Шли последние дни 1942 года. На улицах Ленинграда бушевал снежный буран. Западный ветер выл и свистел, забираясь за фанеру, которая заменяла ленинградцам вылетевшие от бомбёжки оконные стёкла, – точно пытался лишить жителей города-героя последней защиты от холода. Но и сквозь завывание бурана доносится до слуха прохожих мерный, спокойный стук метронома, словно биение сердца советской столицы.

Ни лютые холода и метели, ни нескончаемые артиллерийские обстрелы – ничто не могло помешать ленинградцам, как и в мирные дни, рядом с собой, сердцем к сердцу чувствовать Москву. Сейчас радио сообщит осаждённому городу точное московское время. И каждая живая душа в Ленинграде устремится в этот миг мыслью к столице, где штаб партии, где помнят и думают о них.

И окрылятся сердца уверенностью в недалёкой победе, а с нею и новой силой.

В осаждённом городе не хватало топлива. Раненые госпиталя, куда направили Муниру, лежали под двойными одеялами. От сестёр до старшего врача – все носили под белыми халатами меховые куртки. В другой обстановке главный врач не допустил бы в таком виде не только к операционному столу, а и просто в палату. А теперь он сам одевался как можно теплее и от других требовал того же.

Он выслал из операционной Муниру, когда она, как новичок, пришла туда налегке.

– Дорогой товарищ, – сверкая запавшими глазами, выговаривал он, – вы не имеете права так пренебрежительно относиться к своему здоровью. Поймите: мы принадлежим сейчас не себе, мы живём во имя обороны Ленинграда. Нет, нет, и не оправдывайтесь… Это не мои слова, это требование ленинградцев. Постарайтесь понять дух ленинградцев.

Он ещё раз с ног до головы оглядел девушку, её туфли на низком каблуке, её падавший свободными складками халат – ну конечно, под ним нет ничего, кроме гимнастёрки! – и приказал сухо:

– Сейчас же оденьтесь, я не допущу, чтобы мои врачи болели из-за собственной оплошности.

Мунира покраснела до мочек ушей, будто её поймали на месте преступления. Одевшись легко, она хотела лишь показать, что ни холод, ни другие трудности ей нипочём. Но в блокированном Ленинграде не любили ничего нарочитого.

И Мунира поняла, что храбрость храбрости рознь. Показная храбрость подобна пышным бумажным цветам; своей яркостью они бросаются в глаза издали, зато разочаровывают вблизи отсутствием всякого подобия жизни и аромата. Подлинная храбрость подобна луговому цветку: в густой траве, среди множества других цветов, его можно и не заметить, но он живёт, от него веет своим, особым ароматом, он – неотъемлемая частица этого прекрасного, цветущего луга, хотя здесь и без него много трав и цветов. Мунира поняла это, когда сжилась с ленинградцами душой, когда сама стала незаметной частицей города-героя.

Сегодня ночью Мунира должна была бы отдыхать. Но накануне во время артиллерийского налёта был ранен врач, подменявший её, и потому Мунира работала безвыходно вторые сутки. До часу ночи оперировала она тяжелораненых, прибывавших с передовой, и когда с операционного стола сняли последнего, она с трудом дошла до соседней комнаты и без сил повалилась на диван.

Артиллерийский налёт начался, когда Мунира проходила с утренним обходом по палатам четвёртого этажа. Она остановилась около бойца, которому сегодняшней ночью ампутировали ногу.

– Доктор, как же я теперь… без ноги? – уставившись на неё широко раскрытыми глазами, растерянно говорил раненый. – Шофёр я… нужна мне она, на педаль нажимать…

Мунира склонилась к нему, чтобы проверить пульс, но в это время раздался грохот, посыпались стёкла, и тяжёлый осколок, просвистев над самой её головой, врезался в стену над койкой. На Муниру и раненого посыпалась штукатурка.

– Товарищ врач, ложись! – раздался тревожный крик одновременно с нескольких коек.

Но Мунира не расслышала его, – второй, ещё более ужасный взрыв потряс здание. Где-то в противоположном конце госпиталя возник новый, непонятный шум – будто ссыпали с огромных наклонных подмостков камень с песком. Ничего ещё не понимая, Мунира выпрямилась и, настороженно посмотрев в ту сторону, выскочила из палаты. В настежь распахнутые взрывом двери коридора несло клубы дыма и пыли. «Пожар!» – вспыхнуло в её сознании. Прикрыв согнутой в локте рукой глаза, она побежала навстречу дыму. Миновала две двери. Третья была, видимо, завалена. Не сумев открыть её, Мунира вместе с другими подоспевшими врачами и сёстрами бросилась к выбитому взрывной волной окну.

Кто-то крикнул:

– Лестница на третий этаж разрушена! Надо через балкон!

Оказавшись на балконе, все увидели, что часть стены под ним разрушена прямым попаданием тяжёлого снаряда. Мгновенно Мунира сообразила, что добраться до заваленных обвалом раненых можно лишь через второй этаж, спустившись туда по пожарной лестнице, проходившей почти рядом с балконом. Она ухватилась за поперечный лестничный прут, одним движением перемахнула через решётку балкона и стала быстро спускаться вниз. На втором этаже она опять перебралась с лестницы на балкон и через разбитую стеклянную дверь проникла во второй этаж. Пробежав по коридору до внутренней лестницы, она опрометью взлетела на третий и увидела, что пожар из одиннадцатой перекидывался уже в соседние палаты. Нельзя было терять ни секунды. Тот, кто в состоянии был двигаться хотя бы ползком, уходил от опасности сам. Остальных Мунира с единственной оказавшейся здесь санитаркой стала торопливо оттаскивать в безопасную часть здания.

– Сестричка! Не забудьте нас-то… не дайте живьём сгореть! – просили оставшиеся.

Дым разъедал глаза, трудно было дышать. Двигаясь вдоль стен, они ощупью проверяли кровати. Не найдя раненого на одной, они пробирались к следующей. Если поднять больного было не под силу, они волокли его на одеяле по полу.

Один за другим подоспевали к ним на помощь другие работники госпиталя. Появились пожарные добровольные дружины, скорая помощь. Вскоре раненые оказались вне опасности. Теперь пожарники занялись только тушением огня, а санитары и дружинники откапывали заваленных обломками.

Убитых относили в сторону, оставшихся в живых отправляли в перевязочную или в операционную. Немного отдышавшись на свежем воздухе, переменив халат, Мунира тоже пошла в операционную.

Тем временем не переставали прибывать раненые и с переднего края. Мунира оперировала в сосредоточенном молчании, лишь изредка бросая название необходимого инструмента, – так работал когда-то, ей на удивление, Степан Гаврилович.

Работа требовала огромной затраты душевных и физических сил. Даже в те короткие перерывы между двумя операциями, когда Мунира отдыхала, чтобы помыть руки и сменить перчатки, её мысли ни на минуту не отрывались от операционного стола.

Она вышла из операционной вместе со всеми, когда в приёмном покое не осталось ни одного раненого, требующего сколько-нибудь срочного вмешательства хирурга. Шатаясь от усталости, она добралась до дежурной комнаты и только там, поддавшись наконец свалившимся за день переживаниям, упала лицом в подушки, чтобы скрыть неудержимо хлынувшие слёзы. Боль за погибших под обломками раненых разрывала сердце, – они ведь уже выздоравливали!..

В этот момент дверь приоткрылась.

– Мунира Мансуровиа, быстрее! К нам товарищ Жданов приехал!

Мунира была уже в первой палате, когда туда вошёл Жданов и с ним несколько военных в наброшенных поверх шинелей халатах. Их сопровождал главный врач.

Андрей Александрович интересовался, как лечат, как ухаживают, как кормят, нет ли со стороны больных жалоб на обслуживающий персонал. Он расспрашивал, когда и где ранен, есть ли у раненого семья, где она живёт. Мунира видела, как он внимательно смотрел в глаза, слушал бойцов, когда те говорили.

Многих ленинградцев он узнавал в лицо, обращался к ним прямо по фамилии. У одной койки Жданов задержался несколько дольше. Наклонившись, он пристально посмотрел в опухшее лицо лежавшего на ней больного. Этого раненого привезли только вчера утром, а после обеда он чуть не погиб под обломками. Его откопали в бессознательном состоянии. Андрей Александрович сделал шаг вперёд и нагнулся над больным. Мунира услышала его взволнованный, отеческий голос:

– Николай Николаевич… дорогой…

Больной открыл глаза и, узнав товарища Жданова, сделал попытку подняться. Андрей Александрович мягко удержал его:

– Не надо, не надо, дорогой… нельзя.

Андрей Александрович присел у койки. Больной, едва шевеля запёкшимися губами, еле слышным голосом сказал:

– Задание партии выполнили…

– Знаю, знаю. – Андрей Александрович поправил ему подушку. – Не нужно ли вам чего-нибудь, Николай Николаевич? Как чувствуете себя?

– Спасибо, Андрей Александрович.

Андрей Александрович осторожно пожал руку больного, бессильно лежавшую на груди, и, пожелав скорого выздоровления, поднялся со стула.

Мунира почти перестала дышать, когда Андрей Александрович подошёл к бойцу с ампутированной ногой, около постели которого её застал сегодняшний артобстрел.

– Товарищ Дубов? Вы на ледяной трассе работали?

Больной с удивлением посмотрел на Жданова, – ведь до этого Андрей Александрович видел его всего только один раз, почти год назад, когда он, Дубов, на своей машине по только что проложенной через Ладогу ледяной дороге, сквозь снега и метели, пробрался с продуктами в осаждённый Ленинград.

– Так точно, товарищ Жданов, сержант Дубов, – сказал он, и Мунира увидела, как здоровой ногой он приподнял одеяло, чтобы товарищ Жданов не заметил пустоты. – Работал на «дороге жизни».

– А до войны где работали, товарищ Дубов?

– Я не здешний, товарищ Жданов. Я из Омска.

– И семья в Омске? Письма получаете? Не нуждаются ли в чём-нибудь? Как у вас с жильём?

От этих простых, житейских вопросов Дубов совсем растерялся. Разве мог он думать, что руководитель ленинградских большевиков, член Военного совета фронта товарищ Жданов будет так подробно расспрашивать о жизни рядового солдата, шофёра? У Дубова с квартирой действительно было плоховато. Обещали квартиру в новом доме. Дом уже строился, Октябрьские дни метили провести на новоселье. Но началась война, и стройку приостановили. Правда, жена писала, что дом всё же достроили, но вселили туда военных и эвакуированных. Не задай товарищ Жданов этого вопроса, разве Дубов посмел бы заикнуться об этом в такие дни, когда в Ленинграде рушатся десятки домов и люди остаются без крова, гибнут под обломками?

Андрей Александрович, слушая его, приказал адъютанту записать адрес.

– Не беспокойтесь, товарищ Дубов, вашей семье дадут квартиру в новом доме. Поправляйтесь скорее.

В палату, видимо, ничего не зная, вошёл выздоравливающий, в синем халате, с коротко подбритыми соломенного цвета усами, и о чём-то громко и возмущённо заговорил. Но, узнав Жданова, обернувшегося на голос, запнулся на полуслове и стал «смирно». Андрей Александрович подозвал его поближе. Тот быстро подошёл, остановился в трёх шагах и чётко отрапортовал:

– Мичман Шалденко.

Шалденко, тот самый мичман Шалденко, который в начале войны, вместе с Верещагиным и Урмановым плавал на подводной лодке, а потом, раненый, остался в мурманском госпитале, отважный Шалденко, стоял теперь красный и совершенно растерянный.

– Продолжайте. Чем вы недовольны, товарищ мичман?

Шалденко шумно передохнул.

– Чем я могу быть недоволен? Всем доволен, товарищ член Военного совета. И за лечение и за уход спасибо. Но… – Он ещё раз вздохнул и сбивчиво продолжал: – У меня, говорят, половины лёгкого не хватает. Так разве ж это помеха, чтобы бить фашистов? Для этого и одного баллона воздуха вполне достаточно. Я и с покалеченным лёгким переживу всех фашистов.

Мунира покраснела и готова была сквозь землю провалиться. Это она оперировала Шалденко. В тревоге она подумала, что сейчас Жданов спросит, кто делал операцию, и мичман укажет на неё. Но Жданов этого не спросил.

Главный врач пояснил: врачебная комиссия нашла, что мичман по состоянию здоровья больше не годен к корабельной службе. Андрей Александрович спросил моряка, на каком корабле он числился. Шалденко ответил. Но на вопрос Жданова о семье он вдруг опустил голову, на какую-то секунду задержался, потом глухо, с трудом глотая воздух, проговорил:

– Всех… до одного…

В большой палате стало так тихо, что Шалденко показалось – его вторично контузило.

Тишину нарушил Андрей Александрович.

– Разделяю ваше горе, товарищ мичман, – сказал он. – Не отчаивайтесь, вы будете служить на своём корабле. – И пожал Шалденко руку.

Мичман сделал шаг в сторону, пропуская товарища Жданова, да так и замер, не в силах справиться с охватившим его чувством.

Когда Андрей Александрович приблизился к кровати, у которой стояла Мунира, главный врач представил её Жданову и в нескольких словах доложил о её работе.

Жданов посмотрел на зардевшуюся девушку своими глубокими и, Мунире показалось, чуть печальными глазами.

– Спасибо, товарищ Ильдарская! Спасибо за помощь, оказанную защитникам Ленинграда! – И, сообщив, что она награждается орденом Красного Знамени, прошёл к раненым.

Мунира осталась стоять. От наплыва чувств из глаз её брызнули слёзы, и она, чтобы не показать их, отвернулась в сторону.

Время перевалило за полночь. Дежурство на этот раз выдалось спокойное, и уставшая за день Мунира дремала, склонив голову на диванную подушку. Чуть скрипнув дверью дежурки, в щель протиснулся раненый. Завернувшись в тёплый синий халат, он осторожно опустился на стул.

На улице, как и все эти дни, злобно выл западный ветер. Мороз крепчал, комната заметно остывала. Раненый поплотнее стянул открытый ворот халата на своей татуированной груди и бесшумно придвинулся к печке. Так он сидел долго, молча наблюдая за Ильдарской.

– Устала, бедняжка… – прошептал он сочувственно. Голова Муниры сползла со своей опоры. Девушка вздрогнула и открыла глаза.

– Кто здесь? Что случилось? – с тревогой спросила она.

– Это я, товарищ военврач, не пугайтесь…

– Шалденко? Почему вы не спите в такое позднее время?

– Не спится мне… Завтра, спасибо товарищу Жданову, возвращаюсь в строй, на свой корабль. Вот и волнуюсь. Небось товарищи забыли и думать обо мне.

– Забыть вас нельзя, Шалденко. Вы хороший человек.

– Вот так-то, бывало, и товарищи скажут. Да ведь, что бы ни говорили, сам-то себя лучше знаешь. Не всё и не всегда у моряка гладко бывает… А впрочем… оставим пока мой вопрос. Извините за беспокойство, но сегодня я зашёл совсем по другому поводу… Товарищ военврач, вот всё сдаётся мне, что я где-то вас уже видел. Но где – убей, не помню. В Архангельске вы не бывали?

– Никогда, – покачала головой Мунира.

– А в Таллине?

– И в Таллине не была. Я и в Ленинграде-то всего несколько месяцев. Наверно, во сне видели, а приняли за явь, – безобидно улыбнулась Мунира.

– Не может быть, чтобы во сне, – протянул Шалденко, но вдруг в серых глазах его заиграли смешливые огоньки. – А что? Ничего не было бы странного, если бы и приснились, – сверкнул он ровными белыми зубами. – Вы ведь, не тем будь помянуты, два раза меня резали. Нет, кроме шуток, если бы не вы, никто бы меня не уговорил второй раз под нож лечь. Руки ваши какие-то особенные.

– Чем же особенные? – засмеялась польщённая Мунира.

– Не могу я объяснить по-учёному, но только это действительно так.

Шалденко зябко поёжился и ещё ближе придвинулся к печке.

– Вам холодно, Шалденко? Идите ложитесь.

– Всё равно мне сегодня не уснуть, Мария Мансуровна. Не будете сердиться, если я задам один нескромный вопрос? Мне говорили, что вы татарка. Правильно это?

– Правильно. Ну и что?

– Когда я служил в Северном флоте, у меня был друг, тоже татарин. Смелый парень… и человек хороший…

– Да? – спросила Мунира, чтобы не обидеть моряка молчанием.

– Урманов была его фамилия.

– Урманов? – вспыхнула Мунира и схватила Шалденко за руку, – Урманов? А звали его как?

– Галим.

– Галим? Шалденко, дорогой… когда вы его видели в последний раз? Где? Да говорите же скорее!

И Шалденко рассказал Мунире, что они с Галимом служили на подводной лодке, что лодка их затонула у берегов Норвегии; рассказал, как погиб экипаж, что спасло его, Галима и ещё пятерых товарищей, как выбрались они в конце концов к своим.

– Урманов, Верещагин, Ломидзе… какие были бесстрашные ребята!

Вдруг он хлопнул себя по лбу:

– Вспомнил! Вот откуда знакомо мне ваше лицо!

Я видел вашу карточку у Урманова… Да, да… Мы сидели в отсеке, он писал письмо… Ломидзе увидел у него вашу карточку и показал мне…

Всегда бывает как-то особенно тепло на душе, когда, толкуя о том о сём, двое мало знающих друг друга людей находят вдруг общего знакомого. Но если это вдобавок не просто знакомый, а для одного – фронтовой друг, для другого же – любимый, то вам станет ясно, какой живой оборот принимает их беседа, сколько здесь нетерпеливых вопросов друг к другу. Мунира и не заметила, как пролетела ночь. Она так много узнала о Галиме и его товарищах, словно сама плавала на подводной лодке в Баренцевом море, топила вражеские транспорты, лежала на грунте, задыхалась от нехватки воздуха…

Ведь она же ничего не знала ни о гибели подводной лодки, ни о том, как Галим и его товарищи скитались среди пустынных норвежских скал, как потом пробирались они через мрачные финские леса, как пошли с пограничниками на прорыв фронта… Галим необычайно вырос в глазах Муниры. «Милый!.. Вот, оказывается, что ты пережил, через какие испытания прошёл. И хоть бы словечком обмолвился! Наоборот, всё уверял, что ему не грозит никакая опасность!»

Наутро Шалденко выдали морскую форму. Облачившись в неё, он сразу преобразился. Глядя на этого подтянутого, радостно улыбающегося моряка, никому бы и в голову не пришло, что ещё вчера он бродил по госпиталю бледный, унылый, зябко поёживаясь от лихорадочного озноба.

Мунира провожала его.

– Прощайте, будьте здоровы, Шалденко! Желаю вам всякой удачи, – остановилась она на последней ступеньке широкой мраморной лестницы.

– Спасибо, что вылечили, товарищ военврач. Всю жизнь помнить буду, что обязан вам жизнью…

– Если встретите Урманова, напишите… непременно!

Шалденко лихо козырнул и распахнул стеклянную дверь. Мунира, прислонясь к перилам, долго смотрела ему вслед.