вести колонны зигзагами по уже обстрелянным квадратам.

Некоторым, даже опытным командирам, видавшим много за свою жизнь, этот решительный план полковника показался чересчур рискованным. Они переглянулись. Ильдарский уловил их взгляды и усмехнулся:

– Было бы недостойно советских офицеров воевать по трафарету. Действуйте смелей! Ты подал эту мысль, Ростов, ты и пойдёшь первым.

И командир бригады детально познакомил комбатов с планом захвата посёлка.

Действительность быстро показала, насколько верной была эта мысль. Батальоны пересекли поляну почти без потерь и вышли к посёлку совсем неожиданно для немцев.

– Атаковать немедленно! – приказал полковник.

И батальоны ринулись на вражеские позиции.

Стремительным броском пехота Ильдарского заняла окраинные дома посёлка. Гитлеровцы, видя, что заключены в мешок, бросались в бой с яростью обречённых. Не теряя минуты, Ильдарский подтянул и ввёл в бой батальон, который до сих пор держал в резерве.

Между тем полки других соединений обходили посёлок с юга и с севера и также втягивались в бой. Сжатые со всех сторон, гитлеровцы не знали, куда направить свои силы.

Разведчики Ильдарского заняли очень важный объект – дом метрах в двухстах впереди. Гулко стуча каблуками, Верещагин и Урманов пробежали его насквозь по коридору. Верещагин метнул гранату из окна первого этажа и бросился на лестницу. Урманов на бегу выглянул в окно, над самым ухом его просвистел рой пуль.

Остановив Урманова у развороченного снарядом подъезда, Верещагин показал на свежую воронку.

В чёрной яме притаился немец в белом маскировочном балахоне, он в ужасе озирался по сторонам. Рядом с ним лежал ещё один, уткнувшись носом в землю, очевидно мёртвый.

Урманов вытащил было гранату, но Верещагин задержал его руку:

– Мы его лучше живого возьмём. Может, что узнаем. Ты прикрой меня.

Андрей пополз между кучами щебня к воронке. Урманов открыл из автомата сильный огонь, обратив всё внимание немца на себя. Верещагин остановился за снесённой крышей в трёх шагах позади немца. Галим перенёс огонь в другую сторону. Немец приподнялся, чтобы оглянуться, и в тот же миг огромная фигура Верещагина всей тяжестью обрушилась на него.

Через несколько минут молоденький немец с глазами навыкате сидел на замусоренном полу в одной из комнат занятого разведчиками дома.

Он был слегка ранен в голову.

Санитар разведчиков Василий Березин насупленно и молча перевязывал его.

– Не бинт, а пулю ему, – ворчал он.

– Мы с безоружными не воюем! – строго сказал Верещагин. – Раз он наш пленный, мы должны оказать ему помощь. Поскорей шевелись.

– Да, так-таки они оказывают нашим помощь! Урманов рассказывал, что они делают с ленинградцами… – Желтоватые глаза Березина грозно прищурились. – В женщин, в детей они герои стрелять! А попадут в плен – дрожат хуже зайца.

– Ну, хватит, Вася, – сказал Верещагин. – Теперь займёмся делом. Ты какой дивизии? – обратился он по-немецки к пленному. (По разговорнику Верещагин помнил особенно нужные для разведчиков немецкие фразы и слова.)

– Шестьдесят первой.

– Врёшь! – грохнул Верещагин.

Урманов обшарил карманы немца и нашёл его солдатскую книжку.

– Верно говорит. – И Урманов вручил Верещагину документ немца.

– Откуда прибыли? Давно?

Дрожа всем телом, немец смотрел на обступивших его русских.

– Недавно… Из Штеттина.

– Видал? – кивнул Верещагин головой Урманову.

О появлении новой вражеской дивизии на этом участке важно было поскорее дать знать не только бригаде, но и всей армии. И Верещагин, тут же написав коротенькое донесение, доверил Шумилину доставить «языка» в штаб бригады.

Не успели проводить пленного, послышался гул немецких танков. Выйдя с другой стороны посёлка, танки неслись на укрепившихся в окраинных домах бойцов, подпрыгивая на ухабах и выбоинах и ведя огонь с ходу. Один танк врезался в оставшуюся от сгоревшего дома печь и, свалив её, ринулся в клубах пыли на середину улицы.

Артиллеристы и бронебойщики настигли его прицельным огнём, и он взорвался. Второй закидали бутылками с горючим пехотинцы. Он вспыхнул, как факел, и заметался, чтобы сбить пламя.

Из-за поворота вышел невиданный до сих пор огромный танк.

– Андрей, видишь, что ползёт? – крикнул Урманов, выглядывая из окна на улицу.

В лоб танка ударились подряд два снаряда, но не пробили его крепкую броню. Он всё полз вперёд.

– Пойдём! – решительно позвал Галима Верещагин.

По коридору и разрушенным лестницам они выбежали на улицу и поползли навстречу стальному чудовищу, держа в руках связки противотанковых гранат. На полдороге около Урманова разорвалась мина, и он остановился. Верещагин видел, как он поник, но идти на помощь к другу было невозможно.

Мощный танк разнёс в куски одноэтажный дом и, гремя ещё свирепее, выполз на узкую площадку.

Верещагин приподнялся. Он находился сейчас в «мёртвой зоне», вне досягаемости для огня фашистского танка. Прищуренные чёрные глаза его впились в машину.

Расстояние между ними всё сокращалось. Кто победит: немецкий танкист, спрятавшийся за непробиваемой бронёй, или советский воин, вышедший на этот бой с гранатой в руке?

Он стоял, по моряцкой привычке, широко расставив ноги.

– Иди, иди, – сам того не замечая, шептал Андрей сквозь зубы в гневе.

Танк задрал нос, чтобы влезть на остатки каменного фундамента. Верещагин поднял руку с гранатой и метнул её под днище танка. Танк завыл. Верещагин бросил вторую гранату на бензобак и вслед за ней бутылку с горючей жидкостью. Объятый пламенем танк застопорил, встал.

– Ну что, взял? – тяжело дыша, громко сказал Верещагин. Он приготовил автомат, чтобы в упор бить по вражеским танкистам.

Но из горящего танка никто не выходил.

В тот момент, когда Верещагин поднимал руку, чтобы бросить гранату под танк, санитар Василий Березин выбежал из дома к раненому Урманову. Увидев нацеленное прямо на дверь орудие танка, Березин с размаху плюхнулся оземь и, ничего не соображая, пополз вдоль стены. С каждым вздохом ждал он взрыва снаряда, но танк почему-то не стрелял. Так, ползком, санитар добрался до Урманова, лежавшего вниз лицом.

Березин перевернул его, осторожно взял из его рук гранату и быстро ощупал всё тело старшины, но раны не обнаружил, хотя Урманов почти не дышал.

– Контузия… – решил Березин и, взвалив старшину на спину, пополз обратно к дому.

Когда они вышли из-под защиты куч кирпича и обломков, из окна второго этажа по ним начали стрелять из автоматов. Пули впивались где-то совсем рядом. Вдруг заработал наш ручной пулемёт, и вражеские автоматчики замолчали.

Вернувшись в дом, Верещагин нашёл Урманова в одной из разрушенных комнат. Около него на коленях стоял Березин.

– Вася, рана тяжёлая? – встревожился Верещагин.

– Контузия.

Верещагин тоже опустился на колени возле друга.

– Галим! – тихо позвал он.

Сгущалась темнота. Посёлок горел. Багровые отблески пожарищ плясали на разбитых окнах, освещая возбуждённые лица бойцов, разрушенный потолок, содранный кусок обоев и кучи битого кирпича на полу.

Пользуясь затишьем, Березин торопился отправить Урманова в тыл, но, к радости товарищей, Галим открыл глаза. Он не слышал, что ему говорили Березин и Верещагин. Он только видел, при свете пожаров, как у них двигались губы.

В эту ночь к посёлку, перед последним штурмом, подтягивались всё новые подразделения. Артиллеристы в сосредоточенном молчании выдвигали орудия прямой наводки. Пехотинцы ползли по глубокому снегу, скапливаясь на исходном рубеже.

К полночи сильно похолодало. С Ладоги подул резкий ветер. Небо затянули сплошные облака. Закрутила снежная метель. Разведчики под её прикрытием пошли в расположение врага. Они должны были вернуться со сведениями не только о противнике, но и о положении дел на соседнем Ленинградском фронте.

Едва завидев возвращавшихся разведчиков, бойцы повскакали со своих мест.

– Ну как? Далеко? – с живейшим нетерпением спрашивали все о ленинградцах.

– Сегодня встретимся, – отвечали разведчики радостно, возбуждённо.

Под утро вьюга утихла. Взошло солнце. Разрытое снарядами поле битвы, тяжёлые раны земли занесло снегом. Казалось, природа нарочно скрыла эти уродства, чтобы подчеркнуть торжественную красоту сегодняшнего утра с заснеженными, словно задумавшимися, вершинами деревьев.

Результат боя был предрешён. Приближались долгожданные минуты. Так и не сомкнув за всю ночь глаз, полковник Ильдарский вызвал утром парикмахера.

Через несколько минут посвежевший полковник вместе с Красовским, который за эти дни заметно возмужал, вышли из землянки.

Приостановившись на ещё не утоптанной тропке, Ильдарский взглянул на часы. Было без двух минут десять.

Полковник поднял голову. Вверху сиял голубой небесный купол.

– Хороший будет сегодня денёк, – сказал полковник, осматривая чистое небо.

Не успел Красовский ответить ему, как тишину разорвал артиллерийский залп. Под ногами дрогнула земля, с деревьев посыпался снег. Ещё не отгремело эхо одного залпа, как раздался второй, третий, четвёртый…

Ростов стоял с ракетницей в поднятой руке, готовясь дать сигнал к последней атаке. Он сдвинул на затылок шапку, пригладив ею свои густые пышные волосы. Верхняя часть лба резко отличалась от обветренной нижней своей белизной.

– Ну, друзья, за Ленинград! – крикнул он.

Взвилась дугой в воздух красная ракета, за ней вторая. И пехота поднялась.

– За родину! – кричали бойцы, устремляясь вперёд.

Они выбивали немцев из каждого дома, из каждого подвала. Трещали автоматные очереди, выли мины. По улицам, усеянным трупами гитлеровцев, катились клубы дыма.

И наконец на улицу посёлка хлынули неудержимым потоком волховцы, а со стороны Шлиссельбурга – ленинградцы.

Капитан Ростов, широко раскрыв объятия, бежал навстречу офицеру Ленинградского фронта. Тот шагал к Ростову без шапки. Над ними кружились снежинки.

Пожилой солдат – это был Соколов, – обнимая одного ленинградца за другим, приговаривал:

– Родные, какая радость! Какая радость!

Шумилин размахивал автоматом. Шагиев, стоя на подбитом танке, во всю силу своих лёгких кричал «ура» и, подбрасывая в воздух каску, ловко подхватывал её. Урманова целовал, захватив в свои железные объятия, широкоплечий, коренастый сержант.

Части перемешались; трудно было разобрать, где волховцы, где ленинградцы. Было и так, что ленинградец бросился целовать ленинградца, а волховец – волховца. Перекаты «ура» не смолкали, в воздухе было черно от шапок.

Кто-то водрузил флаг на крыше полуразрушенного, ещё дымящегося дома. Вольный ладожский ветер тотчас подхватил красное полотнище, оно весело затрепетало.

Полковник Ильдарский вышел из траншеи и зашагал по глубокому снегу в посёлок. Он шёл, не спуская глаз с красного флага. Сердце его билось радостно. Наказ партии, наказ народа выполнен!

Полковник бросил взгляд на часы – одиннадцать часов тридцать минут. Прошло всего полтора часа, как началась атака. За эти девяносто минут было окончательно разрублено железное кольцо вокруг Ленинграда.