До начала наступления оставались минуты…

Свыше шестнадцати месяцев лишён был Ленинград сухопутного сообщения со страной. У Ладожского озера войска Ленинградского фронта от войск Волховского разделяло всего двенадцать километров. На этом самом узком участке и решено было нанести удар.

По самому берегу Ладожского озера тянется здесь сосновый лес. За ним на пять-шесть километров в ширину разлеглись лишённые растительности синявинские торфяные болота. От крупных торфяных разработок мирных дней остались разрушенные рабочие посёлки, запущенные карьеры, обвалившиеся водоотводные канавы. За болотом снова тянулся лес – до самых синявинских высот и посёлка Синявино.

Весь этот участок фронта был сильно укреплён противником. Мощные узлы сопротивления и опорные пункты, соединённые между собой по фронту и в глубину целой системой траншей, с внешней стороны были опоясаны укреплениями. Доты и дзоты располагались группами; их было так много, что выход из строя отдельных огневых точек не мог произвести сколько-нибудь значительных нарушений в общей системе огня. В рабочих посёлках все жилые дома были приспособлены к обороне. Кроме того, передний край немецкой обороны был защищён несколькими рядами проволочных заграждений, подступы к которым были густо заминированы.

За проволокой гитлеровцы соорудили вал, шириной в один и высотой в полтора метра. В нём, как в старинных крепостях, были устроены бойницы. Прикрывая ходы сообщения между дзотами, этот вал служил вместе с тем и хорошим противотанковым препятствием.

Стоя в обледенелой траншее на фланге роты, с крепко зажатой винтовкой в руке, Ляля почти физически ощущала, как уходили последние минуты настороженной тишины. Она ещё и ещё раз всматривалась в тот небольшой клочок земли, который предстояло отбить у врага их батальону. На этом клочке, который карты по старой памяти именовали рощей, стоял редкий, уродливо низкий, перебитый снарядами и бомбами, обугленный лес. Страшно было смотреть на эти покалеченные деревья, особенно отчётливо вырисовывающиеся на ещё чистом снегу. Освещённые розовыми лучами утреннего солнца, они, казалось, ещё тлели…

Низко в небе стаей пронеслись наши штурмовики.

И тотчас же гул их моторов слился с уханьем залпов тысяч орудий. Дрогнула, застонала земля от разрывов, и всё пространство между Ладогой и Путиловским трактом покрылось сплошной стеной чёрного дыма. Роща превратилась в разбушевавшееся снежное море. Деревьев уже не было видно. Только иногда мелькали в воздухе, взлетая выше снежной пыли, колёса повозок, части орудий да какие-то обломки. Это, по-видимому, рушились блиндажи и дзоты – гордость гитлеровских инженеров.

Ляля достала комсомольский билет и торопливо написала на вложенном в него чистом клочке бумаги: «Уже началось! Гудят самолёты, бьют орудия. Идём за Ленинград. За наш прекрасный Ленинград, в котором я ни разу не была, но буду. Если же я погибну в бою, прошу считать меня коммунисткой. Красноармеец Ляля Халидова».

Грозный, оглушительный голос орудий, казалось, заполнил весь мир. С методичностью обрабатывали передний край врага наши штурмовики.

Ляля огляделась. Шагиев лежал грудью на бруствере окопа и что-то кричал, возбуждённо взмахивая каской. Но он, верно, и сам не слышал своего голоса. Семичастный походил на тигра, приготовившегося к прыжку. Спина его была согнута, всё тело напряглось, как натянутая до отказа пружина. Сухов не отрывал глаз от того места, где бушевали огонь и железо. Распахнув стёганку, он двигал шеей и мотал руками, точно пробуя, свободно ли и в полную ли силу они действуют. Рядом с ним – молодой боец. Глаза его блестели. Ему впервые приходилось наблюдать мощь нашей артиллерии и авиации. Он даже побледнел от волнения. По правую руку от него деловито наблюдал за артиллерийским огнём видавший виды снайпер Ширяев. Он то и дело ободряюще кивал молодому бойцу – говорить в таком грохоте бессмысленно.

Поползли вперёд сапёры. Артиллерийский вал стал перекатываться в глубь немецких позиций. В ту же минуту из чащи леса выскочили наши танки и устремились вперёд, подминая под себя деревья, кусты, разбрасывая снег.

Сейчас – атака!.. Ком подступил к горлу Ляли.

Вот взвились в воздух ракеты – сигнал им, пехотинцам.

В тот же миг Семичастный оказался на бруствере окопа.

– За родину, за Ленинград! – крикнул он и, пригнувшись, зигзагами побежал вперёд. Рядом с ним бежал Сухов. Мелькнули Ширяев, Шагиев… Выскочила из траншеи и Ляля.

Только поднялись пехотинцы, заработали мощные репродукторы. И над головами идущих в атаку загремели слова песни:

Ляля, не отставая от своих товарищей, то бежала вперёд, то падала в снег, то стреляла, по привычке выискивая наиболее важные цели. А в ушах, побеждая грохот боя, гремела песня:

Вот уже и колючая проволока. Она разворочена артиллерийским огнём. Там, где она уцелела, поработали сапёры. За проволокой – вражеские траншеи. Оттуда гитлеровские гренадёры заливали атакующих свинцовым дождём. Но ничто уже не в силах остановить бойцов. Загремело мощное «ура», полетели в траншеи первые гранаты.

Из снарядной воронки Ляля прицеливается во вражеского пулемётчика. Выстрел. Пулемёт замолкает. А через минуту подоспевшие бойцы поворачивают его против отступающего врага.

Быстро очищена от противника первая линия траншей. Не ослабляя напора, движутся бойцы дальше, хотя с фланга сильно бьёт вражеский станковый пулемёт.

Зоркий снайперский глаз уже приметил источник помехи. Укрывшись за грязный, смешанный с землёй сугроб снега, Ширяев метит в амбразуру дзота.

Почти одновременно подкатили на руках свою пушку артиллеристы. Садыков поднял руку и, словно разрубая воздух, с силой опустил её вниз. Это была команда.

Снаряд разорвался недалеко от дзота. Старший сержант ещё раз рубанул рукой воздух. Второй снаряд угодил прямо в амбразуру. Садыков повернулся к бойцам радостно возбуждённым лицом и свистнул подряд два раза – артиллеристы выпустили ещё два снаряда. Вражеский дзот был разворочен.

– Вперёд, артиллеристы! – крикнул тогда Садыков, подталкивая пушку.

Ляля больше не видела перед собой ни одного фашиста. Только тут она сообразила, что выглядывает из-за башни развороченного танка.

Она подняла голову и посмотрела на горизонт впереди. В глазах её отразилось недоумение: когда это он успел загореться ярко-красными закатными огнями, будто кровью обагрив искалеченные вершины деревьев?

Как она забралась на танк, Ляля не помнила. Её белый маскировочный халат стал чёрным. Колени дрожали от усталости.

В роще стало до странности тихо. Быстро темнело.

Автоматчики провели в тыл группу немецких пленных. Пленные с ужасом озирались на конвоиров, стараясь затереться в самую гущу своих. Запуганные гитлеровской пропагандой, они ещё не верили, что советские солдаты не трогают пленных. Легко спрыгнув с танка, Ляля смотрела им вслед.

Батальон разместился в только что отбитых у врага блиндажах. Ляля настолько устала, что, не в силах открыть дверь землянки, беспомощно приникла спиной к обледенелой глине траншеи. Кто-то посветил фонарём прямо ей в лицо.

– Халидова, что с тобой?

Ляля узнала голос командира батальона.

– Устала, – выдохнула она.

Комбат открыл дверь и, обняв девушку за плечи, почти втащил её в землянку. Там уже по-хозяйски расположились бойцы, уютно потрескивали дрова в печи.

– Вы что же это, ребята, Лялю бросили? – сказал комбат, улыбаясь. – И не стыдно вам было забыть о ней? Ведь это она заставила умолкнуть немецкий пулемёт.

– Мы не забыли, товарищ комбат, – возразил Шагиев. – Мы её везде искали, да не нашли. Думали уже, что раненая где лежит.

– Ширяев и сейчас ещё ищет её. «Ночь спать не буду, говорит, а отыщу – живую или мёртвую», – произнёс Сухов.

Такая искренняя забота боевых друзей тронула Лялю до глубины сердца.

– Не думайте, что так легко отделаетесь от меня, товарищи, – пошутила она, чтобы подавить слёзы. – Я счастливая. Долго буду жить.

Бойцы помогли ей снять полушубок, принесли горячий ужин. Несмотря на очень трудно доставшийся день, каждому приятно было оказать хоть какую-нибудь услугу этой маленькой девушке, переносившей наравне с ними все тяготы и опасности войны.

Ляля, обжигаясь, торопливо глотала горячие щи. Но каши не дождалась, – пока Шагиев ходил за ней, ложка выпала из руки измученной девушки, и она так, сидя, и уснула.

В блиндаж вошёл связной командира батальона с трофейным автоматом на шее и трофейными гранатами на поясе.

– Где Халидова? – громко спросил он.

Все дружно зашикали на него.

– Тсс!.. Зачем она нужна? – подошёл к нему Шагиев. – Может, я могу заменить её?

– Не выйдет. Нужна она самолично. На партийную комиссию её вызывают.

Разбуженная громким голосом связного, Ляля встрепенулась. Через секунду она уже стояла на ногах.

– Сейчас буду! – волнуясь, сказала она и стала суетливо искать валенки.

– Валенки твои я посушить поставил. Сейчас принесу, – сказал Шагиев.

В сборах Ляли принимали участие все: один подавал ремень, другой – шапку, третий – винтовку; кто уговаривал не волноваться сейчас, кто – не теряться на бюро, там ведь все свой народ.

Ляля вышла из блиндажа. Тёмное небо освещали отблески далёких пожарищ. Слышались близкие пулемётные очереди.

Чтобы успокоиться, она постояла минутку, глубоко вдыхая морозный воздух. Забрала было в горсть снега с бруствера – вместо воды. Но снег густо перемешался с землёй. Она бросила грязный ком под ноги и приложила мокрую, похолодевшую ладонь к горячему лбу…

Как только за Лялей закрылась дверь, в блиндаже сразу установилась та насыщенная чувством тишина, какая воцаряется обычно в дружной семье, только что проводившей в дальний и ответственный путь своего общего любимца. Правда, Ляля ушла сейчас недалеко – блиндаж, в котором заседала партийная комиссия, находился от них не дальше как в ста метрах. Однако все понимали, что, раньше чем пересечь эти сто метров, Ляля прошла долгие и тяжёлые фронтовые дороги.

– Наверно, уже началось… Не растерялась бы только наша Ляля, – сказал вдруг Шагиев.

– Да… – вмешался в разговор боец, лежавший на нарах, посасывая свою неизменную коротенькую, с медным кольцом трубку. – В партию принимаются лучшие из лучших. Знаете, как испытывают самые важные детали, идущие в мотор самолёта? Их ставят под лучи рентгена. Деталь тогда насквозь видна, ни один дефект, даже в самом нутре её, не укроется. Вот так-то проверяют и тех, кого в нашу партию принимают…

Это был Соколов, пожилой солдат, обычно очень молчаливый, больше любивший слушать других.

– Да ты же сам беспартийный, Соколов.

– Так что ж, что беспартийный? По-твоему, о партии должны думать только те, у кого в кармане хранится партбилет? Нет, милок, партийное дело – наше общее дело. Я так понимаю: партия – это наш ум, наше сердце. А раз так, значит, и отделить её от нас, от народа то есть, нельзя. Так-то!

– Правильно это. Очень даже правильно! – присоединился к нему боец, сушивший у печки свои промокшие варежки. – Партию мы должны беречь как зеницу ока. Вот я приведу вам пример. Сам я садовод, выращивал в колхозе разные фрукты. Если сумеешь уберечь сад от ветра, от стужи да от разных там его вредителей, если печёшься о нём денно и нощно, он тебе, сад то есть, сторицей отдаст, как будешь урожай собирать. Так и партия. Она – как огромный сад, в котором выращивается для народа счастливая, правильная жизнь. Если будем этот сад всем народом оберегать да защищать от врагов, то и можем быть уверены, что завтрашний наш день будет светлым и радостным.

А человек, если только дать ему веру в его светлый день, может голыми руками горы свернуть. Ничто ему тогда не страшно.

Блиндаж освещала одна-единственная коптилка. Шагиев порылся в своём вещевом мешке, вытащил припрятанную на случай свечу и зажёг её.

– Пусть будет у нас вроде как праздник, когда Ляля вернётся, – сказал он.

Мысль ефрейтора пришлась всем по душе. Нашлись ещё две свечи. Теперь блиндаж был ярко освещён.

– А что, товарищи, если мы приготовим Ляле какой-нибудь подарок? – подумал вслух Сухов.

Но что могло у них найтись в этом чужом блиндаже, всего несколько часов назад отбитом у врага? В тощих солдатских мешках тоже не было ничего такого, что можно было бы преподнести как подарок.

Самым изобретательным оказался Сухов. Он предложил собрать с каждого по одному патрону и вручить их снайперу Ляле в качестве коллективного подарка. Подарок должен был вручить самый старший во взводе – Соколов. Подумали и нашли, что это будет, пожалуй, неплохо. Не теряя времени – Ляля должна была уже вот-вот вернуться, – Сухов начал собирать патроны. Прежде чем бросить патроны в шапку Сухова, бонды тщательно протирали их. Собранные патроны сообща набили в обоймы и передали Соколову.

Почти тотчас же открылась дверь. Все обернулись. Но это вошёл Ширяев. Он бросил недоумённый взгляд на ярко горящие свечи, молча прошёл вперёд и тяжело опустился на край нар.

– Не нашёл, – вымолвил он, и в голосе его прозвучало неподдельное горе.

В ту же секунду дверь открылась снова, и в блиндаж ворвалась сияющая Ляля. При виде её Ширяев с неожиданной лёгкостью вскочил с места и, схватив девушку за локти, подвёл её к самому свету.

– Ляля!.. Целёхонька!.. Сколько же я искал тебя!

Повскакали со своих мест и остальные и, окружив девушку, допытывались:

– Ну как? Приняли?

– Приняли! Приняли! – счастливо улыбаясь, успокоила она товарищей.

Её поздравляли, жали руку.

Ширяев глядел то на Лялю, то на поздравлявших её. Ему объяснили, в чём дело.

– Когда же это произошло? Что же ты мне сразу об этом не сказала?

– Только что.

– Так, значит, сегодня – самый большой день в твоей жизни? Поздравляю, поздравляю, Ляля!

Только сейчас заметила Ляля, что все стоят будто по команде «смирно», обратила внимание и на яркие свечи и сразу поняла, что это неспроста.

Вперёд вышел Соколов. Держа в руках обоймы, он не торопясь заговорил:

– Пока тебя, Ляля, принимали в партию, мы здесь, промеж себя, решили приготовить тебе маленький подарок. Вот эти патроны собраны со всего взвода. Мы дарим их тебе. Ты и до сих пор стреляла неплохо, теперь бей ещё метче, чтобы скорее наступил мир, чтобы ты могла опять вернуться в свою, как её там, школу, что ли, где балерин-то обучают, а мы – кто к своему станку, кто на своё колхозное поле.

Растроганная Ляля молча взяла из рук Соколова патроны.