Однажды, вернувшись из очередной командировки, Иштуган Уразметов увидел за своим станком Гену Антонова. Заметив Иштугана, который стоял в сторонке, засунув обе руки в карманы пальто и смущённо улыбаясь уголком рта, молча наблюдал за ним, Антонов протянул руку.
– Вернулись? Вот ведь какие дела произошли в ваше отсутствие… Не сердитесь на меня, Иштуган Сулейманович. По мне, куда ни поставь – везде одинаково…
Резко повернувшись, Иштуган пошёл к начальнику цеха. Рабочие, подняв головы от станков, сочувственно смотрели ему вслед.
Начальник экспериментального цеха, неразговорчивый инженер Кудрявцев, попросил его сесть. Неторопливо закурил. Предложил и Иштугану, но тот отказался. Губы его были крепко сжаты.
Кудрявцев позвонил главному инженеру.
– Михаил Михайлович, это Кудрявцев, доброе утро… Уразметов вернулся… В ремонтный? Я не могу послать его туда. Приказ… знаю. Но он мне самому нужен.
Кудрявцев положил трубку и, ничего не сказав Иштугану, затянулся. Глядя на его спокойные движения, могло показаться, будто вопрос об Иштугане совершенно не трогает его. И на то, что главный инженер, не дослушав его, бросил трубку, он вроде тоже ничуть не рассердился, даже вздоха не вырвалось.
На самом же деле Кудрявцев был сильно взволнован. В тот же день, когда Иштуган уехал в командировку, у него был разговор с директором. Кудрявцев сказал, что в цехе дел по горло, что ждут выполнения срочные заказы, и просил впредь не отправлять Уразметова в командировки. Муртазин перебил:
– Вам хороший токарь нужен?
И тут же приказал отделу кадров перевести Антонова в экспериментальный, а Иштугана Уразметова – в ремонтный цех. Когда Кудрявцев попытался возразить, он властно оборвал его:
– Занимайтесь лучше своим делом, болтунов и без вас хватает.
Кудрявцев взял в цех Антонова без сопротивления, даже с охотой, но, зайдя в тот же день в партком и к главному инженеру, со свойственной ему выдержкой принялся доказывать, что Иштугана Уразметова никак нельзя переводить из экспериментального цеха, и счёл на этом дело поконченным. Но вышло иначе.
– Вам самому нужно зайти к директору, Иштуган Сулейманович, – посоветовал Кудрявцев. – Работы в цеху хватит и вам и Антонову. И станок есть. Можете сослаться на меня.
Иштуган смотрел на синие чертежи на стене, но перед глазами у него вставала совсем иная картина. Вчера в поезде он долго стоял у окна вагона. Горизонт затянуло серым пологом. И на этом тусклом пологе, низко, у самой земли, медленно садилось багрово-красное солнце. Точно бы тяжёлая тень легла на душу Иштугана от этого безжизненного, без лучей, закатного солнца. И сейчас он ощутил ту же давящую тяжесть.
Как только Уразметов вышел, Кудрявцев позвонил Гаязову.
– Где он? – спросил Гаязов.
– В вашу сторону направился. Алло, товарищ Гаязов, я настаиваю, чтоб его вернули в экспериментальный цех. Да!
Во время телефонного разговора в партком вошёл раскрасневшийся с мороза Калюков. Гаязов взглядом показал ему на стул. Пантелей Лукьянович сел и начал тереть коленки в мохнатых унтах.
Чей-то голос бушевал в трубке и был слышен даже Калюкову:
– Это, товарищ Гаязов, нужно принципиально обсудить на партбюро…
«Дался им этот Уразметов», – подумал Пантелей Лукьянович.
Гаязов закончил разговор и пальцами побарабанил по столу.
– Поди ж ты, как сердито, – произнёс Калюков. – Требую… Принципиально… Как у них только язык поворачивается говорить такие страшные слова! А если подумать, правильный приказ. В интересах цеха, завода. В прошлом году Иштуган Уразметов не меньше пяти месяцев был в командировках. Сам подсчитал. Значит, чуть не половину рабочего времени провёл вне цеха. И нынче то же самое грозит повториться. Разве это нормально? Разве может терпеть профсоюз подобное явление? Нет, в экспериментальном работа всегда срочная. Интересы цеха требуют, чтобы рабочий работал там постоянно. Это одно. А второе – нельзя шутить и со славой завода. Я всегда горжусь, когда на вопрос, с какого завода пришёл новатор, называют наш завод, «Казмаш». Мы же патриоты своего завода. Из ремонтного цеха без вреда для дела мы можем Иштугана Сулеймановича отправлять куда угодно, хоть на край света. Пусть ездит, пусть гремит слава о нашем заводе… Значит, мы создаём условия для новатора. В-третьих…
– Постойте, Пантелей Лукьяныч, – прервал его Гаязов, едва сдерживаясь, чтобы не сказать какой-нибудь грубости. – Я и без того вижу, вы основательно занимались этим вопросом…
И Гаязов вдруг замолчал и молчал долго, будто совсем забыл о Пантелее Лукьяновиче. Калюков порастерал ещё немного коленки и встал.
– Ну ладно, я пошёл, к докладу нужно готовиться.
– Погоди, Пантелей Лукьяныч, посоветуемся. По-моему, в основе этого приказа лежит совсем не то, о чём вы говорили, а кое-что другое. Личные отношения директора к Уразметовым. Думаю, что это – продолжение дела БРИЗа. Ты очень гладко тогда утвердил новую комиссию БРИЗа, благо моя болезнь помогла. Конечно, я и с себя вины не снимаю. Не проявил достаточной принципиальности. А теперь, наверное, считаете, если первое прошло гладко, и второе пройдёт так же.
– Простите, пожалуйста, Зариф Фатыхович, – сказал Калюков. – Если я вас правильно понял, вы… не знаю, как выразиться… поднимаете руки, что ли, на авторитет Хасана Шакировича с Михаилом Михайловичем…
– Во-первых, дорогой Пантелей Лукьяныч, авторитет руководителей не такими путями бережётся, – сказал Гаязов. – А во-вторых, почему вы не прибавите к ним свою фамилию?
– Мою фамилию?
– Да.
– Зариф Фатыхович!.. Я… я… что-то не понимаю вас.
– Вы меня очень хорошо понимаете, Пантелей Лукьяныч!
– Нет, не понимаю, Зариф Фатыхович! Я уже десять лет председатель завкома. Днём с огнём не найти на заводе человека, кто бы больше меня испытал на своей спине дубину критики. Я никогда не зажимал критики, наоборот…
В то время, когда Калюков и Гаязов пикировались между собой в парткоме, Иштуган Уразметов был ещё в цехе. Он, кажется, никогда в жизни не испытывал такой оглушительной растерянности. Ему было мучительно примириться с мыслью, что он должен уйти из экспериментального цеха, с которым неотрывно было связано всё его прошлое и всё будущее. Это было для него равнозначно тому, как если бы ему предложили покинуть родной дом, родную семью. Это было просто дико. Другое дело, он мог бы согласиться с таким приказом, если бы в цехе не было работы или если бы его перевели на более трудную, более ответственную должность. Тогда можно было бы не считаться со своими чувствами, отбросить их. Но Иштугана перевели совсем не потому, что в экспериментальном нечего делать, и перевели с более трудной на менее трудную работу, требующую куда меньшего умения.
Уразметов резко поднял голову. Его чёрные глаза были полны решимости.
– Нечего раздумывать, Иштуган Сулейманович, – сказал работавший рядом с ним старый токарь Филимонов. – Ступай к самому директору.
Иштуган круто пересёк обширный заводской двор, потом так же решительно вошёл в заводоуправление и оказался в приёмной директора. Зоечка разговаривала по телефону.
Иштуган ждал, пока она закончит свой бесконечный, казалось ему, разговор.
– Здесь? – спросил он, кивнув головой на дверь директорского кабинета.
– В это время, товарищ Уразметов, директор никогда никого не принимает.
– Скажите – примет.
– Это бесполезно. Приходите в четыре. Я вас запишу первым…
– Зоечка, доложите, иначе без доклада войду.
Зоечка, обиженно скривив свои ярко накрашенные губы, вошла в кабинет. Скоро она вышла оттуда.
– Немного подождите, Хасан Шакирович сейчас разговаривает. После примет вас.
Иштуган закурил. Колотившееся сердце медленно успокаивалось. «Не горячись, в горячке человека ум покидает».
Муртазин сидел за столом. На мгновение их взгляды встретились, как у борцов перед схваткой на Сабантуе. Муртазин первым опустил ресницы.
– Здравствуйте, Иштуган, когда вернулись? Садитесь, пожалуйста.
– Спасибо. Приехал вчера. А сегодня вышел на работу.
– Да, я приказал на ваше место поставить другого человека, – сказал Муртазин, оглядывая свои кулаки на столе. – Вы только числитесь у нас, Иштуган, а работаете фактически не здесь. Пожалуйста, работайте, но мы не можем допускать простои станка.
– Я много раз просил не направлять меня в командировку. Мне самому это осточертело…
Муртазин развёл руками.
– Я вас никуда не посылаю, только выполняю приказы министерства. Отменять не имею права.
Муртазин явно играл.
– Никуда я не уйду из своего цеха! – решительно заявил Иштуган. Дыхание его участилось, глаза заблестели.
– Вы, Иштуган, видимо, плохо знаете ремонтное дело, – продолжал Муртазин тем же спокойно-насмешливым тоном. – Ввиду реконструкции механического цеха у нас каждый станок становится проблемой. Нам не дают нового оборудования, приходится своими силами модернизировать старые станки. Для рационализаторов там уйма работы.
Иштуган заглянул прямо в сузившиеся глаза Муртазина.
– Всю эту игру в бирюльки вы затеяли, чтобы разделаться с непокладистым человеком. Мне ясно, чем вызван этот приказ. Вы просто мстите.
Иштуган встал.
– Моё последнее слово, товарищ директор: в ремонтный не пойду! В нашем цеху работы хватает. Товарищ Кудрявцев велел так и передать вам.
Муртазин поднялся и подчёркнуто твёрдо предупредил:
– Не выйдете завтра на работу, вынужден буду уволить вас с завода за саботаж. Я никому не позволю здесь своевольничать!
Марьям ещё на заводе слышала, что мужа не оставляют в экспериментальном цехе.
Вечером Иштуган усадил её на диван и, обняв, начал было рассказывать, что произошло за день. В это время постучался и вошёл Сулейман-абзы, Марьям поднялась, но свёкор остановил её:
– Не уходи, невестка. Послушаем-ка баит этого джигита.
Иштуган засмеялся.
– До баитов ещё далеко, отец.
– До сих пор, сынок, ты боролся против вибрации при обработке металлов, теперь тебе придётся устранить вибрацию в чьих-то мозгах. Так что держись, сынок! С парторганизацией говорил?
– Подал заявление. Гаязов сказал, что поставят на бюро.
– Вот это хорошо! А как с работой?
– Сегодня день прошёл попусту.
– А завтра?
– Пока не знаю.
– Знать нужно! Не получишь завтра работу – переходи в ремонтный.
– Думаешь, вернут потом? Эге, дождёшься! Что угодно, отец, пускай до суда дойду, но ни за что не отступлюсь от своих слов.
Когда Гаязов сказал, что вопрос об Иштугане Уразметове, пожалуй, придётся обсудить на бюро, Муртазин вскипел, как мальчишка. Он сердито предупредил, что готов десять раз расстаться с работой, но не допустит семейственности, что Уразметовы с разных сторон вонзают ему нож в горло, что он не желает ни видеть, ни знать их. И если Гаязов решится обсуждать этот злосчастный вопрос, он, Муртазин, на бюро не явится.
– В партии дисциплина одна, что для руководителя, что для рядовых! – спокойно отчеканил Гаязов. – Только тот, кто утратил облик коммуниста, может ставить себя выше партии. Но таких партия сумеет призвать к порядку.
Муртазин побледнел, нижняя губа у него задрожала. Впервые Гаязов разговаривал с ним с такой беспощадной прямотой.
– Гаязов – ещё не партия! – воскликнул он.
– В моей голове и не ночевала этакая глупость, товарищ Муртазин, – возразил Гаязов. – У нас есть партбюро, парторганизация. Есть райком.
– Хотите бежать к Макарову? Что ж, торопитесь…
Сорвавшись, Муртазин в приступе обуявшей его подозрительности хватил через край. Гаязов ещё не во всём разобрался – одно было для него бесспорно уже сейчас: партийной организации предстоит побороться и за самого Муртазина.
Гаязов решил, что лучше ещё раз побеседовать с Муртазиным в более спокойном тоне, и отложил заседание бюро.
Выполненный на бумаге октябрьский план завершили в сборочном цехе только к середине ноября. Но в ноябре был свой план. Начальник сборки поднатужился, чтобы как-нибудь свести концы с концами, и безмерно ругал себя, что послушал Зубкова и согласился подписать фиктивный акт. Часть незавершённого плана, чтобы не раскрыть карты, пришлось перекинуть и на декабрь. Однажды, когда прибыли вагоны для отправки готовой продукции, а её на складе не оказалось, хитрая игра чуть было не раскрылась. Но Марьям Уразметова – заместитель начальника финансово-сбытового отдела – была тогда в декретном отпуске, и Зубков уговорил не рассматривать вопроса, пока она не вернётся на работу, – под тем предлогом, что эти дела были исключительно в её ведении. В дальнейшем от Уразметовой скрыли этот факт, но однажды на собрании сборочного цеха кто-то из слесарей возмутился: «Да что же это такое, товарищи? Мы ежемесячно перевыполняем план, а нас попрекают, будто сборка плетётся в хвосте?»
Марьям не могла пропустить такое заявление мимо ушей. «Неужели я где-нибудь ошиблась?» Она подняла всю документацию за прошлые месяцы, сверила данные с нарядами сборщиков и в конце концов докопалась, что план в октябре был выполнен лишь на бумаге.
Очевидная скандальность создавшегося положения заставила её ещё и ещё раз проверить документы. Как назло, начальник отдела был в командировке. А без него Марьям не решалась объявить о своём открытии во всеуслышание.
Уразметову вызвали к директору. Она вошла в кабинет. Муртазин долго не поднимал головы от бумаг. «Нечестное дело и через сорок лет откроется. Вспомнишь, да поздно будет!» – раскаивался Муртазин. Не в первый раз казнил он себя за совершённую в минуту слабости ошибку, но считал, что исправлять её уже поздно. После смерти поздно каяться. Вот торжествовал бы Чаган, если бы видел его сейчас! Невесть откуда возникшее воспоминание о Чагане острым ножом кольнуло Муртазина.
Стоя у стола, Марьям терпеливо ждала, когда директор освободится. Зазвенел телефон, и по грубовато-резкому тону директора Марьям уловила, что он сильно не в духе.
– Говорите, нет золотников? – переспросил Муртазин. – А почему мне звоните? Разве я делаю их? Ах, механический не даёт… У вас разве ног нет сходить да получить? – Муртазин положил трубку и опять взял. – Начальника механического цеха… Назиров, ты что там золотники солишь? Сам отнеси… Зайду. Сегодня ему на ноги гири повесили… Что?! Заготовок нет? Зато у меня на столе их сколько угодно… Ждёшь, когда принесут? Смотри, не будет нынче золотников, из тебя прикажу золотников наделать.
Бросив трубку, Муртазин уткнулся в бумаги. Но Марьям видела – он водил глазами машинально, не читая.
– Кем вы работаете на заводе? – внезапно спросил Муртазин и уставился на Марьям. Не только мощный подбородок, даже взгляд его был чугунно тяжёл.
– Заместителем начальника финансово-сбытового отдела, – растерявшись от неожиданного вопроса, ответила Марьям.
– Вам известно, чем вам положено заниматься?
– Известно.
– В таком случае, что же вы ищете прошлогодний снег?
Краска бросилась в лицо Марьям – она поняла: директору успели доложить, чем она занята. Марьям вздохнула и стала объяснять Муртазину, как всё произошло. Но Муртазин круто оборвал её:
– Не ваше это дело. Кому нужно, те и проверят. Я знаю, почему вы раскопали эту историю, Ваш муж строчит на меня жалобы с одной стороны, с другой – вы собираетесь облить меня грязью. Нет, завод вам не семейный дом Уразметовых. От души советую – занимайтесь своим делом.
Марьям вернулась домой в слезах. Она чувствовала себя несказанно униженной и оскорблённой. Её обвинили в низких побуждениях. Она отмолчалась на расспросы и Нурии, и торопившейся на дежурство Гульчиры.
Дети уже были дома: их принесли из яслей Иштуган с Нуриёй. При появлении матери малыши в один голос заплакали. Торопливо переодевшись в халат, Марьям села кормить малышей. Грудь, полная молока, болела.
Заплаканное лицо жены не ускользнуло от внимания Иштугана. Он ждал, пока она закончит кормить детей и опять уложит их в коляски.
А Марьям не в силах была и слова сказать – так душило её чувство обиды. Покрасневшие глаза опять и опять наливались слезами. Иштуган неуклюже, по-мужски успокаивал её – нельзя кормящей матери волноваться. Немного успокоившись, Марьям объяснила, что произошло. Иштуган был взбешён. Но сдерживал себя.
– Неужели мы с тобой такие бесчестные люди?
– Плохую игру затеял с нами зять, – глухо обронил Иштуган.
– У меня совесть чиста. Я ничего плохого не замышляла против Хасана-абы. Наоборот, у меня было подозрение, не натворили ли чего незаконного, пользуясь тем, что Хасан-абы новый человек.
Иштуган сунул в рот папироску, но вспомнил о детях и тут же потушил спичку.
– Я ему покажу завтра! – сжал кулаки Иштуган.
– Нет, Иштуган, – взяла мужа за руки Марьям. – Не дело нам так отвечать.
– У Гаязова была? – спросил Иштуган.
– Нет, не была… Давай всё же посоветуемся с отцом, Иштуган.
– А ты убеждена, что факты до конца проверены?
– Не сомневаюсь ни на минуту, – сказала Марьям твёрдо. – Акт подписан на незавершённую продукцию, таким образом её показали как завершённую. – И после некоторой паузы спросила: – Иштуган, когда разбирается твоё дело в суде?.. Может, лучше помолчать, пока суд вынесет своё заключение? Кое-кто сочтёт, что мы нарочно затеяли эту интригу. Неловко получится.
Иштуган не сомневался, что суд восстановит его на прежней работе, не сомневался и в том, что на бюро Муртазина призовут к порядку. Хотя раскрытый Марьям факт не имел и отдалённого отношения к нему, но Иштуган понимал – директор наверняка решит, что вся эта каша заварена ему в отместку.
– Не знаю… Давай-ка отца послушаем, что он скажет.
Марьям ожидала, что свёкор вспылит, узнав о том, что произошло. Но Сулейман сидел, опустив голову. Только жилы на шее всё набухали. Может, свёкру не понравились её слова о зяте. Может, ему думается, что нет у нас родственных чувств, толкаем один другого в огонь. Марьям живёт в семье Уразметовых всего-навсего шесть лет. Недаром говорится: «День – не ночь, невестка – не дочь».
– Ну, что посоветуешь, отец? – спросил Иштуган.
Сулейман, глядя вниз, покручивал кончик бороды.
– Есть такая поговорка, сынок, – сказал он, подняв голову, – с людьми советуйся, а решай по-своему. И невестка пусть своим умом действует.
Марьям взглянула на мужа, потом на свёкра и твёрдо сказала:
– Я сделаю так, как мне велит совесть.
– Вот-вот, так и поступай, невестка! – одобрил Сулейман. – Когда речь идёт о государственных делах, всё личное и особенно родственные счёты-расчёты приходится отбрасывать. Конечно, за это зятя по головке не погладят… Найдутся и такие, что будут указывать на нас пальцами, – как же так, зять, дескать… Но советское государство нам дороже всех зятьёв. – Сулейман вскочил с места и, хлопая тыльной стороной руки о ладонь другой, стремительно зашагал по комнате, распаляясь и безудержно негодуя. – Га, зятёк, вот ты какие художества выкидываешь! На бумаге план выполняешь, га? А мы-то, дурни, день и ночь вкалываем. Оказывается, есть куда легче путь, га!.. – Сулейман покачал головой.
До самого обеда никто не беспокоил Марьям. Она решила снова тщательно проверить все документы. Может, и в самом деле она ищет прошлогодний снег? Она чувствовала искреннее уважение к Муртазину. Хотя в ушах у неё звучала гневная интонация свёкра, она даже мысли не допускала, чтобы Муртазин мог позволить себе что-нибудь нехорошее. Она готова была простить ему вчерашнюю грубость. Большое дело, наговорил человек в горячке обидных слов. С кем не случается. Легко ли Хасану Шакировичу управляться с таким заводом.
Марьям с юных лет привыкла верить людям, ей несвойственно было думать о людях плохое. И с годами эта черта окрепла в её характере. Возможно, здесь сказывалась её работа в качестве народного заседателя. Не раз приходилось ей наблюдать в суде, что достаточно бывает иногда какой-нибудь пустяковой причины, чтобы исковеркать человеку жизнь.
После обеда Марьям вызвал начальник отдела, он только что вернулся из командировки. Получив от неё материалы, относящиеся к этому, как он выразился, злополучному делу, он сказал, что дальше сам будет заниматься им. Марьям только обрадовалась.
Прошло ещё несколько дней. Начальник отдела, которого она встречала ежедневно, едва кивал головой. Марьям стала замечать, что с некоторых пор он норовит незаметно проскользнуть мимо неё, словно опасается, чтобы его не остановили. Марьям уловила какой-то холодок к себе и у других сотрудников отдела. Даже те, кто был к ней особенно расположен, теперь сторонились её. «Почему? Что плохого, собственно, я сделала?» – неотступно преследовал её вопрос, и работа валилась из рук.
Марьям вызвал Зубков. Маркел Генрихович, как всегда, встретил её стоя, предложил стул. Расспросил о детях, о муже – Иштуган ещё не работал. Зубков сперва подбодрил её, что суд, несомненно, восстановит его на работе, потом посочувствовал: очень, мол, печально, что так случилось с одним из лучших заводских рационализаторов.
Марьям никак не могла догадаться, с какой целью вызвал её Зубков. Женщины в управлении в один голос хвалили его за вежливость и чуткость. Но Марьям инстинктивно чувствовала, что за этой оболочкой внешней благовоспитанности таится нечто вроде цветка мухоловки, и потому слушала Маркела Генриховича настороженно. Наконец Зубков раскрылся.
– Марьям Хафизовна, – с мягкой вкрадчивостью заговорил он, – можете считать меня вашим другом, человеком, который желает вам только добра. – И, переставляя серебристые покрышки чернильниц с места на место, продолжил: – Я имею в виду факт, на который вы случайно наткнулись. По-моему, это хотя и неприятный, но факт правильный. Да, да. – Он сделал предупреждающий жест рукой Марьям, которая встрепенулась и хотела что-то сказать. – Кто-то здесь, безусловно, виновен. Кому-то придётся отвечать. Но одно ясно: Хасан Шакирович здесь ни при чём. Ведь и вы так думаете? Вот видите. Но, Марьям Хафизовна, наверху не станут разбираться, виноват он или нет. К ответу призовут именно его, директора. Такие факты квалифицируются, вы это прекрасно знаете, как очковтирательство, обман государства, и влекут за собой суровую кару. Обычно таких директоров снимают с работы…
По тому, как побледнели щёки и расширились глаза у Марьям, Маркел Генрихович решил, что она принимает его слова близко к сердцу.
– Кому-кому, а вам хорошо известно, – он не сводил гипнотизирующего взгляда с Марьям, – в жизни Хасана Шакировича неудач было и без того достаточно. Не буду напоминать, что он неоднократно получал взыскания. Недавно он отказался от государственного задания, и, будем откровенны, одно лишь чудо спасло его. Но всё это до поры до времени. При малейшей ошибке с его стороны всё пойдёт прахом и ему больше не поверят, даже если он будет прав. Стоит человеку однажды потерять доверие, сорваться на чём-нибудь, – с ним уже не считаются. А тут вдобавок ещё родственные отношения…
– Простите меня, Маркел Генрихович, я не совсем понимаю вас. Какие могут быть родственные отношения, когда речь идёт о государственном деле?
– Вы меня не поняли, Марьям Хафизовна, – быстро подхватил Зубков. – Конечно, путать государственное дело и родственные отношения… Боже упаси! Я о другом. Совершенно о другом. Как бы вам лучше пояснить… Я хотел намекнуть на конфликт, завязавшийся между вашим мужем и директором. Я не сомневаюсь, суд, безусловно, восстановит Иштугана Сулеймановича на работе. Значит, правда восторжествует, и Хасан Шакирович получит по заслугам. Но если после того вы… не кто-нибудь другой, а именно вы, жена Иштугана Сулеймановича, поднимете против директора новый скандал, то, знаете ли, получится не очень красиво.
– Короче, вы предлагаете мне замять этот факт? – резко спросила Марьям.
– Совершенно не то! – улыбнулся Зубков. – Я, Марьям Хафизовна, прекрасно знаю, что вы честный человек и против своей совести не пойдёте… Как я уже говорил вам, можете смело считать меня своим другом. Но советую вам не ввязываться в эту историю.
– А что же делать? – спросила Марьям.
– Что?.. – Маркел Генрихович вкрадчиво улыбнулся, показав полный рот золотых зубов. – Пусть этим делом займутся другие… Более объективные люди. И всё. – Зубков старался говорить как можно мягче. Но, заметив её отчуждённый, пронизывающий взгляд, сказал: – Почему вы смотрите на меня с такой недоброжелательностью, Марьям Хафизовна? Я вас не пугаю, не угрожаю вам, только говорю: подумайте. Посоветуйтесь дома. Для вас же будет лучше.
Настроение у Марьям испортилось окончательно. Она никак не могла заставить себя приняться за работу. К её столу то и дело подходили под разными предлогами сотрудницы отдела, стараясь выпытать, о чём у неё был такой длинный разговор с Зубковым. Но Марьям отмалчивалась. Едва дождавшись, когда кончится рабочий день, она ушла.
Вечернее небо дышало чистой умиротворённостью. Только у пылающего горизонта плыло огромное облако, точно сказочный дракон, стремящийся проглотить солнце. Вот его страшная голова и крокодилья пасть, в которой сейчас сгинет багровеющее солнце. Сгинуло. И облако набрякло, раздулось и, точно сытый зверь, лениво потягивается, медленно уползая дальше. Вот дракон расправляет крылья. Не пройдёт и двух-трёх минут, и он навсегда унесёт с собой солнце. Тогда мир погрузится в вечную тьму.
С тяжестью на сердце торопливо шагала Марьям по людным улицам.
Иштуган обрадовано бросился навстречу жене. Повалившись, обессиленная, на диван, Марьям всё рассказала мужу. По мере того как она говорила, радость на лице Иштугана медленно гасла.
– Ты меня ошеломила, Марьям.
– Я сама ошеломлена. Думала, хоть ты меня ободришь.
Оба притихли. В зале Нурия тихонько наигрывала на пианино что-то из Салиха Сайдашева. Музыка, лившаяся, казалось, откуда-то издалека, проникала в душу. Прислонившись к плечу мужа, Марьям вдруг заплакала.
С неделю Иштуган Уразметов ходил без работы и всю эту неделю не знал, куда деть себя. Утром, когда уходили на работу отец, жена, сестра, ему безмерно тяжело было непривычное одиночество в пустом доме. Чтобы не поддаться невесёлым мыслям, он просматривал учебники – старался пораньше отделаться от задания заочного института, рассчитывал детали своего полуавтомата, который готовил в качестве дипломной работы. Занимался и вибрацией. Всё же в этом состоянии утерянного покоя он не мог надолго сосредоточиться на одном деле, и неделю эту Иштуган считал для себя потерянной.
Не обошлось и без стычек с отцом, – отец был недоволен и тем, что сын не хочет выходить на работу в ремонтный цех, и тем, что судится с директором. Наконец по решению суда его восстановили на прежней работе с оплатой вынужденного прогула. На партбюро Муртазину сделали предупреждение.
Вернувшись снова в цех, Иштуган ощутил, как соскучился по своему станку, по своему рабочему месту, очень скоро увлёкся работой, и угнетавшие его мутные, как осенняя дождевая лужа, чувства понемногу рассеялись.
Несколько дней подряд он пробовал обрабатывать валы различными резцами, то на одной, то на другой скорости, с различной толщиной и шириной стружки. Составил схемы прогиба детали, износа резцов, испытал и сравнил разные методы гашения вибрации. Блеснула, как ночная зарница, догадка, и Иштуган, как рыбак, у которого начал дёргаться поплавок, забыл обо всём на свете. Даже неприятности, случившиеся с женой, не могли оторвать его от зарождающейся, неясной ещё мысли, приманчивым огоньком замаячившей вдали.
Вернулся он домой в приподнятом настроении и, вытащив свои старые материалы о вибрации, зарылся в расчётах, заглянул в присланные профессором и взятые из библиотеки книги. И сверкнувшая зарницей догадка поманила его с новой силой.
Иштуган и не заметил, как долго просидел он в раздумье. Вышел на кухню и закурил. Потом снова склонился над столом, сделал повторные расчёты и опять вышел курить.
В механическом цехе сегодня проводили производственное совещание – отец задержался и приустал. Но всё же, поужинав, не утерпел, зашёл к Иштугану.
– Вибрацией занят, сынок? – движением головы показал Сулейман на бумаги.
– Да, отец, и так мы здорово задержались с этим делом.
– Га, задержались… Ты, сынок, того… не те слова начал говорить. Она, эта вибрация, каждый день вытягивает из меня жилы, проклятая. Попробуй тут забыть. Чуть увеличил скорость, – она тут как тут, змея ядовитая.
– А ты не очень спеши, отец, – Иштуган улыбнулся уголком рта, – лучше дело будет.
– Га, все уйдут вперёд, а я – в хвосте… Нет, не бывало такого и не будет. Против естества своего не попрёшь, сынок. Люблю скакать впереди.
Пока Сулейман сыпал эти привычные для него слова, глазами он с жадностью оглядел разложенные на столе бумаги. За долгие годы у него выработался почти безошибочный нюх, по каким-то неуловимым подробностям он схватывал затаённые мысли Иштугана. И сегодня при первом же взгляде уловил, что у сына что-то припасено для него.
Иштуган положил перед отцом схему отжатия детали при гашении вибрации. Сулейман быстро сходил к себе за очками и, водя толстым шершавым пальцем по бумаге, начал сам сравнивать цифры, перебрасываясь с сыном короткими замечаниями.
– Га, – сказал он, – тут как в зеркале. Кажется мне… – он почесал свою чёрную бородку, – эти методы… как их… гашения вибрации путём уменьшения и увеличения скорости резания более стоящие, а? Смотри, кривая как падает.
– Падает-то падает, отец, но для чего ты борешься с вибрацией? Уменьшим скорость резания – вибрация меньше, но и выработка твоя тоже снижается. На это ведь ты не пойдёшь.
– Конечно, не пойду.
– Значит, этот метод не годится.
– Да, не годится, – упавшим голосом согласился Сулейман.
– Пока что у нас один путь гашения вибрации – путём увеличения скорости…
– А он даёт что-нибудь дельное?
– Не могу ещё определённо сказать.
– А-а, – протянул Сулейман. Его интерес явно падал. Он подосадовал, что на этот раз нюх подвёл его: не было сегодня у сына находок.
Иштуган понял, что происходит с отцом, и невольно усмехнулся.
– Ты слишком торопишься, отец. В науке очень важно установить факт.
– А, оставь, сынок. Какая тут наука, какой тут факт? Разве я не увеличивал скорость? Ты уже забыл, что заваруха с этого и началась, со скорости. А ты рассказываешь мне тут сказку про белого бычка.
За чаем Сулейман с явной целью подзадорить Иштугана рассказал о том, как ловко «машинные доктора» механического цеха Карим и Басыр отремонтировали оставшийся со времён Ярикова болторезный станок, приспособив эту старую черепаху для обработки новых деталей.
Поняв намёк отца, Иштуган подмигнул сидящим за столом:
– Ты, отец, расскажи лучше, как они одурачили Аухадиева.
– Про Аухадиева ничего не знаю.
– И не слышал?
– Нет.
Иштуган покачал головой.
– Ещё называешь их своими питомцами, а сам не знаешь даже, чем они занимаются. Я в другом цеху, и то до меня дошло.
Аухадиев пообещал Кариму с Басыром, если поставят пол-литра, все свои секреты открыть. Ребята согласились. Пошли в закусочную. Распили пол-литра. Аухадиеву показалось мало. Он стал уговаривать ребят взять ещё по сто граммов, а с обещанным секретом тянул. Ребята переглянулись и сказали: «Ладно, Ахбар-абзы, ступай возьми, а деньги вместе будем платить». Только Аухадиев ушёл за водкой, ребята и улизнули. У Аухадиева не хватило денег расплатиться, и он вынужден был оставить в закусочной шапку в залог.
Иштуган с весёлым смешком и рассказал об этом отцу. Сулейман-абзы хлопнул тыльной стороной левой руки о натруженную ладонь правой.
– Ну, артисты! – вырвалось с восхищением у него. – Аухадиеву на всю жизнь наука, ха-ха-ха…
Но через мгновение Сулейман посерьёзнел, задумался. Сегодня ребята пили с Аухадиевым забавы ради, а там, глядишь, начнут пить по-настоящему. На этот раз они оставили Аухадиева в дураках, а завтра, возможно, их самих околпачат. Дело такое…
В семье Уразметовых и особенно у Сулеймана не было привычки горевать только своим горем и радоваться только своей радостью.
«Что бы сделать такое для Карима и Басыра, чтобы им на всю жизнь запомнилось?» – думал Сулейман и, ничего не придумав, удалился к себе. Вслух Сулейман стеснялся признаться, но про себя был очень рад, что сын вышел победителем из столкновения с директором. Он ни на йоту не сомневался в том, что права и сноха. Его тревожило только, что Марьям слишком уж близко принимала всё к сердцу. А в борьбе надо уметь беречь силы до конца. Иначе не победишь.
После ужина, как обычно, Иштуган принялся за чертежи. Гульчира куда-то ушла. Нурия с Марьям мыли на кухне посуду.
– Не сказала Гульчира, куда ушла? – спросила Марьям.
– В кино, наверное, – обронила Нурия, выжимая мочалку, и тяжело вздохнула. Марьям усмехнулась: ей не нужно было объяснений, чтобы понять, почему золовка вздохнула.
– Наверно, тоже в кино хочется, Нурия?
– Нет, Марьям-апа, не в кино, а на «Евгения Онегина»… Партию Ленского исполняет Нияз Даутов!
– Что ж, завтра принесу два билета. Пойдёте с Иштуганом.
– Правда, Марьям-апа? – Подпрыгнув, Нурия обняла Марьям.
– Говорят, девушки забрасывают Даутова охапками цветов, – подшутила Марьям над Нуриёй. – И ты тоже?
– Фу, – почему-то покраснела Нурия. – Нужны ему эти цветы. Всё равно он их тут же раздаёт. Говорят, букет, преподнесённый одной девушкой, у неё же на глазах отдал уборщице.
Марьям тихонько рассмеялась. Протерев посуду, она расставляла её в шкафчике.
Вернулась Гульчира. Она была в мужской меховой шапке и в модном пальто с кушачком.
– Марьям-апа, Иштуган-абы дома? – спросила она стиравшую пелёнки сноху.
Гульчира была чем-то взволнована.
– Дома, – сказала Марьям, забеспокоившись. – Что с тобой, Гульчира?
Раздевшись, Гульчира прошла к брату.
– Не может забыть своего Назирова, – шепнула Нурия. – Не знаю, что хорошего находит апа в этой пожарной каланче. Поди-ка, Марьям-апа, послушай, как она будет каяться в любви…
Марьям не тронулась с места. Раз Гульчира сама не нашла нужным сказать, чем расстроена, ей не хотелось становиться между братом и сестрой.
На этот раз, однако, Нурия ошиблась. Гульчира не намеревалась посвящать брата в свои сердечные тайны. Разговор у них шёл об Ильмурзе, который выпорхнул из гнезда Уразметовых в степи Казахстана. Наконец-то Гульчира отыскала девушку, с которой гулял Ильмурза.
– Она меня, абы, тут же узнала, – сказала Гульчира. – Я-то пришла, чтобы ладком, по-хорошему поговорить с ней. И адрес Ильмурзы захватила… Но она и слушать меня не стала: Ильмурза потому, оказывается, уехал, что опозорил девушку… Она подумала сперва, что я пришла разведать о ребёнке. «Скажите ему, пусть не боится, говорит, я своего ребёнка и без алиментов воспитаю». – Тут по щекам Гульчиры покатились слёзы. – Она посмотрела на меня с таким негодованием… Я не знала, куда деться от стыда. В глазах у бедняжки страдание. Сама худенькая. Должно быть, первого, самое большее второго курса студентка. Беспомощная, сразу видно. Без всякой опоры в жизни. Я предложила ей свою помощь. Она отказалась. «Ничего мне от вас не нужно. Ваш брат где-нибудь, наверно, губит других простушек, доверившихся его клятвам. Как это вы в своей семье такую змею вырастили! Будь он проклят вместе со всей своей роднёй…» Я ни капельки не преувеличиваю, абы… так и сказала. И мне нечего было ей ответить. Молчала, будто меня поразило молнией. Теперь-то мне понятно, почему Ильмурза спешно удрал в деревню, а оттуда в Казахстан. Заметал следы!.. Что будем делать, абы? Узнает отец – не вынесет такого позора. Этого-то наверняка и испугался Ильмурза…
– Да, понимал, подлец, что ему нужно смываться! Не то мы показали бы ему… – сказал Иштуган, сжав кулаки.
– Какой позор для нас, абы!.. Какой стыд! Что же будем делать: скажем отцу или нет?
– Лучше пока помолчим. И Нурие ни слова… Марьям-то можно сказать. Она умеет хранить тайны. Сегодня же напишу Ильмурзе… С перцем, с солью… Ну, держись теперь! Храбрый же ты, оказывается, джигит…
– Может, одумается ещё, – проговорила Гульчира с робкой надеждой. – Не совсем же он очумел. От алиментов скрыться можно, а куда денешься от своей совести?..
Сулейман-абзы, не имевший понятия, какая тень легла на его семью, уходя утром на работу, предупредил Нурию:
– Дочка, сегодня у нас будут гости. Невестка занята с детьми, Гульчира – на избирательном участке. Ты уж позаботься об угощении.
– А что за гости, папа?
– Очень важные, – подмигнул Сулейман.
Забавный человек у них отец. Невесть кого водит в гости. В прошлом году совершенно неожиданно привёл Салиха Сайдашева – тот давал концерт в клубе. Нурия и посейчас не может забыть, сколько волнений и сумятицы вызвал этот гость в женской половине семьи Уразметовых. Впрочем, это хоть был Салих Сайдашев! Ради него Нурия готова была сотни раз бегать и волноваться. До чего простой, хороший человек! А какая у него улыбка! Прелесть!.. Как и музыка. После Сайдашева сёстры долго не решались притрагиваться к пианино – хотелось навсегда сохранить на клавишах следы пальцев Сайдашева.
– Мне да не знать, кого пригласить, – хвастался отец. – Среди ихнего брата, артистов, были такие, которые сами напрашивались. Нет, сказал я, не надо. А Сайдашева сам пригласил. Подошёл, склонил голову: «Друг Сайдаш, говорю, я простой рабочий, и угощения особого у меня нет. Зайдёшь выпить стакан чаю, до конца дней моих буду благодарен».
Вернувшись с занятий, Нурия позвонила Марьям, чтобы сторонкой разведать, каких ей гостей всё-таки ждать. Но Марьям и сама ничего не знала.
Закупив продукты, Нурия в расстёгнутом пальто и сдвинутой на затылок шапке побежала домой, по-мальчишечьи скользя по ледяному тротуару.
– Простудишься ведь, ярканат[25], – пожурила её Абыз Чичи. – Застегни пальто.
Раскрасневшаяся Нурия обняла старушку за шею.
– Меня холод не обидит, Абыз Чичи. Как бы я его сама не обидела!
– Смеющийся ротик – красивый ротик, но не стоит, дочка, больно щеголять. Захвораешь, что тогда будешь делать?
Отец, войдя, шумно потянул носом и улыбнулся.
– О-о, чую запах перемечей, га!
– А гости где, отец? – спросила Нурия, переворачивая перемечи.
– Сейчас придут. Пошли переодеться. – И Сулейман-абзы заглянул в залу, вытирая платком усы и бороду. Стол был готов.
Умывшись, он одной рукой собрал со стола рюмки, другой взял за горлышко графин, в котором плавали лимонные корки, и спрятал всё в буфет.
– Пока не покажем это, дочка, – сказал он удивлённо смотревшей с порога Нурие. – Мои гости не такой простой народ, не из тех, кто стоя пьёт водку. Шампанское и то сосут только через соломинку! – И, вздёрнув бровь, подмигнул девушке: – Вот так, дочка. Ошибка со всяким бывает. Со временем научишься. Только одного не забывай: перед гостем нельзя подкачать. Поняла, га? Приготовь-ка мне чистую рубашку. Га, Нурия, постой, как там наше пианино? Не лопнули струны? – Откинув крышку, он потыкал пальцем по клавишам. – Звучит ведь, га? Ты уж, дочка, поиграй им «Сарман»[26], ладно?
– Э, отец, перед такими гостями куда уж мне играть… – сказала Нурия. Она боялась оскандалиться. – Гульчира вернётся – поиграет.
– У Гульчиры работы много. Проводит сегодня беседу с избирателями. Если к тому времени вернётся, поиграет и она. И ты… Чтобы не подкачать…
Нурия дала отцу чистую рубашку и убежала на кухню. Пока она там хлопотала, вернулись Марьям с Иштуганом с малышами на руках. Развернув одеяльце, Нурия вынесла к отцу круглолицего, краснощёкого крепыша.
– На-ка, папа, повозись с внуком, пока Марьям-апа умоется. – И, сунув малыша, поспешила в залу за вторым. Напевая и приговаривая, они зашагали по комнате и, как это часто случалось, заспорили – у кого Ильдус, у кого Ильгиз. «У меня Ильгиз, у тебя Ильдус», – сказал Сулейман-абзы, а Нурия возразила: «Нет, Ильдус у тебя, а у меня Ильгиз». И до тех пор спорили, пока не пришла Марьям.
Едва отдали детей матери, зазвенел звонок.
– Пришли! – Нурия, забыв в спешке снять фартук, побежала открывать дверь.
На пороге стояли двое ребят в форме учеников ремесленного училища. Строго взглянув на веснушчатого парнишку, у которого сияли улыбкой не только синие глаза, кончик носа, уголки губ, но, казалось, даже веснушки, и на второго, черноволосого паренька, с любопытством уставившегося на неё, она сухо спросила:
– Вам кого нужно?
– Сулеймана-абзы надо бы, – сказали ребята стеснительно.
– А кто вы такие?
– Я Басыр, – сказал веснушчатый. – А это Карим.
– А-а, узнала… Это вы, значит, без билета лазите на каток через забор. Не помните, как я вас отделала за то, что забрались к голубям Айнуллы-бабая? Кто из вас повалил меня на катке в сугроб? Ты? Ты? – ткнула Нурия пальцем в грудь одного, потом другого. – Покажитесь только отцу на глаза, я ему всё как есть рассказала, он вам накрутит уши…
Ребята потоптались немного, не подымая глаз, и повернули обратно.
– Пеняйте на себя в следующий раз, если перелезете на каток через забор!.. Смотрите у меня! – кричала Нурия, свесившись с лестничных перил.
– Чтобы поиздеваться, пригласил, – уныло сказал чёрный Карим, когда они были уже внизу.
Помрачнел и Басыр. Ни веснушки, ни кончик носа, ни глаза уже не улыбались.
– У Сулеймана-абзы и дочка, оказывается, такая же крапива, как он сам. Ну, погоди, увижу на катке, обязательно вываляю в снегу, – грозился Карим.
Когда Нурия, закрыв дверь, вернулась в залу, Сулейман-абзы, который успел тем временем переодеться, был уже там.
– С кем ты там разговаривала, дочка?
– Какие-то мальчишки приходили. Я их прогнала…
– Что?!
– Придут в другой раз. Мы же гостей ждём…
– Эх, да ведь это мои гости и есть… Мои самые дорогие гости! Что ты наделала! Всё погубила. Скорей беги, догоняй их! Они не могли далеко уйти. Этакая бестолковая, всё дело испортила! Да беги же ты, беги!.. – Он поспешно потянулся за пальто.
Нурия с минуту постояла в растерянности, но потом, кажется, раскусила затею отца. В её чёрных глазах заиграли озорные искорки.
– Сейчас. – И, схватив шапку, она вихрем понеслась, постукивая каблучками, по каменной лестнице. Вылетела из парадного. Оглянулась по сторонам. Повесив головы, ребята медленно брели по мостовой. Догнав, Нурия схватила обоих под руки.
– Стоп! – От быстрого бега её щёки пылали. – Идёмте-ка обратно, мне от отца попало! – И рассмеялась.
– Не пойдём! – заупрямился Карим. – Не позволим насмехаться…
На них уже оглядывались прохожие, и ребята сделали попытку высвободиться из рук Нурии.
– Да никто не насмехается над вами, чудаки… Идёмте. Не то дам нахлобучку обоим, – смеясь, тянула их Нурия.
– Сказали, не пойдём, значит, не пойдём, – стоял на своём Карим. – Отпусти руку, а то подумают, что мы к тебе в карман залезли.
Нурия засмеялась ещё громче.
– Да вы трусишки, оказывается, а ещё из ремесленного. Отец не тронет вас, не бойтесь. И я больше не трону. Разрешаю даже на голубей смотреть. Давайте познакомимся – Нурия Уразметова. – Она протянула руку сперва черноволосому Кариму, который больше упрямился, потом – Басыру.
Накинув на плечи пиджак, Сулейман спустился в подъезд. Увидев его, ребята сразу отошли, заулыбались.
Гостей посадили за стол. Нурия разлила чай. Сулейман начал рассказывать, как хорошо Карим с Басыром работают. Они же больше глядели на Иштугана. Никогда ещё не приходилось им так близко сидеть с прославленным изобретателем, который даже самого директора не боится. Он хоть с виду и суров, как отец, но, оказывается, очень простой человек. Когда он сказал ребятам: «Если что понадобится, заходите», – те почувствовали себя на седьмом небе.
И всё же они здорово стеснялись. Сидели чинно, будто на свадьбе. Не прикасались ни к чаю, ни к еде. И только после настойчивых упрашиваний выпили по чашке чая и съели по два перемеча.
Уходя к себе, Иштуган сказал ещё раз:
– Значит, уговор?
– Уговор, Иштуган-абы.
– А теперь, дочка, сыграй-ка нам «Сарман». Пусть гости немного повеселятся.
Нурия открыла крышку пианино и заиграла. Карим ткнул под ребро Басыра и улыбнулся. Они с восторгом смотрели на летающие, как им казалось, по белым клавишам смуглые пальцы Нурии.
– Басыр тоже музыкант, – вставил Карим.
Нурия спросила, улыбаясь:
– Разве? Сейчас и его попросим.
– Я только на гармошке с колокольчиками, – ответил Басыр, краснея.
– Чего ж не взял с собой? В другой раз обязательно прихвати, ладно? И меня поучишь…
Басыр в знак согласия кивнул головой. Не прерывая игры, Нурия заговорщицки зашептала:
– Вы мне и своё праздничное представление покажете, ладно? Я на Октябрьский праздник не смогла пойти в клуб, у нас свой вечер был. Говорят, очень интересно у вас получалось. А я вам голубей покажу. Такие красивые есть – чудо! Хохлатые!
Коснувшись кончиком пальца плеча Нурии, Карим взглядом показал на Басыра. Нурия посмотрела через плечо и, упав головой на клавиши, расхохоталась.
Схватив Карима за руку, Нурия пересела на диван и крикнула немного смущённому Басыру:
– Ещё, ещё покажи! Ой, как здорово!
Басыр снова преобразился в Сулеймана-абзы.
Довольно ухмыльнулся, увидев это зрелище, и вошедший с жёлтой папкой под мышкой Сулейман.
Он предложил ребятам сыграть с ним в шашки, желая доставить им удовольствие. Но чернявый Карим так прижал его, что Сулейман опомниться не успел, как сдал партию, хотя играл в полную силу.
– Пиши, Нурия, 1:0 в пользу Карима.
Проиграл Сулейман-абзы и Басыру.
В следующей партии ему снова пришлось туго.
– Дочка, – взмолился он, – позови-ка Айнуллу-бабая на помощь. Не то дела твоего отца совсем пойдут прахом.
И Сулейман, сняв пиджак и засучив рукава, решил взяться за игру всерьёз, но опять проиграл Кариму. Говорят, тот, кто проигрывает, игрой никогда не насытится. Так было и с Сулейманом. Он вошёл в азарт, раскраснелся, но и на этот раз сдал партию Басыру.
– Га, я думал, что вы только в клубе артисты, – сказал Сулейман довольно сконфуженно, – а вы, оказывается, и по шашкам мастера. У Айнуллы-бабая научились.
– Э, отец, ты, выходит, только со мной чемпион, – сказала Нурия. И, рассмеявшись, подмигнула мальчикам.
Начавший уже злиться Сулейман пробурчал что-то невнятное в ответ. Но когда обыграл в двух следующих партиях обоих, снова повеселел.
Теперь можно было поговорить о серьёзном. Он раскрыл толстую папку, которую принёс из своей комнаты, и надел очки.
Карим с Басыром переглянулись. Они впервые видели Сулеймана-абзы в очках. Очкастый, он выглядел как-то странно – вдруг стал походить на старого учителя. Заметив в их глазах улыбку, Сулейман и сам улыбнулся.
– Вы привыкли к Сулейману-абзы, когда он, перевернув засаленную кепку козырьком назад и выпятив грудь, расхаживает по цеху на своих кривых ногах. Так ведь, га? Я вот и очки ещё надеваю! – И он положил свою большую рабочую руку на папку. – Ну, ребятишки, давайте посмотрим этот потайной сундучок. Здесь вся родословная рабочего Сулеймана, – сказал он с гордостью. – Здесь много такого, о чём вы понятия не имеете.
Извлекая из папки пожелтевшие от времени бумаги с потрёпанными углами, старые газеты, снимки, он стал показывать их ребятам.
Отец Сулеймана Уразмет-абзы начал свой трудовой путь на мыловаренном заводе Крестовниковых, но проработал там недолго. Его выгнали за пререкания с мастером. Долго ходил он без работы и наконец устроился на теперешний «Казмаш», завод этот в то время назывался по фамилии хозяина, просто Яриковским. На нём он и проработал до конца дней своих. И сына Сулеймана, когда тому исполнилось тринадцать лет, обучил своему ремеслу – токарному делу.
Ребята долго рассматривали снимок дореволюционного «Казмаша». Старый Сулейман рассказал им о тогдашних хозяевах завода, о том, как в субботние дни ученики ходили на хозяйскую кухню чистить медную посуду и как их потом с подзатыльниками вместо благодарности прогоняли домой.
– И я немало подзатыльников съел, – сказал Сулейман. – Зато, когда подрос, сам в долгу не остался. Вернул сдачу до копеечки, – весело подмигнул он.
Затем перешёл к истории о том, за что его прозвали «Сулейман – два сердца, две головы». Юнцы в рот ему глядели.
– Сунул бы я хозяина головой в вагранку, да товарищи не дали… – закончил Сулейман, расстёгивая ворот рубахи. – Правильно, конечно, сделали. За одного подлеца сгубили бы не один десяток нашего брата, рабочих. А на место издохшего хозяина всё равно сел бы новый. Я тогда ещё не шибко разбирался в классовой борьбе. Бунтарство одно было. Позже разобрался, конечно, что к чему.
– А потом, Сулейман-абзы, что вы с ним сделали, когда пришла революция?
– С кем? С хозяином завода? Убежал, мерзавец. С белыми. Не успели схватить.
– Эх, проморгали! – огорчился Карим.
Сулейман порылся в папке и достал напечатанный на гектографе листок.
– Хотите посмотреть тайно отпечатанную подлинную прокламацию, ребята? – сказал он и, увидев горячий огонёк интереса в глазах мальчиков, позволил им даже подержать её в руках. – Первая прокламация на татарском языке! В тысяча девятьсот третьем году выпущена. Я тогда ещё не умел по-русски читать и писать.
– Прочтите, Сулейман-абзы, – попросил Карим. – Мы не знаем арабских букв.
– Можно, – сказал Сулейман.
А прочтя, старик рассказал, как жандармы, ругаясь, остриём сабли соскабливали эти расклеенные на стенах прокламации, как рабочие в ответ расклеивали их ещё больше всё в новых и новых местах. А потом перешёл к бурным дням девятьсот пятого года, показал свою фотографию тех лет.
– Очень на Ишгугана-абы походите, – сказал Басыр.
Сулейман улыбнулся себе в усы.
– Это ещё вопрос, кто на кого походит, – буркнул он. Очень много бумаг и документов было в папке, но Сулейман читал только некоторые из них.
– Вот бумага, оставшаяся от тех времен, когда я работал на пороховом, – сказал он. – В тысяча девятьсот двадцать первом году дана. «Токарям Делового двора тт. Уразметову и Филинову была поручена срочная работа по изготовлению колонки пресса Бюллера и установлен срок изготовления две недели.
Тт. Уразметов и Филинов исполнили эту работу в течение восьми с половиной дней. Выражая пролетарскую благодарность трудовым героям тт. Уразметову и Филинову, показавшим, как необходимо работать в Пролетарской республике, приказываю выдать в награду по одному шерстяному комплекту обмундирования и справить средствами завода по одной паре обуви. Управляющий заводом…»
Сулеймана разволновали воспоминания.
– Эти сами уж посмотрите, джигиты, – сказал он, положив перед ребятами свёрток грамот, и вышел на кухню.
Дивясь количеству грамот, полученных стариком, Карим с Басыром стали читать их, доставая по одной.
– Смотри-ка, Карим, какой-то промфинплан, штаб конкурса, – сказал Басыр, указывая пальцем на непонятное ему слово. – Сейчас этого нет…
– Есть. Теперь сокращённо употребляют – план.
– А штаба нет.
– Завком теперь вместо штаба. А за начальника штаба – Пантелей Лукьяныч, – сказал никогда не терявшийся Карим.
Басыр уже рассматривал какой-то журнал. В середине они увидели большую, на разворот, грамоту. Наверху стояло: «Красная доска строителей социализма».
– Карим, смотри, здесь тоже Сулейман-абзы! – воскликнул Басыр.
Тайная прокламация, напечатанная на гектографе, и «Красная доска» вызвали у них даже некоторую зависть. Оба вздохнули втихомолку. Что бы им родиться немного раньше – их бы тоже занесли на Красную доску строителей социализма, они бы тоже имели такой журнал и показывали его товарищам!
– А сейчас, интересно, почему так не делают? – спросил Басыр задумчиво. – Во дворе завода висит Доска почёта, да ведь кто её видит. Снимки все покоробились, пожелтели от дождя и снега.
– Это ведь доска Пантелея Лукьяныча! – съязвил Карим.
Басыр нацепил на нос оставленные Сулейманом на столе очки и, подражая старику, начал перебирать бумаги. Гульчира с Сулейманом, давно уже у дверей наблюдавшие за ребятами, не вытерпели и расхохотались. Покрасневший до мочек ушей Басыр мигом сорвал очки и поискал глазами Нурию – не видела ли она?
Нурия, в шапке и пальто, только что вошла, чтобы попрощаться с ребятами. Ей нужно было куда-то идти.
После того как Нурия ушла, ребята поскучнели. Сулейман это мигом почувствовал.
– Ну, как вам, джигиты, жизненный путь Сулеймана? – спросил он.
– Здорово, Сулейман-абзы, – сказал Карим. – А мы и не знали, что вы Герой труда.
– Герой труда?.. – удивился Сулейман.
– Да. Помните, в той бумаге написано, которую выдавали вам за ремонт пресса Бюллера.
– А-а! Да, да, – понял Сулейман, в чём дело. – Вот так, джигиты, мы, старые рабочие, отвоёвывали ваше счастье, делали революцию. Загнали в преисподнюю царей, помещиков, богачей, всю контру. Построили новую жизнь. Но впереди предстоят ещё большие дела. Мы уже, сами видите, бородатые, столько не проживём, сколько прожили. Всё вам оставим. Как вы, джигиты, готовы продолжать наше дело, га? – Сулейман-абзы уставился на ребят своими сверкающими чёрными глазами.
– Готовы, – дружно ответили ребята.
– Взгляни-ка на Розалию, сдурела она, что ли, сегодня? – шепнула Тамара Акчурина Нурие, со скучным видом листавшей старые журналы.
На Розалие, легко и плавно кружившейся посредине просторной залы, было просвечивающее маркизетовое платье в крупных цветах.
– Ах, какая кокетка эта Розалия, – ещё раз шепнула она, увидев, как бросился к Розалие Альберт Муртазин, весь какой-то встрёпанный, худой, с лихорадочным блеском в глазах.
Нурия промолчала, лишь густые брови её нахмурились.
Жаль, что у Нурии сегодня плохое настроение. На такой вечеринке Тамара впервые хочет развлечься немножко. Правда, она не ожидала, что будут мальчики. Покружится, думала, разок-другой с Нуриёй, Розалиёй – и то хорошо. Провожая её на вечер, Халиса напутствовала: «Ты девушка, должна сама за собой следить – больше некому». Когда же Тамара спросила: «Может, лучше вовсе не ходить, Халиса-апа?», Халиса вздохнула: «Нехорошо держаться в стороне от подруг, надламывается человек. Возьми меня – и в праздники никто не пригласит. Забыла, как в гости ходят. Нет, Тамара, девушке не к лицу в четырёх стенах скучать. Не годится смолоду всё в одиночку да в тоске – на всю жизнь в характере останется».
Неспроста сказала это добрая Халиса. Тамара росла сиротой, в постоянном страхе перед мачехой, которая внушала ей, что она бесталанная уродина, рождённая для того, чтобы есть да спать. Девушка рано замкнулась в себе, часто болела. Это под давлением Идмас Тамара вынуждена была бросить музыкальную школу. А теперь мачеха твердит, что её выгнали оттуда из-за полного отсутствия слуха, что у неё одна дорога – в дворники. От безрадостной жизни у Тамары появилась привычка сидеть, склонив голову и обхватив руками плечи.
Халиса старалась отучить её от этой привычки. Иногда она даже пугалась – так странен бывал взгляд у Тамары. Девушка будто переставала понимать, что говорит Халиса, смотрела отсутствующими глазами.
Но на сегодняшней вечеринке Тамара оживилась. Напутствие Халисы она поняла по-своему и теперь думала, почему бы и впрямь не повеселиться, что плохого, если она немного потанцует. Но разве можно повеселиться, когда рядом сидит комсорг мрачнее тучи. И, чтобы растормошить немножко Нурию, Тамара зашептала ей на ухо:
– Погляди-ка на Альберта. Всё у него не как у людей – костюм, волосы, галстук.
– Стиляга, – буркнула Нурия, не отрываясь от журнала.
– Нет, мне кажется, он просто хочет быть оригинальным. Вот Баламир, тот совсем другой… Он, кажется, обижен на Розалию. Смотрит исподлобья, глаза как у рыси.
– Все здесь какие-то ненастоящие, – сказала Нурия, мельком взглянув на Баламира. – Уйдём отсюда.
Ей не хотелось идти на этот вечер, Тамара упросила. Привязалась: пойдём да пойдём… А когда Нурия вздумала заикнуться, что Розалия – обманщица, что о её матери ходят неприличные слухи, Тамара так и вскинулась: «Это всё не по-товарищески… Неужели тебе не жаль обидеть Розалию в день рождения? А про мать её всё неправда… низко это!..» И залилась слезами. Нурие ничего не оставалось, как согласиться. Теперь она ругала себя за бесхарактерность.
Из комнаты Шамсии вынесли вдребезги пьяного Ахбара Аухадиева.
«Лягушиная яма», – с омерзением подумала Нурия, сидевшая теперь в одиночестве. Тамара ушла от неё. К Нурие подсел Альберт. Он был навеселе.
– Почему у тебя такой кислый вид, Нора? – назвал он её на иностранный лад.
– Миляшу[27] наелась.
– Милашу? А что такое милаш?
– Не милаш, а миляш. Родного языка не знаешь.
– А на что мне татарский? Русский – для жизни, английский – для зачёта, а татарский… Ни один культурный кеше[28]…
– Так не ломают язык, как ты, – сердито оборвала Нурия.
Нурия и Альберт вечно расходились во мнениях.
– Нора, смотри, – сказал Альберт, – Летти, – так он почему-то называл Тамару, – чуть ли не в рот лезет этому Хрусталь-фарфору.
Тамара видна была вполоборота. Она сидела на диване и, обхватив плечи, не сводила глаз с молодого человека, бренчавшего на гавайской гитаре душещипательные романсы. Этот молодой человек работал в отделе хрусталя и фарфора в одном из магазинов Казани. Девушки называли его между собой «Хрусталь-фарфор», «Бакенбарды» и «Усики».
– Дура она, потому и сидит, забыв обо всём на свете. Этому бы вашему Хрусталь-фарфору гитарой по башке.
– Вижу, ты настоящая дочь своего отца… – съязвил Альберт и, вскочив, сделал картинный жест рукой: – Прошу, амазонка!
Нурия не тронулась с места.
– Знаешь, Нора, я иногда жалею, что у меня только вполовину горячая кровь Уразметовых. А то бы…
– А то что бы вы изволили выкинуть, Чайльд Гарольд казанский?
Альберт заглянул в другую комнату, там Тамара по-прежнему сидела на диване, обняв свои плечи.
– А Летти ваша симпатичная, – сказал он, усмехнувшись. – Познакомь меня с ней. А то Роз-Мари опять начнёт липнуть.
Кокетливо грозя пальчиком Альберту, к ним неслась на носочках Розалия.
Вдруг дорогу ей преградил Баламир. Схватив за руку, он властно вывел её в коридор.
– Это что за тип? – спросил Альберт у Нурии, подбородком показывая на Баламира.
Нурия знала, что Розалия, не стесняясь, называет его своим «ухажёром», но от ответа уклонилась.
– Сам ты тип! – метнула она на него колючий взгляд.
Ей противны были и кружащиеся по залу пары, и пьяный гам в соседней комнате. Она встала. Сейчас уже никакая сила не удержала бы её здесь.
Альберт жадно затянулся папиросой, не потушив, бросил в пепельницу и, задевая танцующих, вышел в коридор. До него долетел разговор спрятавшихся за дверью кухни Баламира и Розалии.
– Если хоть ещё раз пойдёшь танцевать с этим попугаем, – злобно прошипел Баламир, – и его и тебя изобью при всём честном народе, так и знай.
– Глупый! – вполголоса урезонивала его Розалия. – Кто дал тебе право так разговаривать со мной! Пригласили тебя, как человека, так и знай своё место.
– Вот как! – вскипел Баламир. – Когда нужно было добытчиком гонять по магазинам, Баламир был милый и хороший, а теперь изволишь заглядываться на директорского сынка!
– Пардон, мальчик, – сказал Альберт, выходя из-за двери. – А ну, убирайся, пока по шапке не попало.
Но Баламира не так-то легко было запугать. Сжав кулаки, он смерил Альберта бешеным взглядом.
– А ну, попробуй! – шагнул он навстречу. – Таких плюгавых…
– Баламир, не смей, – загородила Альберта Розалия.
– Уйди! – грубо оттолкнул её Баламир. – Я думал, ты лучше, а тебе, видно, этот стиляга-барчук как раз под пару.
Не договорив, Баламир схватил с вешалки пальто и кепку и выскочил из коридора.
Капризно запрокинув голову, Розалия направилась в зал, но с порога повернула обратно, бросилась к наружной двери и, сбегая по лестнице, закричала:
– Баламир, вернись! Баламир!.. Я пошутила… Баламир!
Внизу со скрипом открылась и захлопнулась парадная дверь.
Внезапно весь подъезд погрузился в темноту.
– Ой! – вскрикнула Розалия и ощупью стала подниматься наверх.
Кто-то промелькнул мимо неё и чуть не сшиб с ног.
– Кто это? – испуганно спросила Розалия. Никто не ответил.
Добравшись до верха, Розалия открыла дверь своей квартиры. В темноте слышался звонкий девичий смех, взвизгивания, звуки гитары и поцелуев.
В коридоре чиркала спичками Нурия.
– Где пробки? – спросила она сухо.
– Здесь… Ради Бога, не прикасайся, ещё стукнет! – схватила её за руки испуганная Розалия.
Нурия встала на стул, проверила пробки. Розалия, обжигая пальцы, чиркала спичку за спичкой.
– Пробки в порядке. У соседей есть свет?
– Напротив есть, а здесь нет.
– Общие пробки в коридоре?
– В коридоре. Но, пожалуйста… Лучше позовём монтёра. Там очень сложно.
Нурия вышла в коридор. Едва коснувшись пробок, она поняла, что они вывернуты. Стоило ей повернуть их немного вправо – и свет включился.
– А ты и вправду бесстрашная, Нурия, – сказала обрадованная Розалия.
Не слушая её, Нурия подошла к Тамаре и подругам.
– Сейчас же идёмте отсюда, – сказала она резким, строгим голосом. – Я ни минуты здесь больше не останусь.
Розалия с Тамарой в два голоса стали умолять Нурию посидеть ещё немного, хотя бы до десяти часов вечера. Но Нурия настояла на своём.
– Тамара не уйдёт! – сказала тогда Розалия, повиснув на руке у подруги.
– Девушки, пошли, – резко повернулась Нурия. На улице Нурия жадно вдохнула свежий воздух.
– Нехорошо мы сделали, что оставили Тамару одну, – сказала одна из девушек.
– Не ребёнок, должна знать, – отрезала Нурия.
Нурия вернулась домой. Гульчира в поношенном платьице, повязавшись тёмным платком, мыла на кухне полы.
– Почему так рано?
– Не понравилось, – обронила Нурия, проходя в их девичью комнату. И вскоре вышла оттуда в халате. – Дай, апа, сама вымою.
– А кто там был, Нурия? Ваши подружки?
Выхватив из рук сестры тряпку, то опуская её в ведро, то вынимая, Нурия с раздражением сказала:
– Да, подружки!
– И мальчики были? – не переставала расспрашивать Гульчира.
– Баламир с Альбертом…
– С Альбертом? – удивилась Гульчира. – Как он попал туда?
– Я не поинтересовалась, а он сам не сказал. Все имена коверкает на иностранный лад. Даже слушать противно.
И Нурия с ожесточением начала тереть пол под столом.
Гульчире стало смешно.
– Как испортилось у тебя настроение, Нурия…
– Не смейся, апа, – высунулась из-под стола Нурия. – Я там такое видела, что плакать бы надо.
Гульчира насторожилась.
– А что, собственно?
– Видела уж…
Когда Нурия, кончив мыть кухню, вошла к себе в комнату, Гульчира, прикрыв дверь, с самым серьёзным видом предложила сестре:
– Рассказывай, что видела.
Нурия долго молчала.
– Что с тобой, Нурия, ты взволнована… Да что у вас там произошло? – допытывалась Гульчира, обнимая сестру.
– Тамара одна там осталась. Я за неё боюсь. – Нурия вдруг прижалась к сестре.
Встревоженная Гульчира велела ей сейчас же позвонить Акчуриным домой.
Матвей Яковлевич с Сулейманом, встретившись рано утром, неторопливо шагали к заводу.
По обледенелым тротуарам мела позёмка, колючий ветер бил в лицо, гудел в голых ветвях деревьев, в телефонных проводах. Окна трамваев и автобусов облепила ледяная корка. Люди шли молча, уткнув носы в воротники или тёплые шали, молодёжь неслась чуть не бегом. Но двое стариков шествовали с положенной для их лет степенностью, как бы не замечая завывающей метели, даже не ленились приподымать шапки, видя знакомых.
– А наш-то гуляка Баламир сегодня и ночевать не вернулся, – с тревогой вырвалось у Матвея Яковлевича.
– Неужели? Га!.. Ничего, Мотя, с кем в молодости не случается! Парень ведь…
– Так-то оно так…
Некоторое время шли молча, – только успевали здороваться.
– Сам ты виноват, Мотя, – заговорил Сулейман, когда схлынул народ. – Толковал ведь тебе, чтобы покрепче держал вожжи. А ты деликатничал – не свой, мол, ребёнок… чужой… Нет, раз уж взял под своё крылышко, глаз не спускай, а если что, не грех и по спине ремнём пройтись разок. Помнишь, небось, как отец-покойник лупил меня, га?
Матвей Яковлевич усмехнулся себе в усы.
В проходной он спросил вахтёра:
– Баламир прошёл?
– Не показывался, – коротко отрезал Айнулла-бабай и тут же закричал на проходящих: – Пропуска! Пропуска!
Встав к станку, Матвей Яковлевич то и дело поглядывал на дверь, не появится ли Баламир. Но его не видно было. В дверях показалась пламенная Шафика. Щёки у неё сегодня порозовели, – наверное, шла навстречу ветру, глаза сияли.
Матвей Яковлевич знал, что у неё с Баламиром пошло на разлад, и потому осторожно, чтобы не бередить раны, спросил, когда девушка, надев халат, встала к станку:
– Шафика, не видела нашего долговязого?
Девушка сразу насторожилась.
– Нет, Матвей Яковлич, не видела.
Старик замялся.
– Не ночевал сегодня…
Весёлость на лице Шафики погасла. Правда, она очень была сердита на Баламира. Но тут, забыв в одну минуту обиду, схватила Матвея Яковлевича за рукав и с тревогой спросила:
– Куда ж он мог деваться?
– Кто его знает, дочка. Он нам не докладывает.
Шафика куда-то сбегала и вернулась, ещё более расстроенная.
– Нет, никто его не видел.
Оставалось две минуты до начала работы. Погорельцев в ожидании Баламира не включал даже станок.
Немного поработав после гудка, он оставил станок на Шафику и подошёл к Сулейману.
– Парень-то не пришёл…
Матвей Яковлевич ссутулился, постарел на глазах; Сулейман не знал, что и посоветовать. Так Матвей Яковлевич ни слова и не дождался от него.
По среднему пролёту спешила Гульчира. Остановив Надежду Николаевну, она увела её в сторону. Затем подошла к отцу.
Сулейман-абзы встретил дочь холодно:
– У тебя что, Гульчира, дела сегодня нет? С утра разбегалась. Тоже мне комсомольский начальник.
– Постой, отец, дома поговоришь. – И Гульчира, хмуря брови, сообщила о Баламире: его ударили ножом, состояние тяжёлое. Она попросила пока ничего не говорить Матвею Яковлевичу.
– Эх, парень… И сильно ранили? Вот тебе на… Кто? Товарищи?
– Не знаю.
– Где сидели, га? В ресторане?
– Нет, у Розалии.
– Какая ещё Розалия?
– Это… Дочь Шамсии Зонтик.
– Постой! – вскрикнул Сулейман-абзы. – А наша-то голубушка вчера разве не там была?
– Там…
Сулейман-абзы схватился рукой за лоб. Он вспомнил, как вчера весь вечер девочки шептались, как они, взволнованные, звонили по телефону, после чего Нурия куда-то ушла и вернулась очень поздно. Ночью кто-то из них, похоже, плакал.
– Ой, дочка, точно железным прутом ты меня по голове стукнула. Ну! – сказал он, вдруг разъярившись. – Доберусь я ещё до них! Удавлю я эту старую суку.
– Не кипятись зря, отец. Теперь поздно кулаками махать. Присматривай-ка лучше за Матвеем Яковличем.
– Ладно, не учи… Занимайся своим делом, – отрезал Сулейман-абзы.
Переговорив с комсоргом цеха Сашей Уваровым, Гульчира поспешила к Гаязову, в партком.
Он стоял в лучах утреннего солнца. На лицо легли печальные складки. В выпуклых глазах затаилась боль.
– Гульчира, одевайся, поедем навестим Баламира.
Гульчира не двинулась с места. Гаязов почувствовал, что она хочет что-то сказать ему.
– Ну-ну, я слушаю…
Гульчира стала повторять то, что рассказала ей Нурия. Гаязов остановил её: всё это ему было уже известно.
По обледеневшим тротуарам кружила позёмка. Тусклое небо навалилось на город.
– В больницу, – сказал Гаязов шофёру. И всю дорогу молчал.
Сбивая снег с обуви, Гаязов с Гульчирой вошли в приёмную. Там, кроме старой няни, никого не было.
– Приходите после двенадцати. Сейчас никого не впускаем, – решительно заявила няня, одна из тех нянь, которые есть почти в каждой больнице, чем-то поразительно похожие одна на другую. Няни эти знают больничные дела не хуже главного врача, могут ответить на любой вопрос любого посетителя. Ярые ревнительницы заведённого в больнице порядка, они в то же время очень человечны. Стоит поговорить с ними, и ваша просьба будет уважена.
Ворча и припадая на больные ноги, няня поплелась наверх, чтоб позвать дежурного врача, и долго там пропадала.
– Еле нашла. Сейчас выйдет.
Дежурный врач сказал, что Баламир до сих пор не пришёл в сознание, – очень много потерял крови. Рана ножевая, но не очень глубокая.
Когда Сулейман-абзы расходился, нелегко было угомонить его. Это на его счёт прохаживались иные языки: «Как заведёт свои два мотора, земля дрожит». Так и сегодня, шлёпая тыльной стороной руки о другую, пряча их за спину или скрещивая на груди, сердито выкрикивая своё гортанное «га!», Сулейман уже целый час в пух и прах разносил Нурию.
Не успев скинуть школьное платье и фартук, она стояла, то расплетая, то заплетая косу. Смуглое лицо её вытянулось и побледнело. Ну и трудный выдался денёк! Кто только не расспрашивал её: и следователь милиции, и директор школы, и классный руководитель, и секретарь комитета комсомола, и товарищи. Но тяжелей всего было держать ответ перед отцом. У неё не было страха, что он побьёт её. Сколько бы отец ни бушевал, рукоприкладства он не терпел. Нурию тяготило другое: то, что она впервые в своей жизни чувствовала себя непосредственной виновницей происшедшего с отцом потрясения.
А Гульчира, опёршись спиной о гардероб, загляделась куда-то вдаль, будто её совершенно не касались ни буйство отца, ни тревоги сестры.
– У кого ты отпрашивалась к этой проклятой Зонтик, га? – стукнул по столу Сулейман-абзы. – Молчишь, а? Нечего отвечать?
Нурия съёжилась под обжигающим взглядом отца.
– Я сказала уже, у Марьям-апа спросилась, – повторила она.
Ответ дочери немного успокоил Сулеймана. К невестке он питал особое расположение. В обращении с дочерьми он не стеснялся резких, а иногда даже и грубых слов, с невесткой же никогда не позволял себе этого. И дочерей предупреждал: «Марьям вам за мать, без её разрешения чтобы никуда».
Но на этот раз Сулеймана взяло сомнение – не сваливают ли дочери вину на Марьям, пользуясь её отсутствием.
– Так! – притворился Сулейман-абзы, будто не слышал ответа дочери. – Значит, меня совсем со счетов сбросила, дочка, га? Хорошо! Спасибо! – И каждое слово звучало точно удар молота о железо. – Ещё комсорг, кажется, кругом шестнадцать! А на то ума не хватило, что ты должна за квартал обходить дом этой самой Зонтик.
– Почему? – спросила Нурия, глядя в упор на отца. – Розалия – моя одноклассница. Мать её работает у вас на заводе. Член завкома.
Сулейман с минуту стоял, молча заглатывая открытым ртом воздух, совсем как выброшенная на сушу рыба, потом с жаром воскликнул:
– И теперь не поняла, что в этом плохого?!
Нурия промолчала.
– О вас слава на весь город разошлась. Дочку Акчурина подпоили, другого ножом ударили. Что это, га?
– Папа, – вступилась наконец Гульчира, – Нурию, собственно, не за что ругать. Ничего нет плохого в том, что она пошла на день рождения подруги. На такие вечера мы все ходили и будем ходить.
– Попробуйте только у меня! – погрозил заскорузлым пальцем Сулейман. – Нужно соображать, куда идёшь. Особенно девушке.
– Это правильно, папа. Но если уж упрекать Нурию, так за другое.
Вытянув шею, Сулейман-абзы притих.
– За что ещё?
– Нурия очень скоро разобралась, куда попала. Сама ушла и подруг увела.
Сулейман метнул быстрый взгляд на Нурию, как бы спрашивая: «Это правда?»
– Ошибка Нурии в том, что она не должна была оставлять там Тамару. Если уж не увела, позвонила бы отцу её…
Нурия опустила голову.
– Они, папа, решили покрывать друг друга, воображая, что это и есть дружба…
Сулейман-абзы нетерпеливо глядел на старшую дочь – что дальше?..
– И теперь Тамара твердит одно: в школу не пойду, под поезд брошусь… Растолкуй ты ей, папа, – Гульчира показала на Нурию, – что значит настоящая дружба. Меня она не слушает.
У Нурии, не ожидавшей такого коварства со стороны сестры, глаза тускло блеснули от навернувшихся слёз.
– Папа, мне нужно сходить к Тамаре, – с тревогой в голосе сказала Нурия. – Разреши.
– Не кончили ведь ещё разговаривать, – сказал Сулейман. – Не торопись!
Открывшая на звонок дверь Гульчира увидела перед собой Айнуллу-бабая. Сняв у порога коты[29], он прошёл в залу, мягко ступая по дорожке белыми шерстяными носками, и, встав подле Нурии, взглянул на неё, чуть наклонив голову.
– Обижают, что ли, голубка моя? – спросил он и обратился к Сулейману: – Ты, Сулейман, душа моя, поверь мне – этот старый дурак не станет зря вмешиваться в отношения между отцом и ребёнком – голос твой доносится на тот угол улицы… Потому и зашёл, забеспокоился. То, что ты хочешь сказать, Сулей, – говори без грома. Толковее будет. Погляди сам, бывает ли толк от тучи, которая наступает с громом? Капнет раз-другой – и поплыла мимо. А капельки исчезают, затерявшись в пыли.
– Ты, Айнулла-абзы, со своей старухой рассусоливай ладком да мирком, – сердито отмахнулся Сулейман.
Айнулла-бабай погладил Нурию по спине.
– Глухой старушке, Сулей, всё одно, как скажешь. Ты вот ребёнку не отрывай крылья. С надломленным крылом далеко не улетишь – понятно тебе, Сулей? А у неё, я про Нурию говорю, вся жизнь впереди, путь длинен, далеко ещё нужно лететь. Зайдём-ка, Сулей, к тебе, отведём малость душу. Если чего не договорил, скажешь после, когда злость утихнет. А то, говорят, злость пришла – ум прогнала. Нурия ведь не такая девушка, чтоб не послушалась отца, – голубиная душа.
Зная горячность Сулеймана, Айнулла считал своим долгом успокоить его. Это шло с давних времён. Ещё в молодые годы, когда Сулейман, выпив или так от чего-нибудь расстроившись, начинал шуметь дома, жена Уразметова Фарида нарочно кого-нибудь из своих детей посылала за Айнуллой, и тот успокаивал Сулеймана благоразумным своим словом. Дети выросли, Сулейман состарился, шум в доме Уразметовых постепенно прекратился, и Айнуллу перестали приглашать с этой целью. И сегодня голос Сулеймана он услышал, конечно, не на улице, ему рассказала об этом его старуха, – той понадобилась зачем-то Марьям, но вместо неё старуха наткнулась на расходившегося Сулеймана.
Глянув на Айнуллу, Сулейман усмехнулся в усы:
– Эх ты, старый адвокат! – И махнул рукой Айнулле, чтобы он шёл за ним.
Нурия, проводив старика благодарным взглядом, бросилась звонить тем комсомолкам, у кого был дома телефон, велев сейчас же всем собраться в школе.
К Тамаре Акчуриной она решила зайти сама.
– Что будете обсуждать? – спросила Гульчира.
Нурия запнулась.
– Обсуждать ничего не будем. Это неофициальное заседание. Без протокола. О Тамаре нужно договориться…
– А потом?.. – посмотрела Гульчира на сестру.
– Потом? – Нурия растерялась. – Что потом?.. Ты о чём, апа…
– И это всё?
Нурия свела брови.
– Нет, апа! Я хочу просить комсомольскую организацию, пусть обсудят меня. Здесь и моя вина… И немалая.
Гульчира подошла к сестре и поцеловала её.
– Что ж, в таком случае иди…
Мигом пролетев лестницу, Нурия выскочила на улицу и бегом пустилась к Акчуриным. На ходу расстегнула пальто – жарко стало. Она бежала, а перед глазами неотступно стояла Тамара. Обхватив обеими руками плечи, сидит, свесив голову. Нурия как-то особенно ясно представила, насколько ей сейчас тяжело. «Возможно, на всю жизнь след останется», – подумала она и вздрогнула: понимай она, что значит настоящая дружба, она обязательно должна была бы увести Тамару с собой. Правильно сказал Айнулла-бабай: «С надломленными крыльями далеко не улетишь…» Нет, за Тамару надо побороться.
Нурия решительно постучалась в дверь. Ей открыла горбатая Халиса.
– Можно? – спросила Нурия.
– Проходи на кухню, – сказала Халиса шёпотом.
Нурия заметила, что она очень взволнована.
Проходя по узкому неосвещённому коридору, Нурия услышала истерический голос Идмас, доносившийся из внутренних комнат.
– Отравлюсь! Повешусь! – пронзительно кричала она. – Всё клевещете на меня… Дочка твоя… и ты тоже… путался с дочкой Сулеймана. Я у этой чёрной ведьмы ещё повыдергаю волосы…
Нурия проскочила поскорее на кухню, закрыла за собой дверь и застыла, не в силах двинуть ни ногой, ни рукой.
Тамара, бледная, без кровинки в лице, стояла у плиты.
– Что я слышу? – прошептала Нурия. – Это гадкая сплетня. Я сама скажу Идмас… – Она сделала движение по направлению к двери. Но Халиса с поразительным для неё проворством загородила дверь.
– Нет, нет, пожалуйста… не ходи, – умоляла она. – Прошу тебя, не показывайся ей на глаза. Ты ещё не знаешь её, и лучше бы тебе совсем не знать…
Тамара повернулась спиной и, всхлипывая, уткнулась лицом в холодную плиту. Вмиг Нурия очутилась возле подруги. До сих пор она и не подозревала, как тяжело живётся Тамаре.
Тамара любила отца, но не понимала его. Однажды он долго просидел, стиснув голову обеими руками, и сказал с горечью: «Не так жили мы, Тамара!» Но когда Тамара с непосредственностью семнадцатилетней стала уговаривать отца покинуть этот дом, он горестно покачал головой и тяжело вздохнул.
У Тамары было только два утешения: маленькие братья и выносливая на все оскорбления Халиса. Дети заставляли любить их, потому что были детьми, а Халиса, обиженная природой и близкими, Халиса была ей и за мать, и за старшего товарища, единственной доброй душой, которой Тамара могла поверять свои самые заветные девичьи тайны. И Халиса от неё не таилась. «Будь у меня здоровье, пригодись я куда на работу, ноги бы моей не было в этом доме».
Тамара мечтала, как она, окончив школу, устроится на работу и они с Халисой уйдут отсюда, подыщут себе комнатку и заживут вдвоём. Халиса благодарила её. «Человек даже тогда, когда ходит согнув шею, не расстаётся с надеждой. С надеждой рождается, с надеждой живёт».