Уже брезжил рассвет, когда бригада остановилась на отдых в нескольких метрах от шоссе Мурманск – Петсамо. По склонам сопок и даже в защищённых от сквозных ветров долинах ничего не росло, кроме чахлого кустарника. И только изредка где-нибудь на самой высотке вознесётся на однообразном тёмно-сером фоне Заполярья стройная одинокая сосна, удивляя своей неповторимой красотой.

Днём на шоссе даже отдельным машинам разрешалось появляться лишь в исключительных случаях, – в воздухе неотвязно висели гитлеровские разведывательные самолёты. Тем более необходимо было скрыть от врага переброску войск.

Бригада разместилась в землянках, оставшихся здесь ещё с сорок первого года. Галим уже стягивал сапоги, как вдруг его вызвали к капитану Сидорову.

Около землянки начальника черноусый, толстый солдат-украинец, связной Наливайко, раздувал неведомо где раздобытый старинный, с небольшой кривой трубой утюг. Утюг! Что может иметь более мирный вид! Галим сразу вспомнил мать, свой любимый чёрный костюм, выутюженный её трудолюбивыми руками, весь тот далёкий домашний мирок, по которому не раз тосковало в этих каменных землянках, почти склепах, его солдатское тело, постоянно пронизываемое знобкой сыростью. Как попал этот утюг в Заполярье? И почему он оказался в руках этого толстяка украинца?

– Ты что тут колдуешь, Наливайко? – спросил Урманов.

– Вот собираюсь гладить капитанову гимнастёрку да брюки. «На свидание, говорит, еду». Любит пошутить надо мной капитан. Да никак не горит эта бесова душа.

– Капитан у себя?

– Заходи, ждёт.

Заложив руки назад, Сидоров быстрыми, нетерпеливыми шагами ходил взад и вперёд по узкой землянке. На столе, едва державшемся на курьих ножках, горел огарок свечи, и при его скудном свете голые сырые земляные стены выглядели ещё непригляднее. Потолок был так низок, что даже невысокому Сидорову приходилось втягивать голову в плечи, отчего он походил на горбатого.

– Собирайся… в командировку, – коротко бросил Сидоров, лишь только Урманов показался в дверях.

Галим молча, не двигаясь, продолжал вопросительно смотреть на капитана. Первый раз он не понял своего командира. Он привык выслушивать от него только одно приказание: «Собирайся в разведку».

Капитан не любил повторять своих распоряжений, но сейчас, поняв причину недоумения Урманова, весело усмехнулся.

– Что значит жить среди каменных скал. Перестали понимать человеческую речь, – шутя покачал он головой и объяснил, что он, капитан, и Урманов будут провожать командира бригады до штаба фронта.

– Теперь понял, товарищ капитан, – козырнул Урманов.

– Но чтобы никому ни слова! – Капитан приложил палец к губам и снова принялся ходить из угла в угол.

Дни поздней осени везде коротки. Но осенний день на Севере поистине короче воробьиного носа. Серый, пасмурный, он будто и не день вовсе, а случайный просвет среди ночи, – только появившись, уже торопится уйти. Пока Галим получал аттестаты и паёк да приводил себя в порядок, уже подкрались сумерки. Начал накрапывать мелкий, словно из сита, дождик, потом его сменил снег. Но снег не держался, а тут же таял.

Машина уже стояла у землянки командира бригады, Ильдарский и Сидоров сели в заднюю кабину, Урманов – рядом с шофёром.

Надсадно воя и неуклюже переваливаясь с боку на бок, машина выбралась на шоссе, и шофёр дал полный ход. Дорога колесила, огибая сопки, то поднимаясь в гору, то образуя спуск. От защищённых синими колпачками фар впереди бежало небольшое светлое пятно.

А вокруг была такая тьма, что казалось, машина мчится по подземному тоннелю, с потолка которого льётся вода. Только на поворотах свет фар скользил немного в сторону, и тогда из темноты выступали каменные склоны сопок. То и дело в светлом пятне возникали встречные грузовики, также с замаскированными фарами. Чтобы не столкнуться на узкой дороге, шофёр почти не снимал руки с сигнальной кнопки.

Галим тщетно пытался узнать местность – ведь он проезжал здесь ранней осенью 1941 года, – но всё поглощала тьма. Лишь когда машина подкатила к шлагбауму, совершенно неожиданно выступившему из темноты, и пожилой солдат в плащ-палатке стал при свете фонаря проверять документы, Галим наконец сориентировался: уже недалёк залив, а за заливом Мурманск. Машина на тормозах осторожно спустилась под гору и остановилась у небольшого финского домика.

– Эй, кто там? – выкрикнул из темноты сиплый голос. – Поторапливайтесь, катер отчаливает.

По шатким мокрым подмосткам все трое пробрались на баржу, с баржи – на катер. Полковник и капитан поспешили укрыться в трюме, Галим, несмотря на непогоду, остался на палубе.

– Родным морским воздухом хочешь подышать? – не то посочувствовал, не то подтрунил Сидоров, скрываясь в люке.

Но Галим ничего не слышал. После долгих месяцев сухопутной жизни снова почувствовать под ногами знакомую дрожь палубы, ловить привычным ухом морские команды, а глазом – силуэты могучих кораблей, стоящих на якоре, и снующих между ними моторных лодок – было для Галима настоящим праздником. Он наблюдал за моряками, стоявшими на вахте, и щемящая тоска по морю, которая как-то утихла среди каменных скал, постепенно снова завладевала его сердцем.

Катер замедлил ход – подходили к причалу.

Немало поплутали они по грязным, узким закоулкам, пока добрались до центра города. Потом долго стучали в дверь гостиницы.

Наконец их впустили в полуосвещённый просторный вестибюль.

– Батюшки, сколько грязи принесли, – сказала дежурная, глянув на их сапоги, и торопливо подсунула им под ноги половичок. – Вытирайте хорошенько. Разве можно вас в комнату пустить с такими ногами!

Они попробовали отшутиться, но дежурная оказалась женщиной суровой и неулыбчивой.

Второй этаж был ярко освещён. Дежурная отвела им здесь одну большую комнату. Когда она ввела их туда и включила свет, все трое невольно остановились у порога. Огромное зеркало, ковры, кровати с белоснежными подушками.

– Ну как, Урманов, не кажется тебе, что здесь немного почище, чем в наших землянках? – весело усмехнулся полковник.

Галим ответил широкой улыбкой.

С тех пор как стал солдатом, Галим ни разу не видел себя во весь рост в зеркале. И сейчас удивлённо рассматривал себя.

Действительно, военный человек, отражавшийся в зеркале, мало походил на того розовощёкого юношу в бостонке и чёрных, безукоризненно отглаженных брюках, который только что окончил десятый класс, или курсанта-морячка в широких брюках и форменке со снежно-белым воротником и как-то особенно лихо сдвинутой чуть наперёд и набок бескозырке. Стоявший перед ним в зеркале человек сильно вытянулся, раздался в плечах. Лицо, загорелое и обветренное, стало суровым. Да и глаза были не прежними, беспечно любознательными. К вискам от них пролегли первые морщинки.

– Урманов, в ванну, – сказал капитан Сидоров, проходя мимо с обмотанной полотенцем головой.

– Смотрите, пожалуйста, есть ещё на свете ванны! – удивлённо воскликнул Галим с какой-то почти детской радостью.

Погрузившись по горло в сверкающую белизной ванну и нежась в тёплой воде, Галим забыл про все солдатские беды.

Часов в десять вечера они сели в битком набитый поезд. Ехали в вагоне большей частью люди военные. В их разговорах то и дело мелькало недавно сбившее Галима с толку слово «командировка».

Наблюдая соседей, Галим заметил в проходе маленькую, угрюмо копошившуюся над своими вещами старуху и уступил ей своё место.

– Вот спасибо тебе, сынок, вот спасибо, – приговаривала, усаживаясь, старуха, и лицо её, всё в мелких морщинках, осветилось благодарной улыбкой. – Уж прости, что я тебя утруждаю. Солдатикам-то теперь больше всех достаётся, а я тебе передохнуть помешала…

Глаза её так обесцветило время, что трудно было определить, какими они были прежде. Голову старухи покрывал платок в чёрных и белых квадратиках. Чёрная шуба топырилась в поясе густыми сборками, а на груди была расшита жёлтым узором, характерным для поморов.

Угрюмая с первого взгляда, старуха оказалась весьма общительной спутницей. Говорила она негромко, часто делая короткие паузы, чтобы перевести дыхание, и мерная речь её как бы вливалась в такой же мерный перестук колёс на креплениях рельсов. Сдержанная боль слышалась в её голосе, когда рассказывала она, как бомбили фашисты Мурманск, как рушились на её глазах дома, как погибали женщины, дети, старики. Но Галим уловил в её голосе нотки, говорившие о том, что война не запугала старуху.

– Небось страшно, бабуся, когда бомбы падают? – нарочно выпытывал он её.

– Страшно, ой как страшно! – ответила она, заправляя под платок свои седые волосы. – Но только нельзя бежать от бомбы.

– Почему же?

– А вот почему. Вышли это мы раз с соседкой, Прасковьей Ивановной, стоим в очереди за хлебом, значит.

А тут – откуда ни возьмись – немец. И, конечно, стал бомбы кидать. Визжит, как поросёнок под ножом, эта их бомба. Ужас какой, не приведи бог! Прасковья Ивановна моя возьми да и побеги. Да разве убежишь от неё, от бомбы-то? Да ещё старуха! Известное дело, как старуха бежит. Ну… я ей кричу: дескать, не беги, ложись, соседка. А она, бедняжка, то ли недослышала меня, то ли испугалась уж очень – всё бежит да бежит. Сама-то я не посмотрела, что в яме вода, подобрала свои юбки – да и плюх в самую воду. Ну, со мной ничего и не стряслось, только вымокла малость. А уж как осколки свистели, почитай над самой головушкой. Нет, бомбы не надо бояться. Вон моя внучка – это, значит, Володи моего дочь, – как тревога, лезет на крышу. Сколько она этих зажигалок потушила! Одну даже домой приволокла. Да воняла очень, ну я и выбросила её вон.

– Ну а соседка как же? – напомнил ей Галим.

– Убило тогда её, беднягу, вечная ей память. Да ведь и то сказать, сама виновата… Вот как.

Старуха ехала до станции Полярный Круг, где дочь её работала, как видно, метеорологом. «Предсказывает она, когда будет дождь или там пурга», – на свой лад объясняла словоохотливая старушка. Дочь собиралась рожать, и бабка торопилась принимать внука.

Капитан Сидоров, лежавший на верхней полке и прислушивавшийся к разговору, пошутил:

– Да разве во время войны положено рожать, бабушка?

Старуха покачала головой и, глядя на капитана снизу вверх, заговорила:

– А как же, сынок? Жизнь, она не смотрит, что война идёт, она продолжается. Жизнь-то, её и французский царь не смог остановить, и у Гитлера против неё силы нет. Она своим чередом идёт. Только бы роды прошли благополучно, справим крестины – лучше быть не может. Назло супостату! Уж я, греховодница, – мягко улыбнулась бабка, – и имечко загадала дитятке. Если будет девочка, назовём Таней – под Москвой воевала такая партизанка, – а если мальчик – Николаем.

– Почему Николаем? Николай – это же царь был.

– Ой, сынок, что ж я, полудурья, что ли, назвать дитя царским именем! Да наш народ давно уже и думать забыл про царя. Этот, мой Николай, совсем другой человек, герой-лётчик, тот, что свой горящий самолёт прямо на немцев пустил…

На прощание полковник Ильдарский распорядился выделить старухе консервов и колбасы – на крестины.

– Ты мне, бабуся, не говори спасибо, не за что, – пожимал полковник руку растроганной бабке. – Ты воспитай родине внука или внучку смелым человеком, вот тогда тебе народ скажет спасибо – и за дело.

Галим помог старухе сойти, вынес на площадку её вещи, она пожелала ему одолеть злого врага и вернуться живым-здоровым к отцу и матери, и поезд тронулся. По обеим сторонам железнодорожного полотна стеной стоял теперь лес, в лесу уже лежал снег. В Мурманске благодаря Гольфстриму погода была куда мягче и теплее.

– Да, несгибаем характер у русского человека, – задумчиво произнёс Ильдарский. – Смотрит старуха в будущее, говорит о крестинах, думает об именах. Полезно побеседовать с таким человеком. Точно кислороду надышался. Золотая старуха!

На другой день под вечер они уже были на месте.

Как-то утром, уходя опять с Сидоровым в штаб фронта, полковник разрешил Галиму побродить по городу, с условием, чтобы в двенадцать ноль-ноль быть дома.

Галима давно мучило любопытство, что за дело у полковника в штабе фронта, но он не смел даже и заикнуться на эту тему. За эти несколько дней Урманов узнал ещё одну черту полковника: он ни разу не заговорил при Галиме о служебных делах и не допускал, чтобы другие болтали о них зря. Полковник очень резко оборвал двух интендантов, громко разговаривавших в соседнем купе о том, чего нет и чего много у них на базе. Урманов никогда его таким не видел.

Галим несколько минут постоял у подъезда гостиницы, осматриваясь по сторонам. Было морозно. Падал сухой снег. Справа бросились в глаза удлинённые прямоугольники стандартных двухэтажных деревянных домов под красной черепичной крышей. Расположенные строгими рядами, они перемежались узкими садиками с молодыми деревцами. Слева лепились одноэтажные домишки, разбросанные без всякого плана. «Старый и новый город», – подумал Галим и зашагал по деревянному тротуару вдоль главного шоссе.

Где-то позади слышались частые гудки паровозов. «Значит, станция на той стороне», – сообразил Галим. Впереди его ухо уловило ещё какой-то шум, но происхождения его Галим никак не мог понять. Сначала ему показалось, что там тоже железнодорожная линия. «Товарный проходит», – решил было он. Но звук не отдалялся и не приближался. Тогда он пошёл на шум и вскоре вышел на деревянный мост, перекинутый через широкую реку. Река была многоводная, быстрая, тёмная, перед самым мостом шли уступами каменные пороги, спадая с которых и шумела вода. «Шум воды за шум поезда принял. Ну и разведчик», – посмеялся над собой Галим и прислонился к барьеру, чтобы полюбоваться водопадом. Но, увидев приближающихся часовых, по-видимому, охрану моста, двинулся дальше. «Ещё за диверсанта сочтут», – улыбнулся Галим. За мостом были всё те же старые одноэтажные и новые двухэтажные деревянные дома. «Город сплошь деревянный, – подумал Галим, невольно ища глазами следы бомбёжек, но их не было. – Значит, хорошо охраняют. Молодцы зенитчики».

Но где же море? Естественно, в Беломорске Галима прежде всего интересовало Белое море. И, остановив прохожего, он спросил его, далеко ли до моря.

Прохожий предварительно оглядел его.

– Простите, не могу сказать. Справьтесь, будьте добры, в комендатуре.

От этого неожиданного ответа Галиму стало даже как-то не по себе. «Опять за чужого приняли», – подумал он, но, поразмыслив, понял, что жители прифронтового города не могут не быть осторожными. И Галим обратился со своим вопросом к шедшему ему навстречу матросу.

– Моряк? – спросил тот в свою очередь, ещё раньше обратив внимание на слегка покачивающуюся походку Галима.

– Был когда-то.

– Понимаю… Трудно моряку без моря.

Он сказал Галиму, что до Белого моря отсюда далеко.

Хотя Галим и не увидел моря, вернулся он в гостиницу в хорошем настроении. Только он разделся, постучали в дверь. Это был связной штаба фронта.

– Полковнику Ильдарскому личное письмо, – протянул он Галиму конверт. – Только прошу вручить немедленно. Писем, брат, не только солдаты, но и высшие командиры во как ждут. Есть здесь один генерал. Как увидит меня, ни за что не удержится, спросит: «А мне письмо есть, Филимон?»

Галим взглянул на адрес и вспыхнул, увидев милый глазу почерк Муниры.

Вчера Галим признался наконец полковнику, что учился с Мунирой в одной школе и даже в одном классе. Обрадованный, что есть с кем поговорить о дочери, полковник в то же время и удивился: «Что ж ты об этом раньше не сказал?» – «Простите, товарищ полковник, – смутился Галим, – посчитал неудобным…» – «Зря ты это, зря…»

И полковник посетовал, что давно уже не получал от дочери писем. Потом, задумчиво прищурившись, спросил Сидорова: «Александр Матвеевич, а у вас есть дети?»

Взгляд Сидорова сразу потеплел. «А как же, трое». – «По ком же вы больше скучаете?» – «По самому младшему». – «А у меня одна. Сейчас уже военный врач. Не могу себе представить!.. Всё она у меня перед глазами школьницей стоит».

Пока эта сцена проходила перед мысленным взором Урманова, в коридоре снова послышались шаги. Галим сразу узнал твёрдую походку Ильдарского. Что-то скоро вернулся полковник. И один. Но это как раз хорошо.

– Товарищ полковник, вам письмо, – поспешил обрадовать его Галим.

– От дочери?

Покрытые золотым пушком пальцы Ильдарского чуть дрожали, когда он, посмотрев конверт на свет, осторожно вскрыл его. Пока полковник читал, Урманов, делая вид, что просматривает газеты, неотрывно наблюдал за ним. Суровое лицо командира всё более светлело. Нахмуренные брови расправились, складка на лбу исчезла. Словно подчёркивая эту перемену в Ильдарском, вынырнувшее из облаков солнце посеребрило своими лучами зачёсанные назад седые волосы полковника, заставило сверкать ордена на его груди.

Закончив чтение, Ильдарский повернулся к Галиму.

– Мунира в Ленинграде… работает в госпитале.

Присев к столу, он тут же, не мешкая, быстрым, ровным почерком написал ответ.

– У тебя, Урманов, отец кто по специальности? – спросил он, заклеивая конверт.

– Мастер на заводе сельскохозяйственных машин.

В войну начальником цеха стал. А до революции рабочим был.

– Из крепкого, значит, рода. Наверно, беспокоится за тебя? Отцы всегда беспокоятся, – вздохнул он. – Письма получаешь?

– Получаю.

– А сам пишешь?

– Пишу.

– Смотри, пиши почаще.

Комбриг взглянул на ручные часы.

– Я отдохну немного, а ты отнеси пока вот это письмо на ППС. А вернётся Сидоров, пообедаем.

Галим поспешно выскользнул из комнаты. На сердце у него было неспокойно. Кажется, ему плохо удавалось скрывать своё волнение, когда полковник произносил имя Муниры.

ППС Галим отыскал легко и с письмом полковника отправил Мунире и своё коротенькое письмецо, которое нацарапал тут же.

Когда он вернулся в номер, капитан Сидоров был уже там. Они спустились вниз и вместе пообедали. Встав из-за стола, Сидоров сказал Урманову:

– Сейчас сходишь, товарищ старшина, и получишь на всех троих паёк на четверо суток.

– Знаешь, где продпункт? – поинтересовался полковник.

– Знаю, товарищ комбриг.

– Не забудь получить папиросы… и горючее! – выразительно добавил капитан.

Галим и тут не решился расспрашивать, но про себя подумал: «Раз дорога длинная, пусть бы она привела нас в Ленинград. А в Ленинграде – Мунира, Мунира, Мунира!..» – несколько раз повторил он, как заклинание.

Вечером, когда они сели в поезд и помчались по снежному коридору между двух сплошных стен леса, Галим, всё ещё окрылённый своей ни на чём пока не основанной надеждой, с трудом сдерживал распиравшее грудь радостное возбуждение. Уткнувшись в окно, он погрузился в приятные воспоминания, вполголоса распевая родные мелодии, уверенный, что за шумом колёс никто его не услышит; полковник и Сидоров сидели в соседнем купе за партией преферанса. Размечтавшись, он и не заметил, как в купе вошёл Ильдарский.

– С душой поёшь, Урманов, – проговорил с улыбкой слушавший его полковник, – давай вместе споём. Только ты меня поправляй, в случае чего. Забывать стал я наши песни. А было время – первым песенником на деревне считался. На свадьбы приглашали…

Он сел, облокотился о столик и затянул приятным басом старинную татарскую песню:

Галим подтягивал ему глуховатым тенорком. Пели они долго. Потом комбриг встал и забарабанил пальцами по столику.

– Да, хорошая штука песня, – медленно и раздельно произнёс он, но совершенно явно было, что мысли его заняты уже совсем другим: то ли песня напомнила ему молодость, то ли под родные напевы в голове его созревали планы предстоящих боевых операций.

Задумался и Галим. Когда он сидел в своём окопе, он, сам того не замечая, суживал масштабы войны. Ему всё казалось, что самый важный – это именно его участок. Он и теперь думал, что в этом его убеждении не было ничего плохого. Его горизонт раздвинулся, когда он начал ходить в разведку. Но только сейчас, в пути, он почти физически ощутил всю огромную протяжённость фронта и всем сердцем ещё раз почувствовал неохватную ширь родной земли, необоримую силу народа. Навстречу без конца тянулись составы. На покрытых брезентом платформах двигались к фронту танки, самолёты, орудия. На запасных путях ждали своего часа бронепоезда и санитарные поезда. Бесконечной чередой мелькали перед глазами уютно курящиеся дымком теплушки эшелонов с войсковыми соединениями.

«Вот сила-то где!..» – быстро прикидывал опытный глаз разведчика количество дивизий.

Прошло несколько дней. Пошли узловые станции, замелькали сожжённые бомбами деревни, чаще стали попадаться города. По обе стороны железнодорожного полотна чернели ещё не запушённые снегом воронки от бомб. Поезд вышел на Волховскую магистраль.

«Волховский фронт!.. Где-то здесь воюет Ляля!» Из писем Муниры Урманов знал, что Халидова находится на Волховском фронте.

И Галим стал на каждой остановке выскакивать на перрон. «А вдруг да повстречаемся…»

Девушек в военной форме здесь было немало. Однажды Галим даже бросился навстречу одной, приняв её за Лялю.

– Что, ошибся, старшина? – засмеялась девушка, когда Урманов, заметив свою оплошность, растерянно остановился в нескольких шагах от неё.

Урманов только рукой махнул, позабыв даже извиниться.