– Поди ж ты!.. В Сталинграде гремят орудия, а в Заполярье дрожат фрицы, – с некоторой долей восхищённого удивления помотал головой только что вернувшийся из разведки Виктор Шумилин.

Почувствовав, что очень устал, он сел на холодный замшелый камень и закурил. Глаза его довольно сощурились – не то уж очень сладок ему был табачный дым (он не курил почти сутки: отправляясь на задание, разведчики никогда не брали с собой курева), не то приятно было вспомнить, что пленного на этот раз захватили «весело».

«Весело» на языке разведчиков означало – с шумом, но без потерь. Кроме того, «язык» был захвачен у наступающего противника, что тоже было не совсем обычно.

Гитлеровцы в течение недели пытались наступать. Но наше командование ещё в самом начале упредило врага, открыв артиллерийский огонь раньше его. Это спутало карты гитлеровцев. Всё же они не отказались от своего намерения. Под прикрытием большого количества авиации, танков и артиллерии пьяные егеря, в чёрных кителях с эдельвейсами на рукавах, двинулись в атаку во весь рост, на ходу строча из автоматов. Порой им удавалось подойти к советским позициям вплотную. Тогда бойцы поднимались в штыковую, и долго над сопками, перекрывая артиллерию, гремело стихийное, как гром, «ура». Внезапно гитлеровцы притихли. День, второй, третий – никакой активности. Выдохлись они или в ожидании подкреплений группируют свои силы? Ильдарский приказал своим разведчикам добыть «языка»…

Надвинув пилотку на самые брови, Шумилин рассказывал собравшимся в круг товарищам, как было дело.

– Но самое интересное, товарищи, вот что: стоило вытащить изо рта гитлеровца кляп, как он тут же ошалело заверещал: «Гитлер капут!.. Гитлер капут!..» Всю дорогу только и твердил это. А сам дрожмя дрожит, паразит!

– Акулы с заячьей душонкой, – сказал Ломидзе и презрительно сплюнул сквозь зубы.

– Так-то так, ребята, – согласился Шумилин, встав с камня, – а всё же нужно быть начеку. По словам пленного, они усиленно готовятся к новому наступлению. Сейчас у них идёт перегруппировка сил. В Сталинграде им здорово насолили, вот они и мечтают на севере взять реванш.

– Какой там реванш! Который день лезут, а нигде пройти не могут.

Пленный дал ценные показания. Он рассказал, где сконцентрированы и насколько мощны немецкие силы, он знал даже день и час наступления. Начальник штаба дивизии приходился пленному родным братом и по секрету выболтал ему эти данные.

Капитан Сидоров лично отвёз пленного в штаб армии, конвоиром был назначен Урманов. Автомобиль мчался на бешеной скорости. Пленный, прижавшись в угол, с животным ужасом смотрел на дуло автомата советского бойца и на широкую спину капитана, что сидел рядом с шофёром. На крутых поворотах, стоило ему чуть склониться в сторону Урманова, пленный истошно извинялся.

«Вот гад, – думал Урманов, – пошёл войной на нашу страну – не извинялся, а теперь извиняется. Не будь ты «языком», я б тебя так извинил прикладом, век бы помнил».

Омерзительно было сидеть рядом с этим грязным, дрожащим, потерявшим человеческий облик существом.

На обратном пути подвела машина. Бормоча проклятия, раздосадованный шофёр выскочил из кабины и принялся копаться в моторе. Возился он долго.

– Ну ладно, ефрейтор, – сказал шофёру капитан Сидоров, – ты исправляй свой транспорт, а мы пойдём потихоньку. Догонишь, сядем.

Они шли по Петсамскому шоссе, которое то спускалось вниз, то опять тянулось вверх по каменистому склону очередной сопки, забираясь на самый её гребень. День был пасмурный. Над сопками курились серые облака. Собирался дождь. Дальние вершины уже скрылись за его плотной мглистой пеленой.

Сидоров шагал, задумчиво склонив голову, и тихонько, без слов, напевал какую-то хватавшую за сердце мелодию. Галим украдкой то и дело посматривал на своего командира. Почему он задумался? Почему так печально его обычно весёлое на людях лицо? Как мало, по существу, знал Галим о личной жизни этого прославившегося своей храбростью человека – пока единственного Героя Советского Союза в бригаде, которого все так уважали за его исключительную выдержку и самообладание. Что у него сейчас на душе? О ком загрустил он – о жене ли, о невесте, о старухе матери? Галиму было известно только, что он кадровый командир, участвовал в боях на Хасане, отличился в финскую кампанию. Бывший слесарь Виктор Шумилин говорил о нём уважительно: «Сталь высшей марки».

Холодный встречный ветер, притихший было, когда они спустились в лощину, крепчал по мере того, как дорога поднималась всё выше в гору. Вдруг он принёс откуда-то снизу до боли знакомый Галиму мотив. Урманов застыл, стараясь не потерять его в шуме ветра. Сидоров тоже услышал песню и поднял голову.

– По-татарски поют! – пояснил ему Галим и заторопился на гребень сопки. Но дорога внизу была пуста – ни единой души. А песня наплывала всё яснее и яснее. Приятно было услышать этот с детства знакомый напев среди угрюмых, голых скал. Галиму показалось, будто всё вокруг посветлело и даже мрачные сопки стали как-то ближе и роднее. Он свернул с дороги и подошёл к тому месту, где гребень сопки резко обрывался. Там, внизу, стояли навьюченные лошади. Неподалёку на камнях расположились на отдых солдаты. Один из них, чуть в стороне, кормил из каски своего коня накрошенным хлебом. Он-то и пел песню:

Галим отлогим спуском быстро сбежал вниз и, обогнув сопку, ещё издали крикнул по-татарски:

– Здравствуй, земляк!

Боец поднял голову, и улыбка озарила его изжелта-смуглое лицо.

– А… здравствуй, уважаемый… – отозвался он.

Пока Сидоров не торопясь дошёл до укрытия, там уже завязалась общая беседа.

Увидев капитана, бойцы дружно вскочили на ноги, чтобы приветствовать его. Многие знали капитана в лицо.

– Сидите, сидите, отдыхайте, – бросил им Сидоров. И, обращаясь к Урманову, добавил: – Земляка нашёл?

Сидоров прислушался к разговору. Новый знакомый Галима рассказывал товарищам не то басню, не то сказку про портного и волка. Говорил он по-русски, чуть выпячивая губы, с мягкими, гортанными переливами, отчего русские слова приобретали у него нерусское звучание, и Сидоров временами с трудом понимал его. Иные слова ефрейтор и вовсе опускал, заменяя их красноречивым жестом или мимикой.

– Шёл одинокий портной по дороге. Навстречу ему голодный волк, хочет его съесть. А портной говорит: «Коли тебе пришла такая охота, как могу я возражать… Только позволь прежде снять мерку: помещусь ли я в твоём желудке?» – «Ладно, – рычит волк, – снимай мерку». Портной вытащил из мешка железный аршин, взял волка за хвост и давай хлестать! Из волка и дух вон…

А портной своей дорогой пошёл.

Слушатели улыбались не столько сказке, сколько забавному рассказчику.

– А бывают и двуногие волки, – закончил весёлый солдат. – Те не прочь иногда проглотить «кусочек» и побольше, вроде, например, Советского Союза… Да вот беда, как бы им этим «кусочком» насмерть не подавиться! Правда, якташ?

Бойцы расхохотались. Не удержался от улыбки и Сидоров.

На сердце у Галима было как-то особенно хорошо. Редко ему удавалось говорить на родном языке. Оттого-то эта случайная встреча так порадовала его. Галим старался запомнить имя ездового.

«Галяви Джаббаров – назвал он себя. Надо запомнить. Видно, у него основательный запас татарских песен да разных побасёнок».

В своё подразделение Урманов вернулся поздно ночью. Съел оставленный ему ужин и тут же лёг спать.

Его разбудил страшный грохот. Со сна он не сразу разобрался в происходящем.

– Фашисты, что ли, наступают? – спросил он.

Товарищи его были давно на ногах, в полном боевом снаряжении. Одна группа уже ушла на задание. Остальные ждали сигнала.

– Вот это так попал в точку! – сказал Верещагин. – Наши штурмовики да артиллерия дают жару.

Урманов, как был, без головного убора, выскочил наружу. Над передним краем противника бушевал огонь. Чувство радости и удовлетворения охватило Урманова. Значит, вторично упредили немецкое командование.

– Андрей! – крикнул Урманов выбежавшему следом за ним Верещагину. – Андрей, ты видишь?

– Вижу, братишка, вижу!

– Как хорошо!

– Просто даже прекрасно!

Гитлеровцы всё-таки попытались наступать, введя в бой одновременно авиацию, танки и артиллерию. Снова, как неделю назад, строча из автоматов, шли во весь рост пьяные егеря. И снова их косило нашим пулемётно-ружейным огнём.

С первых же минут нового немецкого наступления стало ясно, что натиск противника продлится недолго. Инициатива неуклонно переходила в наши руки.

– Баста! – крикнул Верещагин, когда была отбита последняя атака. – Больше не сунутся. А придёт время – мы двинемся на них. Ох, как двинемся! Печенга испокон веков была русской и русской останется!

Расправив грудь, Верещагин дышал во всю мощь своих лёгких. Лицо его было усеяно капельками пота, от бритой головы шёл пар. Рукав тельняшки был порван, по поясу топорщились гранаты. В руке Верещагин всё ещё сжимал автомат. Как литая, высилась его огромная фигура во впадине между двумя вершинами, напоминавшими верблюжьи горбы. Вдруг у одного из убитых врагов ему бросилась в глаза какая-то надпись на правом рукаве.

– «За Крит и Нарвик», – нагнувшись прочёл по-немецки Верещагин. – Да-а… – задумчиво протянул он, рассматривая врага. – Здесь тебе не Крит и не Нарвик. Здесь советская земля. Так здесь встречают непрошеных гостей.

Верещагин поднял валявшийся в стороне автомат убитого и повертел в руках.

– Хотели нас автоматами да танками запугать? А того не уразумели, что не автоматы – будь они самые что ни на есть усовершенствованные – и не танки приносят победу. И когда только поймёт это ваша безмозглая фашистская башка?..

Верещагин прыгнул в глубокую траншею, выдолбленную в камнях, и, повернув в ход сообщения, пошёл к вершине горы. Под его тяжёлыми ботинками звенели пустые гильзы.

Уже на вершине Верещагин натолкнулся на Урманова. Сдвинув каску далеко на затылок, Галим привалился к стене траншеи. Перед ним на бруствере лежали гранаты, стоял ручной пулемёт. Стёганый ватник его в нескольких местах висел клочьями, – видно, задели осколки или пули. Дышал он с каким-то хрипом – и Верещагину показалось, что в нём ещё не утихла ярость боя, – но глаза его смотрели так, как смотрят они обычно у людей, ушедших в свои мысли.

– Что задумался, братишка? – положил Верещагин руку на плечо друга. И, показывая вниз, на освещённое косыми лучами заходящего солнца подножие горы, где лежали сражённые враги, сказал одобрительно: – Хорошо воевал…

– Не о том я думаю сейчас, Андрей, – отмахнулся Урманов. – Я вот стою… Да ты посмотри, как красивы эти вершины! Какой простор! А знаешь, ведь это – золотые горы. Несметные сокровища здесь. Одного никеля миллионы тонн. А сколько угля… драгоценных металлов…

Забыв, где он, выключившись сознанием из смертельной опасности, Урманов говорил мечтательно, устремив взгляд к снежным, ослепительно сверкавшим под солнцем горным вершинам:

– Знаешь, Андрей, я представил то время, когда на эти горы поднимутся исследователи. Какой-нибудь молоденький геолог направит свою трубу как раз туда, куда смотрит сейчас мой пулемёт… Большое будущее у этого края. Изрежут люди горы шахтами, в долинах вырастут города.

– Дельные у тебя мысли, братишка, хозяйские. Несомненно, оно так и будет, – сказал Верещагин.

Солнце село. Всё вокруг окутала тьма. Со стороны противника стали явственней доноситься стоны раненых. Так они будут стонать, пока не испустят последнего вздоха. Фашистские вояки не выйдут подобрать своих раненых. Ночью они не высовывают носа из окопов – боятся наших разведчиков.

При свете ракеты перед друзьями возник на мгновение силуэт ротного старшины.

– Кто здесь?

– Главстаршина Верещагин.

– Здорово, Андрей. А ещё кто? Вроде Урманов?

– Я.

– Идёмте, обед принесли.

Только сейчас они вспомнили, что около суток не брали в рот съестного. Идя за старшиной, Верещагин по привычке балагурил:

– Только ради тебя, старшина. А так сегодня мы сыты по горло, наглотались и первого, и второго, и третьего…

Ели они, прислонившись спиной к гранитным валунам.

Прошла неделя – гитлеровцы не проявляли никакой активности. Наблюдатели и разведчики докладывали, что противник по всему фронту сооружает фортификационные укрепления.

– Фашисты зарываются в землю!

– Долбят камень, бандиты!

Весть эта в одно и то же время и радовала и беспокоила.

– Отучили наступать, – говорили одни.

Другие, более нетерпеливые, горевали, что зря, дескать, дают гитлеровцам возможность укрепляться.

– Эх… наступать бы… Как раз теперь-то и время бить Адольфа. Схватить бы его за глотку – и делу конец…

Начались дни стабильной обороны. Время от времени со стороны противника будто нехотя потрескивали пулемёты да изредка где-то позади наших траншей ложились шальные снаряды. Зато по ночам на переднем крае противника не смолкали автоматные очереди. Это стреляли немецкие посты. «Для храбрости», – посмеивались наши бойцы. Гитлеровцы панически боялись тёмных ночей, когда за каждым камнем им чудился русский разведчик. А ночи стояли длинные и, как нарочно, тёмные что дёготь. Вытянутую вперёд руку тут же поглощал мрак, и самый острый глаз не мог различить её. В такие ночи над сопками от края и до края, на протяжении всего фронта, висели бледные гирлянды немецких ракет.

Зато с каждым днём усиливалась активность наших подразделений. В землянках, наподобие ласточкиных гнёзд, прилепившихся к горам, бойцы с чувством удовлетворения читали приказ командования:

– «…Не давать захватчикам ни минуты покоя. Уничтожать их изо всех видов оружия, разрушать их укрепления. Наступающая полярная ночь – не преграда советским бойцам. Ночь – подруга смелых воинов…»

Вели прицельный огонь наши батареи. При малейшем движении врага открывали ураганный огонь пулемёты. Но особенно встревожило немцев появление кочующих миномётов. Их отвесный огонь в условиях горной местности был наиболее опасен. В минуты затишья раздавались хлопки снайперских винтовок.

– Никак, ещё один фашист отправился на тот свет с приветом от Гитлера? – спрашивал какой-нибудь шутник товарища, слушая повторяющееся в горах эхо выстрела.

Надвигалась полярная зима. Но теперь она уже никого не страшила. Бойцы знали, как вести себя с этой суровой гостьей, и встречали её во всеоружии. Но совсем неожиданно бригаду сняли с передовых позиций. Толки шли разные.

– Переводят во второй эшелон, на отдых, – говорили одни.

– Перебрасывают ближе к центру. Там скоро нужны будут войска – наступать на пятки удирающим любителям чужого «жизненного пространства», – высказывали предположение другие.

– Не иначе как на Ленинградский фронт отправляют… Пойдём там в наступление, – по-своему соображали третьи.

Но точной причины не знали даже и тогда, когда бригада выступила в поход.

Разведчики тронулись последними, уже глубокой ночью. Позади то и дело взвивались ракеты; как обычно, давали пулемётные, автоматные очереди ночные вражеские посты. Урманов вдруг остановился и тихонько сказал:

– Прощай, Заполярье, прощайте, горы.

Было почему-то грустно покидать эти суровые места, будто он кровно побратался с ними. Как бы прочитав его мысли, Верещагин заговорил, шагая рядом:

– Что ж, мы не подпустили врага к воротам нашего северного бастиона. Да и, возможно, мы ещё вернёмся сюда…

– Если даже и не вернёмся, годы эти запомнятся на всю жизнь, – проговорил Урманов задумчиво.

Верещагин в тон ему добавил:

– Да, могилы друзей и побратимов никогда не забываются.