Муниру назначили врачом санитарного поезда, который стоял в это время в одном из приволжских городов.

Суфия-ханум провожала её. Длительные разлуки с мужем давно стали для Суфии-ханум привычной, хотя и тягостной необходимостью. Тем крепче, тем горячее была её привязанность к дочери. И вот, ставшая так незаметно совсем взрослой, её единственная дочь, её «кюзнуры», покидает родное гнездо – и не для того, чтобы вступить в трудовую жизнь, а чтобы узнать все тяготы войны. Конечно, иначе и не должно быть: Мунира – комсомолка, дочь двух большевиков – не смеет не быть в первых рядах, и Суфия-ханум только одобряет её. И всё же сердцу матери тяжело. Она крепится, но у неё такие глаза, что Мунира, ласково обнимая её, шепчет:

– Мама, не горюй, мне тяжелее так уезжать. Всё будет хорошо. Может, даже встречусь с папой, может, съезжу к нему, если будет близко.

Мать грустно улыбается, прижимает дочь к груди и сухими губами целует её в лоб.

– Поезжай спокойно, дочь. Последнее слово тебе от меня: будь смелой, честно выполняй свой долг. Сначала трудновато придётся, потом привыкнешь. Я ведь была на войне, немного знаю.

Зычно загудел пароход, ему громко ответило эхо с противоположного берега Волги. На пристани поднялась суматоха. Мунира взошла на пароход одной из последних и сразу поднялась на верхнюю палубу.

Пароход медленно отходил от причала. Суфия-ханум стояла среди других провожающих и махала платком. Мунира, не найдя второпях платка, замахала рукой. Мать что-то крикнула. Мунира показала, что не слышит её. Тогда мать прижала руку сначала к груди, потом вытянула вперёд, и девушка поняла этот жест – там сердце матери всегда будет с ней, Мунирой, если она пойдёт по правильному пути. Пароход уже был далеко, а Мунира всё смотрела в сторону пристани, смотрела до боли в глазах.

Два дня спустя Мунира сходила с парохода на незнакомой пристани, всецело занятая мыслью поскорее добраться до места назначения.

Получасом позднее комендант железнодорожного вокзала растолковывал девушке, как найти нужный ей санитарный поезд.

Было раннее утро. Над оврагами тихо плыл лёгкий, белёсый туман. Мунира зашагала по шпалам. Блестевшие под первыми лучами солнца рельсы двумя строгими прямыми линиями убегали вперёд, сливаясь вдали в едва сереющую полоску.

Мунира миновала высокую водокачку, длинные пакгаузы, маленькие домики, разбросанные за пределами станции по обе стороны высокой насыпи.

Вдали, у небольшой рощицы, виднелся одинокий состав.

«Верно, это и есть мой поезд», – решила Мунира. Сердце её забилось учащённо. Вот откуда начнётся её боевой путь.

Через час Муниру принял главный хирург поезда. Мунира сразу узнала в нём заместителя директора института Степана Гавриловича Карпова, который ушёл в армию вскоре после памятной для неё беседы в его кабинете. Военная форма и более полугода фронтовой работы сильно изменили его. Лицо посуровело, морщины стали глубже, волосы и бородка совсем побелели.

Нечаянная встреча очень обрадовала Муниру. Девушка понимала, какое большое значение может иметь для неё, молодого, неопытного врача, возможность работать под руководством столь опытного хирурга. У другого она, может, и постеснялась бы, пусть из ложного самолюбия, учиться открыто, а Степан Гаврилович был свой, институтский человек: у него она будет как бы продолжать курс.

Степан Гаврилович не сразу узнал в Мунире свою бывшую студентку. Суховато и настороженно он принялся расспрашивать её, работала ли она самостоятельно, почему решила стать хирургом.

Мунира ещё в институте слышала, что Степан Гаврилович влюблён в свою профессию, ставит хирургию во главу всей медицинской науки и не выносит поэтому, как он выражался, «случайных» хирургов.

Отвечая на последний вопрос, Мунира, едва сдерживая улыбку, употребила ставшую между студентами крылатой фразу, сказанную когда-то Степаном Гавриловичем на вступительной лекции по полевой хирургии: «По случаю можно приобрести удачно вещь, и то редко, а случайный хирург – это всегда посредственность».

Услышав эти слова, Степан Гаврилович оживился.

– Вы слушали мои лекции? – спросил он.

– Да, в Казанском институте.

Главный хирург, чуть склонив набок голову, вглядывался в Муниру.

– Так вы из Казанского института? – протянул он, и выражение его лица смягчилось. – Вспоминаю, вспоминаю… разбушевались тогда у меня в кабинете… Простите, как ваше имя, отчество и фамилия?

– Ильдарская Мунира.

– Полностью.

– Мунира Мансуровна.

– Родители есть?

– Есть, – ответила Мунира.

– Ну да, как же… отец ещё воюет полковником?

– Да, – покраснела за тогдашние свои слова Мунира.

Когда Мунира наконец вышла от него, её окружили женщины-врачи и сёстры поезда.

– Что, резковат наш старик? Вы не обижайтесь на него, он только внешне такой, а на самом деле чудесной души человек, – сказала старшая сестра.

Санитарный поезд, на который получила назначение Мунира, вернулся из последнего рейса с большими потерями персонала, сильно повреждённый и стоял на ремонте. Всё это время медицинский персонал поезда работал в ближайшем военном госпитале. За молодыми врачами следил лично главный хирург, не выпуская из-под своего наблюдения ни одного их больного. Забыв об отдыхе, он часами терпеливо объяснял сложные приёмы и методы операций.

У Степана Гавриловича были печатные труды по полевой хирургии. Но это была только незначительная часть его большого практического опыта. Он предпочитал передавать свои знания наглядно, непосредственно в ходе операции. Он никогда не уставал подчёркивать, что, только любя человека, ценя его труд, можно сделать единственно правильный выбор при решении вопроса о сложной операции. Советовал приобрести привычку делать короткие записи: «Не ленитесь, записывайте всё интересное из своей личной практики, из практики ваших коллег. Это пригодится в дальнейшем, когда будете писать кандидатскую диссертацию». Он говорил о диссертации как о чём-то само собой разумеющемся. Нельзя жить только сегодняшним днём, всегда надо смотреть вперёд.

В первый же день, как Мунира пришла в госпиталь, Степан Гаврилович заявил ей:

– Вы будете ассистировать мне, Мунира Мансуровна.

Мунира быстро облачилась в белый халат и шапочку и, тщательно вымыв руки, протянула их сестре, чтобы та надела ей резиновые перчатки. Но когда она появилась у операционного стола, Степану Гавриловичу помогал уже другой врач. Мунира растерялась. Неужели она так долго готовилась? Что же ей теперь делать?

По-прежнему продолжая держать наготове свои руки в стерильных перчатках, она стояла чуть в стороне и наблюдала за Степаном Гавриловичем. Чувство растерянности и обиды быстро развеялось, – её захватила вдохновенная работа главного хирурга. В каждом взмахе его скальпеля, в каждом движении сквозило уверенное спокойствие и расчётливая сила. Работал он стремительно. Ассистент и хирургическая сестра едва успевали ловить его взгляд, слово, чтобы подать то, что ему требуется.

– Шприц!.. Кетгут!.. Крючок!.. Ножницы!.. – изредка ронял он.

Мунира увидела, что, не зная приёмов работы Степана Гавриловича, она на первый раз могла бы растеряться и не успеть за таким молниеносным, мысленно определила она, темпом, чем поставила бы себя в очень неудобное положение. Теперь она в душе уже благодарила Степана Гавриловича за то, что сгоряча показалось ей чуть ли не умышленным оскорблением.

Закончив операцию, Степан Гаврилович посмотрел на Муниру, снова растерявшуюся под его взглядом, и, слегка улыбнувшись, сказал:

– Это тоже работа. Она называется дисциплина хирурга. Вам это особенно полезно. Ведь вы прошли курс галопом.

В этот день Мунира так и не ассистировала. Она давала наркоз, сделала переливание крови, несколько перевязок. Не пришлось ей ассистировать и на следующий день. Степан Гаврилович объявил ей:

– Сегодня оперируете вы, а я буду ассистентом.

– Хорошо, – ответила Мунира, слегка побледнев, и начала давать сестре нужные указания.

Больной уже лежал на столе. Мунира приступила к операции. Острый глаз старого хирурга примечал и неуверенные от неопытности движения, и замедленный темп работы, зато ему понравились пальцы молодого врача – одновременно чуткие и решительные. Мунира нет-нет да и поднимала голову, и, если ловила одобрительный, сочувственный взгляд хирурга, сердце её билось ровно и уверенно. Если же на лице его отражалось сдержанное сопротивление, у неё начинали холодеть пальцы и она мучительно искала правильное решение.

Операция прошла благополучно.

Степан Гаврилович сделал ей ряд мелких замечаний, а потом спросил:

– Вы играете на каком-нибудь музыкальном инструменте?

– Немного… на рояле, – сказала Мунира, краснея.

– Это хорошо, – одобрил Степан Гаврилович. – Пальцы у хирурга должны быть чуткими и гибкими, как у скрипача-виртуоза.

Скоро все стали замечать, что Степан Гаврилович приглядывается к работе Муниры Ильдарской более внимательно, чем к чьей-либо. Когда у Муниры появлялись затруднения, он помогал ей особенно охотно, приговаривая ободряюще:

– Ничего, ничего, не смущайтесь, вначале это законно. Приучайте себя к терпению. Терпение для хирурга качество обязательное.

Проходили дни. У Муниры уже было несколько «своих», то есть оперированных ею, больных, а с ними и новые заботы и тревоги, которые измерялись не часами, не днями, а постоянно жили в сердце Муниры и даже во сне не покидали её.

Ночь. За окном мирно спит маленький приволжский городок. Здесь нет нужды в маскировке, окно раскрыто настежь.

В госпитальном саду с вечера заливаются соловьи. Мунира тянется к чернильнице, но рука остаётся висеть в воздухе – девушка замерла, очарованная необыкновенно затянувшейся трелью. Вдруг из палаты, смежной с комнатой дежурного врача, до её слуха доносится глухой кашель. И опять она заглушает в себе все посторонние впечатления, ею овладевает тревога. Она бросает перо и спешит в угловую палату, где лежит самый «непонятный» её больной – узбек Ессентаев. Она тихо открывает дверь, неслышными шагами подходит к кровати. Немолодой боец сильно бредит, мечется, дыхание прерывистое. Ранен он как будто не так уж серьёзно, а температура всё время держится на сорока. Мунира не может понять, что с ним. Почти всю ночь она наблюдает за ним, и, когда Степан Гаврилович приходит на утренний обход, она просит его в первую очередь посмотреть этого её больного. После подробного доклада Муниры Степан Гаврилович долго выстукивает и выслушивает больного и наконец, очертив круг с правой стороны груди, молча передаёт Мунире стетоскоп.

– Послушайте внимательно, – только и произносит он и смотрит на молодого врача в ожидании ответа.

– Правосторонняя крупозная пневмония? – ещё полувопросительно, но уже краснея и за допущенный промах и от радости, что теперь больной спасён, констатирует Мунира.

Неделю спустя в госпиталь поступил боец, раненный в сердце. Он умолял облегчить его страдания. Степан Гаврилович решился на сложную операцию. Мунира ассистировала ему. Вечером, когда они, усталые, неторопливо шагали «к дому» по окраинной, утопающей в зелени улице, освещённой розоватыми лучами заходящего солнца, Мунира спросила профессора, как мысленно она продолжала называть его:

– Он будет жить?

– Конечно будет! – уверенно ответил Степан Гаврилович, попыхивая объёмистой трубкой, которую он завёл себе, уже работая в санитарном поезде. – Это редко практикуемая операция. Но теперь, во время войны, к ней придётся прибегать всё чаще и чаще, – продолжал он. – Советская медицина должна научиться сохранять бойцу жизнь в любом случае и при любых условиях. Никогда этого не забывайте, даже если придётся работать непосредственно под пулями, рядом с передним краем.

Они проходили по мосту, переброшенному через речку, протекавшую поперёк улички, когда навстречу им попался боец с вещевым мешком, перекинутым через левое плечо. Правый пустой рукав шинели был заправлен у него за ремень. Степан Гаврилович остановил его:

– Откуда и куда?

– Следую к семье, из госпиталя, товарищ военврач, я – местный.

– Где был ранен?

– В самом Киеве.

– Руку ампутировали?

– Ампутировали, товарищ военврач. Осколок снаряда угодил; сказали, что не резать нельзя.

Отпустив бойца, Степан Гаврилович шёл некоторое время молча. Потом сказал, как бы рассуждая сам с собой:

– Война беспощадно калечит людей. Если есть хоть малейшая возможность, святой долг хирурга спасти раненого, а это значит – не дать потерять трудоспособность, не сделать калекой. Суметь сохранить в разбитой руке пусть два пальца – и то большое дело. В крайнем случае старайтесь сделать расщепление – человек хоть сможет себя обслужить и уж этим поможет обществу. Я хирург, но я враг бездумного применения ножа.

Степан Гаврилович зажёг давно потухшую трубку и продолжал:

– Медицина ещё в большом долгу перед человечеством. Она ещё во многом бывает бессильна. Надо непременно способствовать её движению вперёд. И тогда, я верю в это, придёт время, когда она будет совершать такое, о чём мы с вами пока ещё только робко мечтаем, Я уверен, что в будущем безногому вернут ногу, а безрукому – руку.

«Смотрите-ка, какой мечтатель», – подумала Мунира. И чтобы только не обидеть его, сказала:

– Это хорошая мечта.

– Мечта бывает хороша только при стремлении как можно скорее претворить её в жизнь, – перебил Степан Гаврилович. – Нужно быть смелым и в мечте и в деянии. Кто не умеет смело мечтать, тот и работать не сможет по-настоящему.

Мунира вспомнила, как любовно сказала старшая сестра о главном хирурге: «Он только внешне такой, а на самом деле чудесной души человек».

Когда стали готовиться к рейсу, Степан Гаврилович никому не давал покоя. Увидит, бывало, грязь где-нибудь и даже ногами затопает. Однажды, заметив беспорядок в операционной, он и Муниру не пощадил:

– Вы что же, красавица моя, хотите превратить операционную в хлев? Чтобы я больше не видел подобной неряшливости. Не можете навести порядок, пожалуйста, я сам вам наведу.

Не успокоился Степан Гаврилович и в пути. Пользуясь каждой свободной минутой, он собирал у себя врачей и читал им коротенькие, насыщенные личным опытом лекции о срочных операциях, предусматривая самые неожиданные случаи ранений, давал советы. А когда стали приближаться к фронту, он вдруг подобрел, стал как-то удивительно сосредоточен, приветлив, ласков и спокойно-требователен.

С большими красными крестами в белых кругах на крышах и наружных стенках вагонов, мчался санитарный поезд на фронт, не задерживаясь на маленьких станциях, как другие эшелоны. В пустых вагонах мерно покачивались подвесные койки, а в белых, крепко прилаженных настенных шкафах мелодично позванивали склянки с лекарствами.

Мунира смотрела в окно. Она была в военной форме. Длинные косы свои она укладывала теперь вокруг головы. От белой марлевой косынки лицо её казалось бледнее обычного. Мимо проплывали деревни, разъезды, полустанки. Порой мелькала на переезде фигура женщины-железнодорожницы с поднятым флажком в руке. В лесах будто и не было войны. Хотелось спрыгнуть и поваляться в их прохладной тени, окунуться в ароматные травы. Но проходят минуты – и лес остаётся позади. Его сменяют созревшие хлеба, серебристые тесёмки узеньких речушек.

Кругом расстилается мирный простор, и даже не верится, что где-то идёт война, гудят тысячи орудий, разрушаются города, горят деревни, гибнут люди. Зато на станциях, и особенно на узловых, всё говорило о военном времени: на железнодорожных путях стояли военные эшелоны с людьми, бронепоезда, платформы, гружённые танками, орудиями, автомашинами. Позже стали попадаться на глаза бойцы со свежими перевязками – жертвы налётов врага на наши пути сообщения.

А поезд, чем ближе к фронту, мчался всё быстрее и быстрее, его нигде не задерживали.

Теперь уже из окна вагона Мунира наблюдала не прежние мирные картины, а разрушенные и сожжённые станции, поваленные паровозы, покорёженные, а то и вовсе превращённые в лом вагоны, обгорелый, обшарпанный снарядами лес, изуродованные чёрными воронками луга.

Над поездом, протрещав пулемётами, пронеслись вражеские самолёты. Мунира слегка побледнела и вопросительно посмотрела на товарищей. Они продолжали заниматься каждый своим делом. Не прошло и получаса, самолёты появились вновь. Метрах в двухстах от дороги разорвалась бомба. Вырванная с корнями, рухнула ель. Свист, переходящий в вой, оглушил Муниру. Она закрыла лицо руками и вся сжалась: вторая бомба, казалось, падала прямо ей на голову.