Галим уже знал, что их бригада перебрасывается на Волховский фронт. Капитан Сидоров остался в Волхове – встречать батальоны, которые скоро должны были прибыть сюда, а полковник направился дальше, в штаб той армии, куда вливали бригаду. Урманова он взял с собой.

Вернувшись из штаба, комбриг спросил его:

– Полетишь со мной в Ленинград?

Да, полковник именно не приказал, а спросил.

В Ленинград! Да разве может Галим отказаться?.. Но вдруг карие глаза его блеснули смятением, пресеклось дыхание. Уж не выдал ли он чем-нибудь свою мечту, не подшучивает ли над ним полковник? Нет, Ильдарский был серьёзен. Серьёзен и озабочен.

Немногословный полковник, по своему обыкновению, не сказал, зачем летит в Ленинград. Да и какое это могло иметь сейчас значение для Галима?

Когда они приехали на аэродром, самолёт уже ждал их. Урманов впервые поднимался в воздух. От гула моторов заложило уши. Машина покатилась по лётной дорожке, и в ту же минуту самолёт оторвался от земли и взмыл в воздух. Но очень скоро Галим освоился с чувством высоты, более того, оно пьянило его гордым сознанием могущества человеческой мысли. Ему захотелось смеяться, петь, распахнуть этому воздушному океану объятия. Он совершенно забыл о возможности вражеского нападения. С жадным любопытством рассматривал он совершенно по-новому представшую ему землю. Сплошные чёрные квадраты лесов перемежались там с такими же сплошными светлыми полянами. Иногда было видно, как по дороге, тянувшейся еле заметной лыжнёй, со скоростью муравья ползли автомашины, величиною поменьше спичечной коробки. Вот под крыльями самолёта поплыло сплошное, без единого пятнышка, снежное море. «Над Ладогой летим», – сообразил Галим и до боли в глазах старался разглядеть на нём знаменитую «дорогу жизни», но так ничего и не увидел. Вот из синей мглы стали вырисовываться шпили зданий, заводские трубы, а спустя несколько минут взгляду открылась величественная панорама города. «Неужели мы уже над Ленинградом?» Не успел Урманов утвердиться в своей мысли, как самолёт, не делая обычного круга над аэродромом, пошёл на посадку.

Выйдя из самолёта, комбриг обнажил голову и постоял минуту в глубокой сосредоточенности. Урманов вспомнил, что Ильдарскому должен быть особенно дорог этот героический город – ведь он гордился его стойкостью не только как советский гражданин, но и как депутат, которого ленинградцы почтили своим доверием.

Молчал Ильдарский и тогда, когда ожидавшая на аэродроме машина мчала их по ленинградским улицам. Разрушенные дома. Широкие площади, запруженные баррикадами, в которых оставлены только узкие проёмы для машин. Всюду противотанковые надолбы, эскарпы. Почти в каждом подвале – тёмные глазницы амбразур.

Снег не убран. Ветер гнал по пустынным улицам клочки обгорелых обоев, обрывки проволоки, покоробленные огнём листы железа. Ильдарскому, много лет жившему в Ленинграде и видевшему строгую красоту его прямых улиц во всём блеске чистоты мирного времени, было больно видеть раны, нанесённые городу озверевшим врагом. Да, фашисты обстреливали и бомбили Ленинград поистине с сатанинским хладнокровием – ведь они знали, что в этом огромном городе каждый снаряд найдёт себе жертву! «Надо как можно скорее освобождать город», – всю дорогу билась в его мозгу нетерпеливая, неотвязная мысль.

Машина привезла их к штабу Ленинградского фронта.

– Полковник Ильдарский? Пожалуйте к товарищу Жданову, – встретил комбрига оперативный дежурный.

И они пошли по коридору, устланному ковровой дорожкой, в глубь здания.

Вскоре дежурный вернулся и, открыв маленькую боковую дверь, крикнул:

– Барабанов!

Из двери выскочил ефрейтор с веснушчатым круглым лицом.

– Есть ефрейтор Барабанов!

– Проводи старшину в гостиницу, в сорок восьмую комнату.

– Есть проводить в гостиницу.

– А вам, товарищ старшина, полковник приказал, никуда не отлучаясь, ждать там его возвращения.

По дороге в гостиницу Галим назвал ефрейтору номер госпиталя, где служила Мунира, – не может ли он сказать, где находится этот госпиталь?

– Да это же совсем рядом, рукой подать! – охотно отозвался ефрейтор. – Как выйдешь, пройдёшь квартал прямо, повернёшь направо и опять пройдёшь квартал, да ещё квартал – и тут тебе и будет госпиталь.

Галиму впору было броситься на поиски Муниры тут же. Но Ильдарский вернулся лишь через два часа. Провожал его всё тот же ефрейтор.

– Ну, как устроился? – машинально спросил полковник Галима, помогавшего ему снять шинель.

– Не сравнить, конечно, с нашими ласточкиными гнёздами, товарищ комбриг.

Ильдарский подошёл к окну, рассеянным взглядом обвёл заснеженную улицу, большие серые дома.

– Товарищ полковник, я вам тут закусить приготовил. Горячий чай есть, – торопился вырваться на свободу Галим.

– Подожди, Урманов…

До сознания Галима наконец-то дошло, что полковник не то озабочен, не то взволнован.

Андрей Александрович беседовал с Ильдарским около часа. Полковник обратил внимание на глубокую линию, прорезавшую широкий лоб Жданова, и подумал: «Много забот падает на его плечи». Разговор шёл о подготовке к прорыву блокады Ленинграда, об идее прорыва ударом из осаждённого города, о взаимодействии фронтов и родов войск, о задачах, стоящих в связи с этим перед общевойсковыми командирами.

Уйдя с головой в боевые будни бригады, Ильдарский до сих пор обыкновенно думал о взаимодействии применительно к своей бригаде и главным образом в пределах связи её с соседними частями той армии, куда она входила, и только после беседы со Ждановым стал полностью отдавать себе отчёт во всей огромности и размахе стратегической мысли, сплачивающей, аккумулирующей неиссякаемые силы народа и мудро направляющей его волю к победе. Он был поражён размерами подготовляемого удара. Конечно, Жданов говорил подробно только о том, что непосредственно касалось Ильдарского как представителя другого фронта и как депутата Верховного Совета от трудящихся Ленинграда, об остальном он упомянул только в общих чертах. Андрей Александрович осветил перед ним не только практические стороны вопроса, но и смысл нынешней войны, причины медлительности союзников. Ильдарскому стало даже как-то не по себе, что за повседневными делами он сам недостаточно глубоко задумывался о сущности этой великой народной войны.

А в конце беседы, уже вставая из-за стола, Андрей Александрович неожиданно спросил его:

– У вас есть дочь, Мансур Хакимович?

– Да, – ответил полковник, холодея от мысли, что с дочерью что-то неладно.

От Жданова не ускользнула тревога Ильдарского.

– Вы не волнуйтесь, – поспешил он успокоить полковника. – Я видел вашу дочь совсем недавно. Вы знаете, где находится госпиталь, в котором она работает?

Жданов тут же назвал адрес и телефон госпиталя. Среди тысячи дел и забот не забыть даже о такой мелочи! Это буквально потрясло Ильдарского.

Выйдя из кабинета Жданова, Ильдарский немедленно связался с госпиталем. У него перехватило дыхание, когда он услышал ослабленный расстоянием голос дочери.

А Мунира нетерпеливо дула в трубку, повторяя:

– Папа!.. Папа!.. Ты слышишь меня?.. Папа!..

– Мунира… родная… еду к тебе… сейчас же еду… – только и смог проговорить он сдавленным голосом.

На полдороге к госпиталю они угодили под артобстрел. Ильдарский приказал шофёру не останавливаться, и машина среди грохота и обломков вихрем проскочила обстреливаемый участок.

Мунира ждала его на лестнице. Мансур Хакимович не сразу узнал дочь. Он оставил её тоненькой, цветущей, весёлой девушкой в лёгком платье, а теперь перед ним стояла молодая, в военной форме, женщина.

В лице Муниры появилась новая чёрточка, оно стало более волевое, и вокруг тёмно-карих глаз обозначились едва заметные морщинки. «Недосыпает, бедная», – отметил Ильдарский про себя.

Ему стало горячо от пронзившего сердце отцовского чувства. С бережной лаской он обнял и поцеловал дочь.

– Знаешь, кто дал мне твой адрес? – улыбнулся Ильдарский. – Товарищ Жданов!

– Андрей Александрович! – воскликнула Мунира.

И, заново переживая то, что пережила в тот памятный день, она рассказала отцу, как после тяжёлого артиллерийского налёта посетил их госпиталь товарищ Жданов, сколько внимания и души проявил он к раненым, да и к ней, Мунире. Не забыла, конечно, упомянуть и о награде.

Мунира осторожно, стараясь не выдать своего волнения, спросила отца, не знает ли он «случайно» разведчика Урманова Галима… Он служит в его бригаде… это её, Муниры, школьный товарищ.

– А что мне будет за это? – уже надевая шинель, ответил вопросом на вопрос Мансур Хакимович.

– Ах, какой ты, право! – покраснела Мунира. – Ну, просто хочу знать о друге детства.

Когда отец сказал, что Галим приехал с ним в Ленинград, по лицу девушки разлилось такое радостное смятение, что, не спеши так Ильдарский, он легко разгадал бы тайну дочери. Но Мансур Хакимович лишь пообещал – если это доставит ей удовольствие – приехать вечером с Урмановым.

…И теперь, глядя на заснеженную улицу, на большие серые дома, Ильдарский всё ещё мыслями был с дочерью.

Тишину разорвал телефонный звонок. Послушав, Урманов передал трубку комбригу.

– Полковник Ильдарский слушает. Понимаю… Я готов. Выезжаю.

Положив трубку, полковник приказал приготовиться и Урманову.

– Возьми автомат, – добавил полковник, – на передовую поедем. А ведь я успел побывать у Муниры, – уже в дверях поделился он с Урмановым. – О тебе спрашивала. Вечером вместе съездим к ней.

И вот они уже опять мчатся по ленинградским улицам, с незнакомым майором в качестве сопровождающего. Не успел Галим подивиться – неужели они так, на машине, и на передовую въедут? – как она, резко затормозив, остановилась в одном из переулков за городской заставой.

– Доехали! – сообщил майор. – Вот за теми домами, – показал он чуть вперёд, – начинается передовая.

На переднем крае они задержались дольше, чем думали. Командир дивизии, небольшого роста, с седой головой и нависшими чёрными бровями генерал, не скрывая гордого удовлетворения, долго водил полковника по лабиринту траншей, подробно показывая своё хозяйство. Всё здесь было иначе, чем в Заполярье, крепче, мощнее и до предела насыщено огневыми средствами.

– Как противник? – коротко осведомился Ильдарский.

– Злится, – ответил генерал и, усмехнувшись, добавил: – Однако прежнего нахальства уже нет. Отучили. Больше палит по мирным домам.

Взгляды Ильдарского и Урманова невольно устремились на разбитые вражескими снарядами каменные громады.

Долго и любовно говорил генерал о своих артиллерийских позициях. Все орудия стояли в особых укрытиях, из которых, по мере надобности, с молниеносной быстротой выкатывались для стрельбы.

После осмотра переднего края генерал пригласил полковника к себе. Галим остался у разведчиков, расположившихся глубоко в земле, в просторном сводчатом помещении. Они расспрашивали его о суровом Заполярье. Галима же интересовало, как добывают ленинградские разведчики «языка». Тут собеседники Галима посмотрели в дальний угол.

– Жалко будить ребят, – сказал один из них, – они б тебе свеженький случай рассказали: только сегодня ночью приволокли фрица…

Если бы говорившему пришло в голову назвать фамилию командира действовавшего ночью отделения, Галим узнал бы, что в том дальнем углу отдыхает его дружок, неугомонный мечтатель Ильяс Акбулатов. Но бывает иногда в жизни такое – товарищей отделяет друг от друга всего несколько шагов, а они даже и не подозревают об этом.

В гостиницу они вернулись уже затемно, и только собрались ехать к Мунире, как полковника срочно вызвали в штаб фронта. Галим нетерпеливо ждал его, надеясь попасть к Мунире ещё сегодня. Но прошёл час, два, три, а полковника всё не было. По радио объявили воздушную тревогу – начался ночной налёт немецкой авиации.

Полковник вернулся только на рассвете. Отказавшись от ужина, он повалился на постель, попросив Урманова разбудить его через два часа.

В эту ночь Галим не сомкнул глаз – Мунира была почти рядом, а он всё не мог увидеть её; между тем каждый час грозил вновь и надолго разлучить их.

Урманов разбудил полковника, как он приказал, – ровно через два часа. Приняв душ и наспех проглотив стакан крепкого, как дёготь, чая, Ильдарский снова отправился в штаб. Уже на пороге он сказал Урманову:

– Хочешь, сходи к Мунире. Я тоже во что бы то ни стало постараюсь урвать свободную минутку, чтобы ещё раз повидаться с ней. Ну а если уж не смогу, в половине четвёртого будь здесь. Возможно, уедем. – И дал Галиму точный адрес Муниры.

Не успел полковник закрыть за собой дверь, как Галим уже стоял перед зеркалом, одёргивая шинель. Ещё через минуту он шагал по улице.

Мостовая и тротуары чуть не по колено завалены были выпавшим за ночь снегом. Путь часто преграждали целые торосы смёрзшегося щебня и обломков. «Совсем как на Северном полюсе», – подумал Галим. То тут, то там громоздились безжизненные трамваи и автобусы, будто смертным покрывалом прикрытые белой снеговой шапкой.

Из-за обрушившихся стен улицы местами были труднопроходимы. Тянувшие за собой маленькие санки, измождённые, укутанные во что придётся до самых глаз ленинградцы привычно обходили завалы, и по их лицам нельзя было понять, результат ли это сегодняшней ночной бомбёжки или давнишние разрушения. На санках везли – кто плещущуюся в детской ванне воду, кто гробик, кто укутанную одеялами обессилевшую старуху.

Мимо Галима тихо прошла, прижимая к груди ребёнка, совсем молоденькая женщина. Галим обернулся ей вслед. Теперь она стала, прислонившись спиной к железной решётке ворот, и вдруг медленно сползла на снег. Ребёнок откатился в сторону и заплакал. Галим подбежал к ним одновременно с оказавшейся тут же пожилой женщиной.

– Что с ней? – тревожно спросил он.

– Умерла… с голоду. Из нашего дома… – И, взяв ребёнка на руки, женщина вошла в ворота.

Галима даже качнуло. Немало видел Галим смертей. Смерть боевого товарища, только что шагавшего с тобой рядом, всегда оставляет в душе неизгладимый след.

И всё же то была гибель воина, державшего в руках оружие. Но смерть от голода молодой матери, оставившей беспомощного ребёнка… Галим невольно крепче сжал автомат.

На одной из улиц Выборгской стороны Галима остановил старик, нёсший пустое зелёное ведёрко. Металлическая пыль, пропитавшая поры его лица, натруженные узловатые руки – всё говорило о том, что перед Галимом стоял рабочий.

– Как там дела, сынок? – спросил осиплым голосом старик. – Хватает снарядов?

Он, верно, подумал, что Галим с переднего края.

– Снарядов достаточно, дедушка. Я, правда, не с этого фронта, но уже побывал на здешних передовых.

– И ещё дадим. Пусть не думает фашист!.. Город Ленина ещё не так покажет себя, – говорил старый рабочий. – Ты не слыхал, как северный народ охотился в старину на белых медведей? Сгибал кольцами китовые усы, замораживал их в сале и бросал на медвежьей тропе. Медведь проглотит кусок сала, и, когда оно растает, ус распрямляется и начинает рвать медведю внутренности. Вот так-то и Гитлеру ещё станет поперёк глотки наша ленинградская косточка.

Привычка разведчика всё подмечать не покидала Галима и в городе, хотя здесь от него этого и не требовалось. Разговаривая с рабочим, он обратил внимание, что окна подвалов и первых этажей превращены во многих домах в бойницы. «Город-фронт», – читал он в газетах о Ленинграде. Теперь он видел это своими глазами.

Неожиданно начался шквальный артобстрел. Старик втолкнул Галима в подъезд, из которого только что вышел. Снаряды падали часто и близко. Они рвались гулко, как в пустом доме. Одновременно началась бомбёжка с воздуха. Свист снарядов, вой бомб, глухие выстрелы зениток – всё слилось в такой оглушающий грохот и гул, что казалось, рушится весь город.

«Как-то там Мунира?» – точно раскалённой иглой засверлило в мозгу Галима. Эта мысль до того мучила его, что, простившись со стариком рабочим, напрасно пытавшимся удержать его, он выскользнул за дверь и, пригибаясь, побежал вперёд. В одном месте разрывы были так часты, что Галим вынужден был лечь и пробираться дальше ползком.

Он уже добрался до угла улицы, на которой стоял госпиталь, когда обстрел прекратился.

Из углового подъезда дома, на стене которого было выведено чёрной краской «Бомбоубежище», вышел, держа под мышкой довольно солидную стопку книг, высокий и очень худой старик, с рассеянным, ушедшим в себя взглядом.

«Не иначе как учёный, а то и академик», – уверенно заключил Галим.

– Простите, профессор, не скажете ли вы, где здесь находится военный госпиталь? – обратился он к нему.

– Видите дом с белыми колоннами? Вот это и будет госпиталь, – с несколько старомодным поклоном и с предупредительной вежливостью ответил старик, не удивляясь, откуда этот впервые повстречавшийся ему военный знает, кто он. Внезапно старика сильно шатнуло, он беспомощно вскинул свободной рукой.

Галим едва успел подхватить его под локоть.

– Ничего, молодой человек, – смутился тот, – голова закружилась…

– Может быть, проводить вас? Вы далеко живёте?

– Нет, вот тут, рядом, в доме с балконом.

– Разрешите взять вас под руку?

– Очень благодарен, молодой человек. Не беспокойтесь, я как-нибудь сам…

Он опять покачнулся. Тогда Галим молча взял у него книги и, подхватив под руку, повёл к указанному дому.

– Вам бы уехать в более безопасное место, – посоветовал Галим, когда они уже поднимались по лестнице.

– Что вы говорите, милый мой! Уехать из Ленинграда? – Прислонившись к перилам, он схватился за грудь. – Нет, это совершенно невозможно, – едва слышно прошептал он и покачал головой. Галим понял – воля этого человека непреклонна. – Я не уехал в сорок первом, а послезавтра наступает сорок третий. Да понимаете ли, что вы говорите, молодой человек? Оставить город… сейчас, когда вот-вот придёт на нашу улицу великий праздник! Да это же было бы дезертирством. Нет, ни за что, ни за что! И советую вам вообще не говорить ленинградцам таких вещей…

– Простите, я не хотел вас обидеть, – смущённо оправдывался Галим.

– Стучите, звонок не работает, – предупредил старик Галима, стоя перед обитой чёрной клеёнкой дверью.

Им открыла девочка лет двенадцати-тринадцати, тоненькая, обескровленная, как зачахший комнатный цветок.

– Дедушка! – обрадованно бросилась она к старику, но, увидев чужого человека, остановилась.

– Разрешите откланяться, – козырнул старику, почувствовав себя лишним, торопившийся к Мунире Галим.

– Нет, молодой человек, так не годится. Уж если дотащили меня, старика, хоть на пять минут пожалуйте в наш дом.

– Дядя военный, заходите, – присоединилась девочка к просьбе деда. – А вдруг вы встречали на фронте нашего папу…

В её голосе было столько наивной надежды, что у Галима не хватило духу ответить отказом.

В огромной комнате, куда его ввели, царила полутьма от сплошь забитых фанерой окон. Свет проникал сюда только через небольшое, выпиленное в фанере и застеклённое оконце. Везде книги, книги, книги. Даже весь пол загромождён стопками книг. Стоило Галиму сделать шаг, как он спотыкался о книги.

– Не обращайте на них внимания, – точно извинялся старик, грея свои закоченевшие руки у ещё хранившей тепло железной печурки. – Приходится всем помещаться в одной комнате, так, знаете ли, теплее. А все эти книги мне нужны для работы.

Девочка тоже подсела к печке. Она не сводила нетерпеливых глаз с Урманова.

– Товарищ старшина, – решилась она перебить деда, – неужели и вы не встречали моего папу?

– Наш папа – моряк, а этот дядя – пехотинец, – раздался откуда-то из-за печки насмешливый, чуть в нос голосок, и лет семи-восьми мальчик, с деревянной саблей на боку решительными шагами приблизился к Галиму и уважительно коснулся рукой его автомата. – А у вас есть запасной диск, дядя? Скажите, дядя, вы много врагов, – подчёркнуто твёрдо произнёс малыш букву «р», – уложили из этого автомата?

– Было дело, – ответил Урманов, невольно усмехаясь солидности, которую напускал на себя мальчуган.

– Я, когда вырасту большой, тоже буду автоматчиком. Ведь вы автоматчик, дядя, да?

– Ах, Борик, только недавно ты говорил, что хочешь быть, как папа, капитаном и командовать подводной лодкой.

– Ну, это тогда ведь. А сейчас я хочу быть автоматчиком, – ничуть не растерялся мальчик. – Правильно, дядя, а?

Галим обратил внимание, что верхняя губа у мальчика чуть коротковата, и потому, когда он говорит, видны его ровные, крепкие зубы. Галиму показалось, что он уже где-то видел такой же рот.

Задумавшийся о чём-то своём их дед-профессор вдруг будто очнулся.

– Это дети моей дочери, она погибла в самом начале войны при бомбёжке. А где сейчас зять, отец их, не знаю. Он командир подводной лодки.

– Давно, давно писем нет, – пояснила девочка.

– Папа в партизанах, – безапелляционно заявил Борис.

– Простите, а как его фамилия? – внутренне задрожав, спросил Галим.

Перед его глазами предстало суровое Баренцево море. Пенятся гребни тяжёлых зелёных волн; рассекая их своей стальной грудью, идёт подводная лодка. Вот её торпеды понеслись на вражеские транспорты. Взрывы, языки пламени. Всё заволокло клубами дыма. А в рубке командир Шаховский.

Уже выйдя на улицу, Галим всё ещё не мог прийти в себя. В горле стоял комок, спиравший дыхание. Может быть, так же, как эти дети, ждут своего отца и дети Шаховского. А он никогда не вернётся… Галим сжал зубы, на щеках его задвигались желваки…