Вражеские бастионы, на которые лучшие гитлеровские военные инженеры возлагали самые радужные надежды, не смогли сломить наступательной ярости наших полков. Построенные по последнему слову техники, разрекламированные на весь мир в качестве неприступных, одно за другим рушились гитлеровские укрепления под концентрированными ударами советской авиации, артиллерии, танков и пехоты.

В первый же день наступления части Волховского фронта овладели немецким узлом сопротивления – рощей Круглая, расположенной на первой линии немецких укреплений, на Ладожском побережье, и прозванной немцами «Южным бастионом», блокировали гарнизон противника в рабочем поселке № 8, прозванном немцами «Центральным бастионом», и, обойдя его с северо-запада и юго-запада, вышли на линию озера Глухое, продвинувшись в глубь вражеской обороны на два-два с половиной километра. Днём позже пал «Северный бастион» – сильно укреплённая немцами маленькая рыбачья деревня, прикрывавшая пути на город Шлиссельбург. В это же время войска Ленинградского фронта ударом из осаждённого города форсировали Неву, заняли Московскую Дубровку и Марьино и вышли к пристани юго-западнее города Шлиссельбурга.

Таким образом, в первые же дни наступления первая линия вражеской обороны была прорвана сразу во многих местах. В прорывы вводились всё новые части. Бригада полковника Ильдарского стояла наготове, с часу на час ожидая приказа о наступлении.

За последнюю неделю полковник почти все ночи проводил без сна, за работой. Всё ли учтено, всё ли предусмотрено? Перед тем как начать продвижение, Ильдарский вновь и вновь проверял намеченный план действий своих подразделений. В этот поздний час он был совсем один в своём блиндаже. Помощник его по политчасти, майор Илларионов, отправился в батальоны выдавать партийные билеты вновь принятым коммунистам. Как всегда перед серьёзными боями, приток в партию увеличился.

За дверью слышались мерные шаги часового. В блиндаже было темно. Заправленная бензином лампа время от времени вспыхивала и начинала «бушевать». Полковник сердито откладывал карандаш и принимался «укрощать» её. Брал щепоть соли и посыпал вокруг фитиля. Язычок пламени прекращал свою безумную пляску, становился ровным и смирным. И полковник невольно усмехался. В голову приходила старая пословица родного народа: «Посыпь солью – и редька слаще станет». О редьке сказали, а об огне – нет. А соль, оказывается, и огонь усмиряет.

На столе перед ним лежала карта района боёв. Толстая коричневатая черта означала вторую укреплённую линию немцев. Вот три их опорных пункта: Первый рабочий посёлок на севере, Пятый рабочий посёлок в центре и на юге – Синявино. После потери первой линии укреплений именно здесь собрали немцы свои уцелевшие силы и, по данным разведки, намерены засесть тут прочно и надолго.

Но ещё до этих основных опорных пунктов нашим наступающим войскам предстояло преодолеть множество других оборонительных сооружений. Одним из них была небольшая, но сильно укреплённая железнодорожная станция, которая создавала серьёзную помеху наступающим. Первой боевой задачей бригады Ильдарского и был как раз захват этой станции. Комбриг решил взять станцию манёвром глубокого охвата, о чём и доложил своему командарму. План был одобрен. Последние мельчайшие детали его и обдумывал Ильдарский этой глухой зимней ночью. Веки его закрылись сами собой. Но он не спал. Перед глазами его встал разрушаемый немецкими снарядами и бомбами Ленинград, каким он видел его в свой последний приезд. Полковнику казалось, что эти раны Ленинграда долго ещё будут болеть, как болят иногда его собственные раны.

Потом представил он себе Муниру, лежащую на белой больничной койке с забинтованной головой и шеей. Глаза закрыты, посиневшие губы беспомощно разжаты.

«Мунира… доченька моя…» – молил он её тогда открыть глаза. А у неё, у дорогой девочки, даже ресницы не дрогнули. Лежала в полном беспамятстве. Ничего не знал с тех пор полковник о дочери. «А вдруг?..» Сердце сжимала глубокая скорбь.

Мысль о дочери невольно переметнулась к бойцам, которые вот-вот должны двинуться из укрывавшей их лесной чащи в наступление. Ведь они для него – тоже как родные дети. После боя ряды их поредеют. Многие не отзовутся на поверке. Больно командиру терять своих бойцов, ох как больно!.. Родина, партия вручили ему своих дорогих сыновей, и ни один из них не должен погибнуть напрасно. Жизнь человеческая дороже всего.

Еле слышно ступая, вошёл новый адъютант Ильдарского – лейтенант Красовский. Ему года двадцать два-двадцать три, но лицо ещё не потеряло юношеской округлости. Румяный, как девушка. В глазах всегда смешливые искорки. Правда, в присутствии полковника он старается казаться серьёзным, солидным человеком, но это никак не вяжется с его почти мальчишеским обликом. Девушки из медсанбата не дают бедняге проходу, вечно, сороки, потешаются над ним: «Дима, тебе ещё не дали роту?»

Дознались, чертовки, что Красовский спит и видит себя если не командиром роты, то хоть взвода и жаждет совершить потрясающий подвиг.

Подумав, что полковник дремлет, адъютант легонько кашлянул. Комбриг поднял на него вопросительный взгляд.

– Товарищ полковник, на проводе командарм.

Ильдарский быстро встал и прошёл за перегородку.

Командарм справлялся – голос его в трубке, казалось, звучал издалека, – как идёт подготовка, может ли он начать. Полковник ответил, что бригада находится в полной боевой готовности.

Тот же далёкий голос проговорил:

– Прекрасно. Тогда начинай. Действуй напористей. Мне сообщай чаще. Коллеги твои идут хорошо.

После разговора с командармом Ильдарский зашёл к начальнику штаба. Вдвоём они ещё раз проверили план движения. Потом полковник встал и посмотрел на часы.

– Через тридцать минут начнём. Я буду на НП.

Ильдарский пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку, и вышел. Послышался его хрипловатый бас:

– Красовский, пойдёмте со мной!

Артиллерия открыла огонь вскоре после того, как они пришли на наблюдательный пункт. Долго смотрел полковник через стереотрубу на ураган, поднявшийся впереди, над немецкими позициями. Наконец дали сигнал подниматься пехоте.

– Двинулась… царица полей, – сказал он, на секунду оторвав глаза от стереотрубы и выпрямившись.

Батальоны шли по глубокому снегу, не встречая сопротивления. Это было подозрительно. Почему противник не открывает огня? Хитрит? Об этом думали бойцы, шагавшие с винтовками наперевес. Об этом думали командиры отделений, взводов, рот, батальонов. О том же думал и Ильдарский. В нём эти мысли концентрировались как в фокусе: это он должен был находить наиболее точный ответ, разгадывать намерения врага, вовремя парализовать его действия. Сосредоточенно сощурив свои карие глаза, комбриг смотрел на снежную равнину, по которой двигались бойцы. Окуляры стереотрубы приблизили поле к его глазам, и он видел всё как на ладони.

Ясно! Немцы хотят завлечь бригаду в мешок и потом перекрыть его, чтобы одним ударом покончить с наступающими. И Ильдарский приказывает усилить фланги пулемётами, миномётами и артиллерией.

Теперь, когда рука бригады уже занесена над головой противника, надо заботиться об одном – чтобы удар оказался как можно более сильным. И провода мчат батальонам суровые, твёрдые слова полковника:

– Вперёд! Ни минуты заминки!

По батальонам уже бьют немецкие пулемёты. Но с флангов отвечают наши, и бойцы лишь ускоряют шаг. Иногда они ложатся, но для того, чтобы через несколько мгновений подняться снова. Так, перебежками, движутся они всё дальше и дальше. Вот они уже смяли немецких пулемётчиков и с ходу ворвались в первую линию траншей.

Полковнику позвонил командир первого батальона Ростов. Он сообщил, что занял первый рубеж противника, не встретив серьёзного сопротивления, и сейчас движется ко второму.

– Правильно действуешь! – одобрил полковник. – Помни, ты впереди идёшь, Ростов, с тебя больше и спрос. Жду твоего сообщения о взятии второго рубежа.

Не выпуская из рук телефонной трубки, Ростов быстрым взглядом окинул боевые порядки своего батальона и улыбнулся. Но улыбка тотчас же и сошла с его губ. Взгляд командира батальона не сулил добра противнику.

Что-то замедлилось продвижение на левом фланге.

– Почему задержались? – спрашивает он. И тут же сам замечает, что бойцов прижал к земле вражеский пулемёт.

В сторону вражеской огневой точки летит зелёная ракета. Это сигнал артиллеристам.

Второму батальону, который шёл слева от батальона Ростова, враг начал оказывать сильное сопротивление. Там были потери, но батальон всё же упорно продолжал двигаться вперёд. Через минуту ударили наши орудия, и над вражескими позициями поднялся сплошной чёрный дым.

«Хорошо… вовремя!» – подумал Ростов, продвигаясь по взрыхлённому многими ногами снегу.

Бой разгорался и одновременно осложнялся. Теперь уже немцы били изо всех видов оружия. Их мины и снаряды ложились так густо, что белое поле стало чёрным. Продвижение батальонов сильно замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Ростов не отвечал на вызовы НП.

Полковник приказал немедленно исправить линию. Но связисты, не ожидая его указаний, сами принялись за исправления. Из второго батальона сообщили, что убит комбат. Командование вместо него принял на себя политрук.

Ильдарский любил своего комбата-два, человека очень скромного, но исключительно храброго. До боли сжав зубы, он приказал, чтобы тело комбата вынесли с поля боя и без него, Ильдарского, не хоронили.

«С почестями похороним после боя», – решил он, уже подбирая в уме человека, которого можно было бы послать на место погибшего комбата-два.

За дверью послышался шум. Красовский вышел и через минуту вернулся обратно.

– Товарищ полковник, связной от Ростова.

– Пусть заходит… побыстрее…

– Раненый он. Ползком добрался. Вот донесение комбата.

Лейтенант показал полковнику окровавленную бумагу.

– Читайте! – приказал Ильдарский.

Комбат докладывал, что натолкнулся на сильное сопротивление, что все его атаки отбиты, что в батальоне потери. Он просил поддержать его артиллерийским огнём.

– Связь всё ещё не работает? – спросил полковник, когда Красовский закончил читать донесение.

Связной доложил, что связистов он видел на линии. Они все тяжело ранены.

Комбриг приказал немедленно послать ещё людей на исправление линии, а раненых вынести с поля боя. Затем он обратился к Красовскому:

– Лейтенант, сейчас же бегом в первый батальон. Передадите Ростову приказ – атаковать немедленно. Огонь я дам… и ещё танки.

Неожиданно Красовский поймал на себе дружески всматривающийся взгляд полковника. За те немногие дни, которые он проработал с комбригом, адъютант вывел безапелляционное заключение, что начальник его – человек исключительно суровый и к тому же несколько суховатый… Но кажется, он поторопился со своими выводами.

Довольный, что ему представился случай выполнить такое важное приказание, лейтенант стремительно бежал по взрытому снарядами и минами полю. Слева и справа, рвались мины, но Красовский считал для себя позором ложиться на снег и пережидать, пока они перестанут выть, хотя бежал он всё же зигзагами, – это чтобы не угодила снайперская пуля. Почему-то больше всего Красовский боялся снайперских пуль.

Его заставил обернуться пронзительный свист и бешеный топот коня. Прямо на него нёсся серый в яблоках конь, запряжённый в простые сани. Красовский было подумал, что конь ранен и мчится, ошалев от боли, но в следующее мгновение увидел стоящего в санях во весь рост ездового со сдвинутой на затылок шапкой. Когда сани поравнялись с Красовским, ездовой, чуть придержав разгорячённого коня, крикнул:

– Садитесь, товарищ лейтенант!

Красовский сел на патронные ящики.

– Куда? – спросил он ездового.

– Комбат Ростов! – ответил тот, не переставая горячить коня вожжами. Говорил он с заметным акцентом.

Слева ударил снаряд. Второй упал справа.

– На вилку берут! – крикнул ездовой и, лихо свистнув, хлестнул коня теперь уже изо всей силы.

Лейтенант чуть не вылетел из саней. Схватившись за обочины саней и зажмурив от ветра глаза, он уже ничего не видел и лишь слышал, как рвались снаряды, но не знал, что они рвутся уже позади, как раз на том месте, где он был какую-нибудь минуту назад.

Внезапно конь резко остановился.

– Джаббаров?! Молодец! – кричали подбежавшие к саням бойцы. – Давай скорее!.. Ух и жарко там!

– Тащи, растаскивай живей, ребята! – подгонял их лихой ездовой. Вся спина у него была мокрая. От него, как и от коня, валил пар. – Патронов не жалей! Сейчас ещё привезу. Где Адольфу меня достать! Поздно он вилками-то орудует!..

А Красовский уже шёл по указанной дороге к Ростову. «Вот огонь парень», – думал он о подвёзшем его солдате.

Вдруг что-то обожгло ему руку. Красовский остановился, недоумённо огляделся по сторонам и сел в снег. «Ранило», – мелькнула, как сквозь туман, мысль. Сразу стало очень жарко. Лейтенант здоровой рукой сунул в рот комок снега.

«Что это я сел-то? А приказ?..» Красовский вспомнил последний взгляд полковника. Поднявшись на ноги, он медленно побрёл вперёд. Кружилась голова. Из рукава на снег текла тоненькой струйкой кровь.

Всё же он добрался до комбата и передал приказ.

– Даже танки будут? – переспросил Ростов и сверкнул глазами.

Он уже знал, что противник защищён сильно. Минные поля, колючая проволока, по которой пропущен ток высокого напряжения, противотанковые препятствия. Их железобетонные доты простреливают из пушек и пулемётов все подступы. Орудия, которые он приказал выкатить для стрельбы прямой наводкой, не могли разрушить их. Может быть, возьмут танки?..

– Да вон уж и они… – показал он куда-то за спину Красовского.

Шум моторов приближался, как гроза.

– С танкистами идёт майор Илларионов! – закричал Красовский на ухо Ростову, стараясь перекричать надвигающийся гул танков.

Но тому уже было не до него. Он поднимал своих бойцов в новую атаку.

– Идите в перевязочную, тут недалеко, – посоветовал Красовскому связист.

– Перевязочная? Недалеко, говорите?

– Да тут же, за блиндажом.

Красовский возвращался из перевязочной чуть не бегом: ему хотелось принять участие в танковой атаке, – может, майор Илларионов разрешит. Но пока он ходил в перевязочную – она оказалась метрах в семистах, в лощинке, – обстановка в батальоне в корне изменилась.

– Скоро танковая атака? – едва успев поравняться с комбатом, спросил он.

– Идите вы со своей… – вырвалось довольно грубо у Ростова.

Только тут Красовский заметил, что комбат чем-то недоволен. Лейтенант не знал, что предпринятая совместно с танками атака успеха не принесла. Танки не могли преодолеть препятствия. Бойцы залегли почти у самых проволочных заграждений. Батальон понёс новые потери.

Начинало темнеть. Ильдарскому, неотрывно наблюдавшему за полем боя, было ясно, что боевые качества солдат, лежавших в глубоком снегу, будут уменьшаться с каждым часом. Надо что-то предпринять. И срочно. Неожиданная задержка расстроила его.

Увидев Красовского с перевязанной рукой, он с раздражением спросил:

– Это ещё что такое?

Лейтенант, надеявшийся услышать от комбрига благодарность за выполнение боевого приказания, был немного ошарашен таким приёмом.

В ту же минуту комбрига вызвал на провод командарм. Он высказал ему своё недовольство.

– Долго, долго шевелишься. Станция должна быть взята немедленно. Другого донесения от тебя не жду.

Полковник предложил ввести в бой резервы, но командарм не дал на это разрешения.

– Резерв вам понадобится впереди.

Полковник ещё говорил с командармом, когда на НП появился капитан Сидоров. Он был в белом комбинезоне, с пистолетом за поясом. Видно, только что вернулся из разведки. Лицо его раскраснелось, выбившиеся из-под шапки мокрые волосы прилипли ко лбу. Комбриг встретил его сердитым взглядом:

– Где твои разведчики? Что они делают?

– Они в батальонах. Только что взяли было «языка»…

– Где же он? Почему не сообщаешь?

Ильдарский сделал шаг вперёд.

– Не довели, товарищ полковник. Он принял по дороге яд и умер.

– Разини! – яростно выругался комбриг. – Не могли уберечь «языка»! Вот что, капитан, – резко обратился полковник к Сидорову. Прищуренные глаза его горели непреклонной решимостью выиграть бой. – Возьми своих разведчиков – кстати стемнело – и под покровом темноты ворвись во вражеские траншеи. Подними там побольше шума и паники. Тогда дашь две красные ракеты. Итак, жду от тебя сигнала.

Сидоров мгновенно понял и оценил замысел комбрига. Не удалось взять противника прямой атакой – возьмём хитростью. Десяти-двадцати разведчикам гораздо легче проникнуть в оборону противника, чем целому батальону. А пока пошумят разведчики, цепь пехоты сделает бросок и овладеет первыми траншеями.

– Разрешите выполнять, товарищ полковник?

– Иди выполняй!

Вскоре мимо бойцов, лежавших на снегу перед проволочным заграждением, проползли в белых маскировочных халатах разведчики и пропали во тьме. То, что не удалось батальону, удалось немногочисленной группе разведчиков и сапёров. Под шум наших пулемётов сапёры осторожно разрезали колючую проволоку, сделали проходы в минном поле, и разведчики, пользуясь темнотой, поползли дальше, в расположение противника. Первыми двигались, разгребая снег, будто пловцы воду, Сидоров с Верещагиным, вслед за ними – Ломидзе и остальные бойцы верещагинского отделения. Старшина Урманов со своим отделением полз несколько правее. Капюшон он отбросил назад, чтобы лучше видеть и слышать. После поездки в Ленинград он держался в разведке и в бою с каким-то яростным бесстрашием. Верещагин несколько раз даже одёргивал его:

– С ума не сходи, Урманов. Никому это не нужно, чтобы ты зря голову сложил. Запомни это хорошенько.

Но Галим пропускал мимо ушей предостерегающие слова друга.

И на этот раз он вскоре оказался со своим отделением далеко впереди. Ему уже хорошо был виден огонёк, дрожавший в амбразуре вражеского дзота. Только он собрался дать сигнал своему отделению подниматься, как взвилась немецкая ракета. Галим уткнулся лицом в снег. Когда он поднял голову, верещагинской группы всё ещё не было видно. Решив не дожидаться её, Урманов оглушительно засвистел, одновременно застрочив из автомата по амбразуре дзота. Остальные разведчики открыли огонь по ходам сообщения. Вскоре подоспел и Верещагин со своей группой. Нападение было настолько неожиданным, что у неприятеля поднялась паника. Огонь его сразу расстроился.

Ещё в пути Сидорова настигла шальная пуля. Весь левый бок его был в крови. И теперь он едва поспевал за своими подчинёнными. Но о ранении молчал. Когда разведчики ворвались в немецкие траншеи, капитан, пересиливая боль, с трудом поднял руку, и в воздухе одна за другой взвились две красные ракеты. Рука с ракетницей бессильно опустилась на снег. Смутно услышал вскоре Сидоров возгласы «ура». Что потом случилось, сколько времени прошло, Сидоров не знал. Когда он опомнился, голова его лежала на коленях комбрига, оттиравшего ему лицо снегом. Увидев, что Сидоров открыл глаза, полковник сказал голосом, в котором звучали в одно и то же время отеческая боль и восхищение:

– Спасибо, Сидоров! Спасибо, герой!

Преследуя врага, батальоны Ильдарского вышли под утро к станции. Но здесь немцы снова оказали ожесточённое сопротивление.

Артиллерия была ещё далеко. Ждать её – значило терять драгоценное время, когда дело решали буквально минуты.

– Ростова! – крикнул Ильдарский телефонисту.

– Есть Ростова! – отозвался телефонист и через мгновение подал полковнику трубку.

– Ветер откуда? – спросил полковник.

Когда Ростов ответил, полковник несколько секунд помолчал, обдумывая своё решение, потом отдал приказ поставить дымовую завесу, чтобы вслед за тем начать немедленно атаку. Отойдя от телефона, комбриг снова приник к стереотрубе. Он увидел, как перед батальоном поднялась серая дымовая завеса, как, прикрываясь дымом, вышла в тыл к немцам первая рота Ростова, как другие подразделения бригады стали готовиться к удару по фронту.

Через некоторое время командиры первого и второго батальонов доложили полковнику, что их бойцы ворвались на улицу станционного посёлка и ведут там рукопашный бой.

Облегчённо вздохнув, комбриг снял шапку, вытер носовым платком потную голову и приказал перенести командный пункт в станционный посёлок.