В конторке цеха Надежда Николаевна застала Назирова. Накинув на плечи кожаное пальто, он что-то строчил.
– Что пишете? – спросила она, кладя на край стола деталь, которую принесла с собой.
– Заявление, – ответил как-то странно Назиров.
– Путёвку просите? – пошутила Яснова.
– Именно. Прошу направить в МТС главным инженером.
– Шутите, Азат Хайбуллович? – Надежда Николаевна взяла бумажку и пробежала глазами. Содержание до такой степени поразило её, что она лишилась дара речи.
Значит, напрасной была их многомесячная, без сна и отдыха, работа.
– Вы с кем-нибудь советовались? – спросила она наконец, подумав, что Назиров решился на это из-за ссоры с Гульчирой. Люди, потерпевшие крушение в любви, стремятся обычно избавиться от её мук, сменив место работы, но забывают, что для любви нет расстояний. – Ведь директор всё равно не отпустит вас, – сказала Яснова.
Назиров лишь плечами повёл, как бы говоря: «Не знаю».
– А Гаязов что?
– Гаязов-то как раз и сватает меня в МТС.
Конечно, в деревню нужно посылать лучших инженеров. Но Яснова не представляла себе, как это руководители завода могли так легко отпустить начальника самого крупного цеха и к тому же автора одобренного Москвой проекта.
– Что же будет с нашим проектом, если вы уедете? – с нескрываемой тревогой вырвалось у неё.
Назиров подписал заявление и поднялся.
– Теперь это уже не проблема, Надежда Николаевна. Если Москва пришлёт обещанную смету, вы с Аваном Даутовичем и без меня легко управитесь. Говорят, Аван Даутович подал заявление о переводе в цех. Прекрасный начальник на моё место.
При упоминании фамилии Акчурина Назиров невольно покраснел, это не ускользнуло от внимания Надежды Николаевны. Но сейчас её интересовало другое. Откуда это воодушевление в его голосе, огонёк в глазах? По-видимому, он серьёзно решился на этот шаг. А раз так, Назиров непременно уедет. И всё же она сказала:
– Это не шутки, Азат Хайбуллович… Вижу, вы рвётесь уехать. А с Гульчирой говорили?
Назиров слегка побледнел.
– Они с Гаязовым заодно, – ответил он с усмешкой. – Вчера сама вызывала в комитет.
– Ну?
– Ходил. Она – по одну сторону стола, я – по другую. Она разглядывает чернильное пятно на бюваре, и я уставился на это фиолетовое пятно… «В комитете, – говорит, – есть такое мнение: послать вас главным инженером МТС. Если, – говорит, – вам жаль расстаться с городской квартирой с удобствами или вас пугают трудности деревенской жизни, вы вольны, мол, отказаться, у нас есть другая кандидатура».
– А вы что?
– Сказал, поеду. Для меня везде одно и то же солнце светит.
– А она?
– Ладно, говорит, пишите заявление, посмотрим.
– А дальше?
– Дальше я ушёл. И вот написал заявление.
Надежда Николаевна опечалилась: было жаль Назирова, жаль затраченных сил, жаль было себя, – столько души она вложила в этот проект, и всё, оказывается, на ветер.
После работы Алёша Сидорин вызвал Погорельцева и Сулеймана-абзы в комнату мастера.
– Посоветоваться надо…
Все трое почти одновременно присели к столу, заваленному множеством деталей. Под стеклом, на голубой, в масляных пятнах бумаге, лежали списки наименований деталей. За тонкой переборкой, верхняя половина которой была стеклянная, шумел цех, а за сплошной переборкой девушка-диспетчер с кем-то громко разговаривала по телефону. То и дело открывали дверь, спрашивали мастера.
– В цеху он, там ищите, – отвечал Сидорин, прерывая разговор.
Слушая парторга, Сулейман своим жёстким, толстым ногтём чертил по стеклу. Матвей Яковлевич уставился на расшатанные скрипящие ножки табурета, на котором сидел Алёша Сидорин.
– Сейчас наш механический цех уже не тот, что был в октябре прошлого года. Куда стало чище, и оттого даже света вроде прибавилось. Цветы появились. Лозунги и плакаты регулярно обновляются. И стенная газета, и «Чаян» вовремя выходят, – сказал Сидорин.
Хотя не бритое несколько дней лицо моряка глядело весело, однако в глубине его бирюзовых, как морская вода, глаз затаилось беспокойство. Но старики не глядели ему в глаза.
– Всё это, Алёша, внешняя сторона, – сказал Матвей Яковлевич чуть дребезжащим голосом.
Сидорин с ним не согласился.
– А сколько у нас в прошлом году было таких рабочих, которые не выполняли плана, запарывали детали, и сколько их теперь? – спросил он, прищурив один глаз. – По пальцам перечесть. На призыв Котельниковых наш цех первым откликнулся. Вместо двухсот мы набрали лишь около сорока рабочих. И план выполняем. А как изменились люди? Посмотрите хотя бы на Лизу Самарину. Переродилась! На днях внесла очень дельное предложение о бережном расходовании свёрл. Только за последние два месяца поступило около пятидесяти предложений. Раньше и за полгода столько не бывало.
– А сколько из них рассмотрено и сколько внедрено в производство? – прервал его Сулейман-абзы.
– Это другой вопрос, Сулейман Уразметович. Об этом ещё будем говорить… Пока о цехе. Январь месяц, сами знаете, какой напряжённый был. Всё же план выполнили. Правда, не обошлось без аврала, но, заметьте, самое важное – аврал был сравнительно коротким. У нас работала одна технологическая цепочка, а теперь три. Готовим четвёртую…
– Постой-ка, Алёша, – сказал Матвей Яковлевич, хмуря лохматые брови, – зачем ты нас позвал? То, что ты рассказываешь, мы и сами неплохо знаем. Слава Богу, не гости со стороны. Конечно, есть кое-какие успехи. Но особенно хвастаться, по-моему, нечем.
Улыбаясь, Сидорин большой рукой погладил белёсые волосы.
– Я тоже так думаю, Яковлич. Хвастаться нам нет оснований. Зачем я всё это говорю? Не для агитации, конечно. Я хочу вот что сказать: в нашем цеху внутренние изменения большие. Если говорить политическим языком, сейчас в нашем цеху революционная ситуация. – В светлых, на мгновение потемневших глазах Сидорина зажёгся огонёк. Под синей фланелькой, казалось, сильнее раздалась его широкая грудь. – Одним словом, нам подавай теперь большой простор, настоящую работу. Не то мы сядем, и крепко сядем. Уже сейчас, вижу, с запчастями не справляемся. И можем, если сидеть сложа руки, упустить удачный момент…
– Это правильно, – вставил Матвей Яковлевич. – Пришло время действовать.
– И время и необходимость, – подхватил Сидорин. – Проект Назирова как раз даёт такую возможность нашему коллективу развернуться.
– А где он, этот проект? – съязвил Сулейман-абзы. – Утвердили в Москве и спрятали под сукно. Ещё дождёмся, опять прикажут какие-нибудь сеялки стряпать.
– Беда в том, – сказал Сидорин: видно, он много думал над этим, – что у нас в руках один проект, а сметы нет. Не скрою, хотя и парторг, но ещё не знаю, когда наконец спустят эту смету. А Назиров, товарищи, собирается уезжать.
– Куда?!
– В деревню.
– В командировку, что ли?
– Нет, главным инженером в МТС.
Все трое, задумавшись, молчали.
– А я-то недоумевал, – сказал Сулейман, глубоко вздохнув, – почему это он ходит, будто с луны свалился… Вот оно в чём дело, оказывается… А кто же на заводе останется, га? – вдруг резко повернулся он.
– Оттого, что уедет Назиров, завод не обезлюдеет, Сулейман Уразметович, – сказал Сидорин. – Дали бы этот проект цеху. Вот штука в чём! Нам без него дышать нельзя.
– Да не только нам, всему заводу, – добавил Матвей Яковлевич.
– Точно, – присоединился Сидорин. – Я вот и хотел от имени цехового партбюро и профкома поднять этот вопрос перед руководством завода. Как вы считаете? Конечно, скажу, если что, – коммунисты будут в первых рядах.
– Правильно, – стукнул Сулейман рукой по столу так, что детали стронулись с места. – Поначалу директор крепко взялся за это дело, а потом что-то поостыл. Придётся напомнить.
Матвей Яковлевич был такого же мнения.
– Тогда так, – сказал Сидорин, приободрившись, – я начинаю действовать…
Старики переглянулись и многозначительно кивнули головой.
– Давай, действуй, – решился Сулейман. – Лиха беда начало.
Поговорив и с рабочими второй смены, Сидорин зашёл к Гаязову. Гаязов, заметно сдавший после болезни, с восхищением оглядел его крепкую, дышащую здоровьем фигуру.
Гаязову понравилось намерение бюро цеховой парторганизации начать производственное осуществление проекта Назирова. Он выслушал Сидорина внимательно, затем поинтересовался, каково его мнение насчёт истинной причины такого быстрого согласия на отъезд Назирова.
Сидорин, видимо, уже думал об этом.
– Ну, во-первых, не такой он парень, чтоб шарахаться от работы… – ответил он без колебаний. – А беда его в том, что сердечные дела его вот так идут. – Алёша помахал обеими руками так, как дети крутят в воде воронки. – Сами подумайте, он Гульчиру любит, а Гульчира с ним разговаривать не желает. Идмас он избегает, а та день и ночь преследует его. Такие две женщины кого угодно могут с ума свести. Тут уж, как говорит наш брат моряк, кидай спасательный круг. Больше ничто не поможет.
– Неужели эта игра всё продолжается? – удивился Гаязов.
– Продолжается, несколько в другом плане, правда. По-моему, Назиров сейчас в очень трудном положении. От Идмас он отшатнулся окончательно, а с Гульчирой не помирился. Словом, товарищ Гаязов, он сам хочет ехать в деревню, и надо его как можно скорей отправить. А здесь мы и без него справимся с перестройкой цеха. Уедет Назиров, на его место придёт Акчурин. Хороший инженер. И проект знает. И желание работать есть.
Гаязов долго сидел молча. Сидорин видел, что он о чём-то глубоко задумался.
Гаязов действительно ушёл в себя. К уголкам его прищуренных глаз потянулись морщинки. Он вспомнил, как Акчурин недавно, сидя вот в этой комнате, с мучительной болью говорил о своей запутанной семейной жизни, о тревоге за дочь и искренне, как показалось Гаязову, каялся в том, что за раздорами с женой совсем забросил Тамару. О том, что он хочет работать в механическом цехе, Акчурин не говорил. Сказал только, что ему надоело торчать в отделе и быть на побегушках у Пояркова, что его тянет к более самостоятельной работе.
Ничего не сказав Сидорину о своих раздумьях, Гаязов неожиданно спросил:
– А не увезёт Назиров проект с собой?
Сидорин рассмеялся:
– В МТС?.. Нет, товарищ Гаязов, этот проект самым пупком своим прирос к нашему цеху. Нигде в другом месте он не годится.
– Нет, Алёша, я не в том смысле. Некоторые у нас думают: уедет Назиров – и проект пропал.
– Если на то пошло, я сам слышал, что в сумасшедшем доме встречаются экземпляры, которые величают себя королями, да ведь королевские времена от того не воротятся. Так как же, товарищ Гаязов, одобряете наше предложение?
– Вполне. Действуй, Алёша. Тянуть нельзя. А с директором я сам поговорю.
И они крепко пожали друг другу руки.
Немного позже Гаязов сидел в кабинете Муртазина.
– Как здоровье, Хасан Шакирович? Что так похудели? – сердечно спросил Гаязов.
После вынесенного Муртазину на бюро порицания в отношениях между директором и парторгом вновь наступило похолодание. Гаязов не мог позволить себе уступить в принципиальном вопросе – защищать директора, который был явно виноват.
– В жизни всякое случается, – как-то неопределённо ответил Муртазин.
Но в глубине его карих глаз Гаязов уловил проблеск какой-то теплоты – точно бы искорку, мелькнувшую в холодном тумане.
«Нет, ему тоже нелегко», – подумал Гаязов. И не ошибся. В этот вечер у них завязался непринуждённый, интересный разговор, в котором они коснулись всего – начиная от международных дел и до последних городских новостей. Говорили по душам, много смеялись. Муртазин признался, между прочим, что за всё это время прочёл одну-единственную книгу – роман татарского писателя, да и то в русском переводе, всего раз выбрался в театр, хотя в молодости был страстным театралом.
Время было позднее, но ни тот, ни другой уходить не торопились.
– Ну, что у вас есть? – не без лукавинки улыбнулся Муртазин, когда круг тем, не касающихся прямо завода и их совместной работы, был исчерпан. – По глазам вижу, неспроста зашли ко мне.
– Вы угадали, – согласился Гаязов, и его охватило то чувство радостного удовлетворения, которое возникает, когда товарищу можно довериться во всём. И, отбросив намеченное вступление, он откровенно выложил директору, что коммунисты механического цеха просят ускорить осуществление проекта Назирова, обещая со своей стороны работать, не жалея сил.
– Да, это очень кстати, – задумчиво протянул Муртазин. – Мне вчера опять пришлось говорить с Москвой. Крепко рассердились за сеялки. А раз сердятся – сами понимаете – значит, наше дело им не к спеху. Не пришлось бы мне вторично ехать в Москву. Правда, они пообещали к концу месяца выслать смету, но я им не очень-то верю.
– А что, если мы приступим к осуществлению проекта, не дожидаясь сметы?
– Я не раз думал об этом, Зариф. Но я уже не один раз обжигался на таких вещах. Нет уверенности, что они не попытаются ещё раз подсунуть нам что-нибудь вроде сеялок. Пока не разделаемся с ведомственностью, опасность этого постоянно будет висеть над «Казмашем».
– Пусть бы её висела, – со вздохом сказал Гаязов, – если бы она не связывала нас по рукам и ногам.
– Согласен с вами, Зариф. Пока я сидел в главке, мне казалось, что всё у нас хорошо, нормально, как и должно быть, а приехал сюда – и убедился, что многое надо изменять в управлении промышленностью… Может, даже ломать.
Муртазин, словно для разрядки, переговорил по телефону с цехами, немного походил по кабинету и остановился перед парторгом, сидевшим в глубоком кожаном кресле.
– Ну, а ещё что? – спросил он, усмехнувшись, и снова в его карих глазах появилась лукавая искорка. – Давайте уж, выкладывайте всё. В другой раз будем ругаться. А сегодня что-то не хочется. Я знаю, парторги – народ каверзный, самый щекотливый вопрос обычно оставляют напоследок. На Урале у меня был парторгом Иван Иванович Сталеваров. Старше меня года на два – на три. Трубку курил. Бывало, зайдёт ко мне так же вечерком и, попыхивая своей трубочкой, примется толковать о том о сём – у меня ведь тоже бывают минуты, когда хочется поговорить не как директору, а просто как человеку с человеком. Сидим, сидим, досидимся, бывало, до петухов, домой пора, выдохлись, и вот тут-то, словно только что вспомнив, Иван Иванович и начнёт: «Знаете, Хасан Шакирович, у меня к вам малюсенькое дельце есть, чуть было не забыл…» Хитрил… На самом деле никогда ничего не забывал. Всё, бывало, без записи у него в голове держится. Такой уж тактики держался. Сначала расшевелит тебя, залезет в душу, как женщина, а там уж… – Муртазин махнул рукой и сел на диван, напротив Гаязова. – Ну как ему тут откажешь.
– Коли так, Хасан Шакирович, – мягко улыбнулся Гаязов, – у меня тоже есть крохотное дельце, которое можно решить в два счёта. Согласитесь, Хасан Шакирович, послать Назирова в МТС.
Не впервые вели они разговор на эту тему. Прежде Муртазин даже слышать об этом не хотел. Но Гаязов был настойчив.
Услышав о Назирове, Муртазин поморщился.
– Мы ведь уже толковали с вами об этом, Зариф. Назиров нужен заводу. Любого другого инженера берите. Отдам, слова не скажу.
– Например, кого? Азарина? Зайца? Акчурина? Кудрявцева? – перечислял Гаязов заводских инженеров, заранее зная, что Муртазин никого из них не отпустит, – он соглашался отдать Красавчикова или Пояркова. Но парторганизация эти кандидатуры не могла предлагать, заранее зная, что, во-первых, они сами не поедут, а во-вторых, если бы даже и поехали, толку от них не будет никакого. В парткоме всех инженеров перебрали и после долгих раздумий остановились на кандидатуре Назирова. Одним мешал преклонный возраст, у других семейные обстоятельства не позволяли или деловые качества. А Назиров и сам согласен, и по всем другим качествам подходит.
Директор, не отвечая, несколько раз стукнул по зелёному сукну костяшками согнутых пальцев и сказал:
– Поймите, Зариф, без Назирова нам туго придётся. Он – автор проекта, дважды ездил в Москву, добивался утверждения. И в решающий момент оторвать его от завода и послать в деревню? Нет, это невозможно.
«Да, нелегко взять у него Назирова», – подумал Гаязов, закуривая и поглядывая сквозь папиросный дым на директора. И всё же Муртазина во что бы то ни стало надо уломать сегодня, пока он опять не замкнётся. В другой раз от него и объяснений не дождёшься – оборвёт, и всё.
И Гаязов рассказал, что думает о проекте Назирова парторг механического цеха Алёша Сидорин, упомянул, не вдаваясь в подробности, и о неудачной любви Назирова.
Муртазин не перебивал его, но выслушал, кажется, без видимого интереса.
«Может быть, всё это и так. Но мне не верится, чтобы Назирову уже нечего было прибавить к своему проекту. Так не бывает. Вот я вызову его сюда да расшугаю как следует. Ой, как быстро откроются у него глаза. Такие люди быстро приземляются… По опыту знаю».
Муртазин быстро подавил в себе вспышку возмущения.
– Пошлите этого самого… Красавчикова, – сказал он уже деловито-спокойно. – И делу конец.
В просторном кабинете наступила тишина, слышалось лишь тиканье часов.
– Ну что может сделать такой Красавчиков в МТС? – рассудительно спрашивал Гаязов. – Не к лицу нам, Хасан Шакирович, смотреть на серьёзное дело сквозь пальцы. Мы-то с вами понимаем, зачем партия посылает людей в деревню.
Тяжело вздохнув, Муртазин сказал без раздражения:
– Вы, Зариф, точно сваха Хамдия… Была такая у нас в деревне. Самую красивую девушку могла просватать за любого кривого, косого парня. Вы хоть немножко думаете об интересах завода? Что с нас прежде всего спросится – план или же кого мы послали в МТС?
– Это так, Хасан Шакирович, но мы с вами только что сетовали на ведомственные рогатки. А сами как поступаем? Своя рубашка, выходит, ближе к телу. Нет, Хасан Шакирович, наша партийная совесть спросит наряду с планом и о том, кого мы послали в деревню.
Муртазин снова заходил туда-сюда по кабинету. Немного постоял у окна, глядя на тёмную улицу. Потом обернулся к Гаязову:
– Хорошо, я ещё подумаю об этом.
Гаязов усмехнулся, он знал, что Муртазин будет звонить в райком, обком и крепко биться, чтобы удержать Назирова, но в конце концов всё равно отпустит. Гаязов почувствовал: сегодня ему удалось расшатать какие-то кирпичи муртазинского упорства.
У Сидорина не было полной уверенности, что Назирова отпустят в деревню. Не потому ли он и решил потолковать об ускорении проекта не только с коммунистами и руководителями завода, но и с самим Назировым? На людях, в цехе не так просто остаться вдвоём, и Сидорин отправился к Назирову домой. «Интересно, где у него лежит проект? В ящике стола или на столе?»
Он шёл неторопливо, обдумывая, как он поведёт себя в том и в другом случае. Но встретил на улице любимую девушку. Она, как все девушки, стала жаловаться, что Алёша совсем забыл о ней, и дело кончилось тем, что они свернули в кино.
К Назирову Сидорин попал только в двенадцатом часу ночи. Неожиданная встреча, посещение кино и проводы девушки по лунным улицам ночной слободы взбудоражили Сидорина, неудержимо хотелось поделиться с кем-нибудь переполнявшими его чувствами. И ему уже рисовалось, что именно с этого он начнёт свой разговор с Назировым. Но у Назирова он застал Авана Акчурина и Надежду Николаевну. Видимо, они уже успели вдоволь поработать, стол был завален бумагами, книгами. На кровати, на письменном столе лежали как попало свёртки чертежей, каких-то бумаг.
Для Сидорина начиналась «морская тайна», которая не укладывалась в его сознании. Он был прямой человек, и ему казалось, что и человеческие отношения складываются строго по прямой. Раз жена предпочла другого, гони её ко всем чертям, если же очень любишь её и прощаешь, тогда дерись за неё, вцепившись в горло своего недруга. А тут сидят себе оба «героя романа» и мирно обсуждают проект.
Акчурин стал поспешно собираться домой.
– Ну, Азат, жму руку. Хоть завтра можно начинать перестройку цеха.
Сидорин обрадовался.
– А я уж собирался сказать: с приходом бездельника и дело остановится. А вы, оказывается, успели всё закончить. Давайте, давайте скорей команду!
– Не торопись, Алёша, – уныло проговорил Назиров. После истории с сеялками он уже сомневался, осуществится ли когда-нибудь его проект.
– Нет, теперь лежать не дадим. Поднимем тревогу! – решительно сказал Сидорин, шагая вокруг стола, заваленного чертежами, и довольно потирая руки. – Значит, выходим в открытое море?..
Надежда Николаевна заметила необычный блеск в глазах Сидорина и понимающе улыбнулась.
– Мне ясно, Алёша, почему вы так долго шли сюда. Сидорину только того и надо было: счастливая улыбка расплылась по его лицу. Долго не раздумывая, он выложил ей всё начистоту.
– А вот Азат Хайбуллович, – подытожила Надежда Николаевна, – будто медведь, залёг в берлоге. Ну, сегодня уже ладно, делом были заняты, а то, знаешь ли, целыми вечерами…
– Что? – заинтересовался Сидорин.
– Не зажигая света, сидит один в тёмной комнате!
– Неужели? – удивился матрос. – Первого такого вижу, чтобы сам себя добровольно на гауптвахту сажал!
– Вам смешно, – горестно вздохнул Назиров. – А я ничего не могу с собой поделать… Никак не могу взять себя в руки. Сейчас все мысли мои об одном – об отъезде. А с отъездом тянут.
– Кое-кто вовсе не хочет вас отпускать, – вставил Сидорин.
Назиров ничего не ответил – не то прослушал, не то значения не придал его словам. Закурив, он порывисто затягивался. Жалко было смотреть на него: скулы торчат, костюм висит, как на вешалке.
– Что тянут, это, пожалуй, даже лучше для тебя, Азат Хайбуллович. – Надежда Николаевна тоже, видимо, не обратила внимания на реплику Сидорина. – Если поедешь в таком настроении, нечего тебе делать в деревне. Партия посылает на село работать, нынче деревня – это тебе не уголок, где можно укрыться от сердечных мук. Такой сонной заводи не сыскать даже на самой отдалённой окраине…
– Знаю, – согласился Назиров, кусая губы. – Я постараюсь стать сильнее себя. – И, подумав немного, покачал своей крупной головой. – На это моей воли хватит!
– А сердце всё равно будет ныть. Правда, Алёша?
– Точно, – серьёзно подтвердил Сидорин. – Я уже давно толкую ему…
– Действительно, глупейшее положение!.. Но как же мне быть, товарищи? – с болью воскликнул Назиров и опустил голову. Светлые кудрявые пряди, свесившись, почти закрыли лицо.
Сидорин положил ему на плечо руку.
– Решительно объяснись, вот что, и Гульчира всё поймёт…
– Да, да, – подхватила Надежда Николаевна. – Гульчира – девушка особенная. Огонёк в её сердце тлеет… Она и не собирается гасить его, а тебя… просто боится… Боится, что ты можешь навсегда потушить этот огонь, потому старается подальше держаться от тебя.
На мгновение Назиров ожил. И тотчас же худое лицо его вновь потускнело.
– Нет, она не простит меня, – прошептал он еле слышно.
Мысль, что Гульчира может окончательно отвергнуть его, страшила Назирова, и он старался избегать разговора с ней. Так в нём оставалась хоть крохотная надежда, а если Гульчира совсем отвернётся…
На следующий день в клубе был назначен вечер молодых избирателей. Назиров знал, что Гульчира работает на участке и, значит, будет в клубе.
Назиров стоял в кругу молодых инженеров, когда мимо с высоко поднятой головой прошла Гульчира. Чёрное платье, чёрные, как вороново крыло, блестящие косы, уложенные на затылке. «Ты для меня теперь никто», – прочитал Назиров в её холодном и даже, как показалось ему, насмешливом взгляде. «Зачем понадобилось мне появляться здесь?» – упрекал он себя.
Он взбежал наверх и, укрывшись за колонной, следил за девушкой глазами. Вот она с Геной Антоновым выходит на вальс. Лицо у Назирова судорожно задёргалось. Хрустнула в кармане расчёска.
Первая мысль, ударившая ему в голову, была – избить Антонова. Да, да, избить, не считаясь ни с чем, чтобы все видели. С трудом совладав с этим мучительным искушением, Назиров в пальто нараспашку выскочил на улицу.
Было сухо. Морозило. Берёзка перед клубом стояла, словно сказочная девушка в белой шали, склонившая чуть набок голову. Утрамбованный ногами пешеходов снег при свете тусклых желтоватых огней отблёскивал белым атласом. А небо было густо-чёрное, без звёзд, без луны.
Вдруг из темноты глянули на него две яркие звёздочки – влажные чёрные глаза Гульчиры. «Твои глаза – бездонное море…» – пел ей когда-то Назиров. А теперь глаза эти смотрят на другого. Их призрачный блеск преследовал Назирова.
«К чёрту! Хватит… Перегорело дотла… Пора забыть… – внушал себе Назиров. – Не одна Гульчира на свете…»
И Назиров резко повернул обратно в клуб. В спешке чуть кого-то не сбил с ног. Но не обернулся, не извинился. Сбросив пальто, не взяв даже номерка в раздевалке, поправляя на ходу съехавший галстук, он одним махом взлетел по лестнице.
– Как угорелый!.. Что стряслось с парнем?.. – бросила вдогонку Назирову пожилая гардеробщица и сунула номерок в карман халата.
Назиров решительно приблизился к стоявшей одиноко у колонны девушке и пригласил:
– Станцуем, Валя.
Девушка не успела ответить, как он обхватил её тонкую талию и увлёк изумлённую, немного испуганную его напористостью, на середину зала.
Они закружились в вальсе.
Валя зарделась: впервые в жизни она танцевала с таким наслаждением.
Ещё мгновение назад Гульчира блистала среди танцующих и вдруг вышла из круга, остановилась. Перед глазами, терзая её, проносились двое – кружившийся с яростным и мрачным лицом Назиров и безмерно счастливая, раскрасневшаяся Валентина.
Антонов потянул Гульчиру обратно в круг. Его улыбка как бы говорила: «Щёлкнем их по носу, покажем, как надо танцевать».
Но Гульчира не двинулась с места.
– Устала, – вяло протянула она.
Вечер потерял для неё всякую прелесть. Стараясь не выдавать себя, Гульчира вышла из зала, всё так же высоко держа голову. За ней по пятам следовал Антонов.
– Проводи меня, Гена.
– Нет, ты никуда не уйдёшь! – твёрдо заявил Антонов. – Отдохнём немного и ещё станцуем.
– Я хочу домой.
– А я тебя не пущу, – пробовал преградить ей дорогу Антонов.
Гульчира свела брови. Посмотрела с холодной усмешкой.
– Никто не давал тебе права так разговаривать со мной. Не забывайся!
– Право не дают, его завоёвывают, – отшутился Антонов, небрежно погладив свои чёрные усики.
Брови Гульчиры сошлись ещё теснее. Весь её вид как бы говорил: «Несчастный, за кого ты меня принимаешь. Уходи же, не стой на дороге».
Нетерпеливо отстранив Антонова, Гульчира спустилась вниз.
Опешивший Антонов побежал за ней.
– Гуля, прости. Я не хотел обидеть тебя. Гуля!.. На край света за тобой…
– А я не хочу даже до угла нашего дома. Ещё заблудишься или собака укусит в темноте.
– Недобрая ты, Гуля… Но я всё стерплю…
– И терпи, если на то есть желание, но только не задерживай меня.
– Как хочешь, Гуля, но я никуда тебя не пущу.
– Даже против моей воли?
– Да!.. Потому что я тебя… – жарко заглянул ей в глаза Антонов.
Из буфетной вышла Идмас.
– Ах, Гена, я давно ищу вас. Обещали танцевать со мной, а сами где-то скрываетесь.
Антонов смерил её с ног до головы таким взглядом, точно впервые видел.
– С вами? Вам показалось, Идмас-ханум, – бросил он язвительно.
– Грубиян! – крикнула Идмас и тотчас скрылась. Гульчира побледнела, невольно вспомнив о Назирове.
«Тогда, в театре, Азат ничего не нашёлся ответить Идмас. А Гена…» И, смягчившись, девушка произнесла:
– Пойдём, Гена.
Гульчира знала, что если она в такое позднее время приведёт в дом молодого человека, отцу это не понравится. И всё-таки, когда Гена сказал, что ему нужно бы потолковать с Иштуганом, Гульчира уступила ему, но пустилась на хитрость.
На звонок открыла дверь Нурия. Она сперва удивилась, что сестра позвонила, имея ключ, но, увидев за её спиной Гену Антонова, сразу смекнула, в чём дело, и по губам её, чуточку надменным, как и у сестры, скользнула усмешка. «Ага, по-моему, получается. Его уже домой привела, а Назирова ни разу не пригласила», – говорила её сдержанная улыбка.
– Скажи брату, что товарищ Антонов к нему пришёл, – шепнула Гульчира сестре, а сама скользнула на кухню.
Нурия вошла в зал и с самым невинным видом обратилась к брату – он разговаривал с отцом, Матвеем Яковлевичем и Марьям:
– Абы, к тебе товарищ Антонов.
– О-о, – встретил его Иштуган. Они теперь работали с Антоновым в одном цехе. Их станки стояли рядом. – Здравствуй! Раздевайся, вовремя пришёл. У нас тут производственное совещание в разгаре.
– Не помешал? Время-то позднее…
– Какое там помешал. Идём! – Иштуган сам повесил его пальто, и они вошли в зал.
– Вот ещё одна неугомонная душа! – представил Иштуган Антонова сидящим за столом.
Антонов учтиво поздоровался со всеми и бросил взгляд на разбросанные по круглому столу бумаги. Одного он не приметил – как дрогнула правая бровь у Сулеймана-абзы, что было признаком нерасположения к пришедшему.
– Почему ты не на танцах, га? – спросил он. – Сегодня вся молодёжь там. Попался мне с полчаса назад Назиров – мчится, будто на поезд опаздывает, ничего не видит вокруг, чуть не сшиб меня, проклятый. Не будь он начальник, поддал бы я ему.
– Когда парень спешит к девушке, ему всегда кажется, что он опаздывает, – в тон Сулейману сказал Матвей Яковлевич, разглаживая свои белые усы и посматривая с лукавой улыбкой на Антонова. – По крайней мере, в наше время так было, не знаю, впрочем, как сейчас.
Марьям не уловила, на что намекали старики, но, видя смущение Антонова, поспешила ему на помощь:
– Э, Матвей Яковлич, сами, наверно, были заядлым танцором. – Материнство так украсило по-девичьи стройную розовощёкую Марьям, что Антонов невольно залюбовался ею: «Сумел выбрать Иштуган».
– Бывало, – Погорельцев подмигнул Сулейману, – и мы плясали так, что подмётки отлетали у новых сапог.
Гульчира всё ещё не показывалась.
– Я, кажется, помешал вам? – сказал Антонов, кивнув подбородком на ворох бумаг на столе.
– Ничего. Небольшой перерыв полезен… Мы порядком уже сидим… – сказал Сулейман. – Невестка, может, по стакану чаю принесёшь? И гостю…
Нурия опередила её:
– Не беспокойся, Марьям-апа, я сама.
Один Антонов понял, почему она не хотела никого пускать на кухню, и, улыбнувшись, посмотрел в упор на Нурию, принёсшую чай на подносе, и подумал: «Да, сестричка краше старшей…»
Взяв из рук Нурии стаканы, Марьям поставила их перед гостями и пододвинула угощение.
Помешивая ложечкой густой, как дёготь, чай, Антонов решил про себя: замолчали о деле, боятся, верно, раскрыть секрет. Но Иштуган вдруг обратился к нему:
– Старикам я тут уже объяснил насчёт вибрации… Помнишь, я тебе рассказывал? Так всё подтверждается. Вибрация резца сама по себе, вибрация детали тоже сама по себе. Не зависят они друг от друга.
– Ну, ну? – заинтересовался Антонов.
– Остальное завтра на станке покажу. Я там одно приспособление сделал – гасит вибрацию резца. Но всё это пустяки.
Антонов заметил, как помрачнел Сулейман. «Ишь старая лиса, – подумал он. – Вот зайду к тебе с наветренной стороны, что сделаешь?»
– Гашение вибрации резца – это, положим, не пустяки. И учёные и простые токари, вроде нас с тобой, немало ломают головы над этим. Старикам это хорошо известно. Так ведь, Сулейман Уразметович?
Вопрос Антонова заставил Сулеймана-абзы задуматься. Он дорожил каждой искренней похвалой в адрес Иштугана. Сулейман считал, что старший сын недооценивает себя и свой труд рационализатора. И хотя чуял, что этот парень с чёрными усиками себе на уме, но доброе слово умилило старика. Однако Сулейман Уразметов был не так прост – старый воробей, на мякине не проведёшь.
– Слышал, сын? – подмигнул Сулейман Иштугану.
– Ладно, пускай будет так, – улыбнулся тот на подмигивание отца. – Но для меня это лишь шаг на длинном пути. Предстоит ещё найти способы гашения вибрации обрабатываемых деталей. Эта задача потрудней. Вот где я застрял. – И он стал вдаваться в подробности. – Со стариками вот советовался, может, и ты, Гена, что подскажешь?
Вошла Гульчира в простом домашнем платье и, сделав общий поклон, подсела к Марьям.
– Что же, я могу… Старики, небось, всё предусмотрели. Матвей Яковлевич с Сулейманом Уразметовичем – академики в этом деле. Нам за ними не угнаться…
– Академики, га!.. Смотрю я на тебя, парень, здорово ты научился подстилать соломку под бочок. Дипломатия хороша только при разрешении международных вопросов. А в нашем деле грош ломаный ей цена.
– Я вас, Сулейман Уразметович, не совсем понимаю, – смутился Антонов.
– Не понимаешь, что значит грош ломаный, га? Где же тебе понимать, ежели ты не хлебал лаишевского бульону[30].
– Вот где, Сулейман Уразметович, если на то пошло, высшая дипломатия, – засмеялся Антонов. – Клянусь, ничего не понимаю. В Лаишеве я бывал – сестра там у меня замужем – и суп там едал, но не заметил, чтобы он отличался чем от супа казанского или чистопольского.
– Это, наверное, был суп, сваренный твоей сестрой, – весело сказал Сулейман.
Антонов досадливо дёрнул плечом, но внешне старался держаться спокойно. Только взгляд стал чуть жёстче.
– Если интересуешься моим мнением, – сказал Антонов Иштугану, – изволь… Деталь сама по себе не даёт вибрации. Вибрацию рождает станок. Главный источник вибрации детали – сам станок.
Что-то чертя карандашом на бумаге, Иштуган спросил:
– Ты так считаешь? А ты думал над этим?
– Я думал и испытывал, – не допускающим сомнений тоном подтвердил Антонов. – Это и практикой доказано, и в технической литературе о том же говорится. Могу тебе дать свои журналы и книги.
– Что ж, книги возьму с удовольствием. Если можно, завтра же зайду.
– Пожалуйста.
– Гена правильно говорит, сынок, – сделал вид, что согласен с Антоновым, Сулейман. Он вовсе не хотел, чтобы сын всё до тонкостей выкладывал при этом несимпатичном ему парне. – Всё дело в станке.
– Но станок состоит из разных частей, – продолжал Иштуган, не обращая внимания на подмигивания отца. – И не каждая часть одинаково чувствительна к вибрации. А вот какая из частей оказывает решающее влияние на вибрацию – до этого ещё додуматься надо.
– Тут надобен доктор, – на сей раз уже с раздражением сказал Сулейман. – Без трубки, не прослушав весь станок, не доищешься, где самое тонкое место.
– Конечно, – согласился Погорельцев. – Дела ещё много… Но ты на правильном пути, Иштуган. Продолжай в том же духе. А пока разрешите мне откланяться – не попало бы от старухи. Совсем расстроена, бедняжка, что Баламир в больнице.
– И сегодня тоже ходила навещать Баламира? – спросила Гульчира.
– А как же. Лежит, уткнулся носом в стену. Не хочет даже разговаривать. А конца расследования и не видно ещё.
– А что, сам он не знает? – спросила Марьям.
– Как он может знать, ежели его тёмной ночью в спину ударили.
– Вот подлецы!.. В спину ножом, га!..
– Бандит какой-нибудь, верно… Ну, пойду. Будьте здоровы. – И, ткнув недокуренную папиросу в пепельницу, Антонов поднялся.
Это движение руки Антонова, потянувшегося с недокуренной папиросой к пепельнице, внезапно заставило Нурию глубоко задуматься.
Её уже несколько раз вызывали к следователю. Она рассказала обо всём, только об одном забыла рассказать – о том, что и Альберт, бросив недокуренную папиросу, вышел вслед за Баламиром и Розалиёй в коридор. Ей и в голову не приходило, что Альберт тоже может быть замешан в эту историю. Но сейчас этот жест, которым Антонов ткнул в пепельницу недокуренную папиросу, вдруг вызвал в ней страшное подозрение, буквально потрясшее Нурию.
Прошло несколько минут, и она сама же испугалась своего подозрения.
«Возвести на человека подобную клевету. Нет, нет, Альберт не такой…»
В коридоре гости прощались.
– До свидания, Нурия, заходи к нам, – пригласил Матвей Яковлевич, просунув голову в дверь.
Наконец в зале остались только двое: Иштуган и Сулейман. Марьям ушла к детям, Гульчира – в свою комнату.
Иштуган собирал бумаги, разбросанные всюду книги.
Сулейман, побарабанив по столу короткими кривыми пальцами, предупредил:
– Ты, Иштуган, не очень-то раскрывай свои секреты этому усатому. Мне что-то не нравится он. Как бы тебя в дураках не оставил.
– Пустое, отец. Антонов никогда не позволит себе такой низости.
– Может, я и ошибаюсь… Старики всегда осторожничают. Ладно, будем отдыхать. На сегодня хватит. Нурия, постели-ка мне постель, дочка. – И, взглянув на Нурию, вдруг встревожился: – Ты что так изменилась, дочка?
– Разве? Не знаю, отец! Обожди, сейчас постелю.
Когда Иштуган сказал Марьям о подозрениях отца, она долго смотрела на мужа.
– Ты и сам в нём сомневаешься? – спросила она.
– Нет, нисколько. Старится наш отец…
– Я тоже не допускаю мысли, чтобы Антонов был способен на это… Меня, Иштуган, другое беспокоит.
– Что именно?
– Гульчира… Мне кажется, они с Геной пришли вместе. Но, чтобы не заметил отец, вошли в комнату порознь.
– Гульчира не ребёнок. Сама должна знать, что делает, – сказал не любивший подобных разговоров Иштуган.
– Дело не в том, Иштуган, ребёнок она или не ребёнок, а в том, что она всё ещё никак не может помириться с Азатом. А любит его. И сейчас она не без умысла заигрывает с Антоновым.
– Ежели сами не мирятся, кто их помирит?
– А всё-таки, Иштуган, поговори с Гульчирой. Боюсь я, как бы из-за этой нелепой ссоры Гульчира не решилась на непоправимый шаг…
– Ладно, попробую. Но о чём же мне говорить с ней?
– Гульчира, сам знаешь, по характеру резковата… Мне кажется, виноват не только и не столько Азат, сколько сама Гульчира. И лишь гордость мешает ей понять это.
– Гм… Дай подумаю день-другой.
– Не тяни с этим делом, как бы потом не пожалеть, да поздно будет.
Заплакал один из малышей. Марьям кинулась его успокаивать.
Заложив руки за спину, Иштуган шагал в раздумье по комнате. Выл ветер. На оконных стёклах расписал свои узоры трескучий мороз.
– Иштуган, ты давеча, кажется, не присоединился ни к мнению Гены, ни к старикам. У тебя что-то своё на уме. Правда?
– Неужели заметила? – улыбнулся Иштуган, одной рукой обняв жену за плечи.
– Как же не заметить… когда у тебя это прямо-таки на лбу написано.
– Даже так? Да, ты права, Марьям. – Он взял жену под локоть и заглянул ей в глаза. – У меня есть одна тайная мыслишка. По-моему, источник вибрации детали не в станке, а в резце. Но, чтобы доказать это, нужно ещё сделать приспособление для гашения вибрации разных частей станка. Если мне удастся доказать это, я соберу все свои приспособления в кучу и с величайшим удовольствием выброшу их на свалку.
– Щедрый ты, однако, Иштуган!
Иштуган подошёл к окну. Сквозь оттаявший угол посмотрел на жёлтые огоньки в окнах дома напротив. Чем, интересно, заняты в эту минуту его обитатели? О чём думают в эту зимнюю ночь?
Порой случается так: ты собираешься куда-то ехать – физически ты ещё здесь, а душой далеко. Вдруг отъезд почему-то откладывается. С этого момента и начинаешь жить, словно ты временный человек на этом месте, – лишь бы поскорей летели дни. Однако дни идут, а ты всё не уезжаешь, более того, с каждым наступающим днём становится очевиднее, что и не уехать тебе совсем. Внешне, может, ты ещё и ждёшь чего-то, а внутренне уже решил: всё провалилось. И вдруг тебе говорят: собирайся, завтра уезжаешь. Документы подписаны, билет в руках. В оставшиеся считанные часы тебе надо провернуть целую гору срочных, сверхсрочных и сверхважных дел, которые никак нельзя оставить недоделанными, и ты, не имея сил собраться с мыслями, опускаешься на стул посреди комнаты и, озадаченный, стиснув обеими руками голову, хватаешься за волосы. Кажется, этакую глыбищу дел просто невозможно переделать за оставшиеся считанные часы. Но подходит указанный на билете час, и ты, сделав невозможное, одолев неодолимое, чувствуя в душе удовлетворение, прихватив с собой чемоданчик, отправляешься на вокзал.
Именно такое состояние переживал Назиров.
Заявление он подал в ноябре. Давно остался позади декабрь, январь, начинался февраль, а ответа всё не было. Частенько Назиров с чувством оскорблённой гордости думал: «Не доверили». Когда же немного успокоился, махнул рукой: «Не доверяют, ну и пусть!» Дошло до него, будто заводское руководство намечает послать вместо него кого-то другого. Он отнёсся к этому хладнокровно.
А сегодня звонок по телефону: в одиннадцать часов быть в Министерстве сельского хозяйства. Даже по дороге в министерство он ещё не совсем верил, что уедет. И, лишь получив на руки документы о назначении его главным инженером Аланлинской МТС – в один из самых глубинных районов республики, он вдруг понял, что и в самом деле уезжает.
Вернувшись на завод, он зашёл в свою конторку и некоторое время сидел неподвижно. С чего начать?
Долго, однако, размышлять не пришлось.
Зазвонил телефон. Через минуту ещё. Назиров отвечал, разъяснял с обычной деловитостью, но душою был уже не здесь.
Стремительно вошла Надежда Николаевна.
– Азат Хайбуллович, вы где пропадали? Я ищу вас по всему заводу. Пятая цепочка готова, когда будем пускать?
Назиров не шелохнулся. Надежда Николаевна посмотрела на него, и ей всё стало понятно.
– Уже решено?
– Как видно, – сказал Назиров и резким движением заставил себя встать. – Приступаю к сдаче цеха.
Но и этим делом спокойно заняться не дали, – срочно вызвали к директору.
– Были у министра? – спросил Муртазин, едва Назиров появился в кабинете.
– Да, товарищ директор.
Несколько минут длилась пауза, потом Муртазин скользнул взглядом по Назирову.
– Всё же решили уехать, а? – И, ещё немного помолчав, добавил: – Ну что же, счастливого пути. Завод не забывай.
В голосе его Назиров почувствовал необычную теплоту, и ему даже на какое-то мгновение жаль стало уходить с завода.
– Спасибо, Хасан Шакирович, зачем забывать?
– Проект сдайте Михаилу Михайловичу. Если остались недоделки, доделайте, иначе не отпущу. – И в голосе Муртазина отчётливо прозвучала директорская властная интонация.
Выйдя, Азат долго курил в коридоре. Ему и в голову не приходило, что прощание с директором может так взволновать его. Кажется, и Муртазин был взволнован.
В цех Назиров вернулся бегом. Вдогонку принесли приказ директора – начальником цеха назначался Аван Акчурин. Тут уж началось!
Назиров ещё никогда не работал с такой напряжённостью. За два дня он успел ещё раз просмотреть свой проект и показать его главному инженеру, побывать и выступить на созванном по этому вопросу маленьком совещании, сдать цех и выполнить самые необходимые домашние дела и даже побывать в клубном кружке самодеятельности и попрощаться с его руководителем. Он не мог сказать, что в данную минуту – день, или вечер, или глухая полночь. Для него наступило сплошь рабочее время. Назиров забыл о самых обычных вещах: о необходимости есть, спать, отдыхать. Его крепкий организм, пожалуй, выдержал бы и больше, чем двое суток подобного напряжения. Но считанные часы пролетели, всё, что следовало выполнить, было выполнено. Осталось лишь в последний раз попрощаться с товарищами и, выходя с завода, сдать пропуск.
Этот момент подступил так внезапно, застиг его таким неподготовленным внутренне, что у Назирова тоскливо сжалось сердце. Как же так!.. Оборвалась последняя связь с цехом, без которого он не мыслил своей жизни. Завтра он уже не выйдет на работу, но едва ли кто заметит, что нет Назирова, что его место в цехе занято другим. Никто и не помянет его ни добрым, ни лихим словом. Пройдёт месяц, и вот кто-нибудь во время перекура невзначай бросит: «Смотри-ка, вправду, оказывается, уехал наш начальник». Ну что ж, один ушёл, другой пришёл. Свято место пусто не бывает… На этом всё и кончится.
Назиров старался гнать от себя подобные невесёлые мысли. Не может того быть. Ведь он отдал цеху лучшие годы молодости, тепло своего сердца. И о людях как будто заботился неплохо. Никого зря не обижал, не прижимал. Иногда, бывало, и скажет резкое слово, что ж поделаешь, и другой бы на его месте поступил так же.
Назиров уже попрощался с рабочими дневной смены, переходя от станка к станку. Сейчас простится с вечерней сменой – и аминь!
Назиров по старой привычке проверил ящики стола. Они были заперты, но ключи от них уже у Акчурина. Опять спазма сжала горло. Он постоял молча, как бы прощаясь, положил горячие пальцы на ласкающее прохладой настольное стекло с отколотым краешком и быстро направился к двери.
На лестнице ему встретился Алёша Сидорин. Не столько на правах сверстника, сколько из желания подчеркнуть их близость, Сидорин на этот раз обратился к Назирову по имени.
– Пойдём, Азат, – сказал он, – нас ждут.
– Куда? Кто ждёт? – удивился Назиров.
– Как это куда? К рабочему классу. Или ты думал, что втихую уберёшься с завода? Нет, брат, не допустим.
Назиров заупрямился. Он ведь почти со всеми уже попрощался. Ему пожелали доброго пути, успеха. Что же ещё? Парад?!
– Никуда не пойду! – словно отрубил Назиров.
– Не пойдёшь? Когда вся дневная смена собралась в красном уголке?
– Я никого не собирал.
Сидорин рассмеялся.
– Азат, признаюсь, это не моя затея. Хотя мне, собственно, полагалось бы это сделать, да я по своему ротозейству проморгал. Рабочие сами собрались. Я просто присоединился.
Назиров стих. Сразу посерьёзнев, он чуть растерянно сказал:
– Алёша, что же мне говорить?
– Что есть на душе, то и скажешь. Пойдём, не будем заставлять людей ждать.
Красный уголок цеха был битком набит рабочими – вся дневная смена собралась здесь.
– Товарищи, президиум не будем избирать, – начал Сидорин, открывая собрание. – И протокол не будем вести. По-фронтовому, как перед боем. Уезжающий в деревню товарищ Назиров – перед вами. Что пожелаем ему в путь-дорогу? Кто будет говорить?
Сердце у Назирова стучало, в ушах стоял звон.
– Дай-ка я скажу два-три слова, – вышел Погорельцев, встал перед первым рядом и по-стариковски, неторопливо, заговорил: – У рабочего класса есть хорошая традиция – помогать деревне кадрами… Машины машинами… Тоже неплохо. Без них не поднимешь хозяйство. Но живой человек – совсем другое дело… Представитель рабочего класса, как говорится… А раз так, – он указал пальцем на парторга и опять обернулся к народу, – коли посылаем представителя рабочего класса, так нужно было спрашивать у самого рабочего класса. А вы, – опять указал он на парторга, – не спрашивали. Где-то меж собой решили…
В зале зашевелились.
– Что скрывать, мы только из нашего цеха отправили в деревню более десятка человек. Среди них были и такие, кто запятнал нас. Были!.. – ещё раз повторил Матвей Яковлевич. – А мы кричим, что должны как зеницу ока беречь дружбу рабочих и крестьян. Разве так берегут!.. Старик протяжно вздохнул и вдруг посмеялся над собой: «Ну, разошёлся…» И опять посерьёзнел. – А против Назирова я не возражаю. Будем считать, что нам повезло на этот раз. Но, дорогой Азат Хайбуллович, крепко заруби себе на носу, – старик повернулся к Назирову, – нелегко тебе будет. Уходя из цеха, положи в карман кусочек победитового резца. В рудные минуты ты его стисни изо всей силы, вот так, в ладони! – Матвей Яковлевич поднял сжатую в кулак руку. – И сам тогда не уступишь в твёрдости закалённой стали.
Кровь молоточками постукивала в висках, но Назиров был благодарен старику. Он поклялся про себя никогда не забывать этого переполненного рабочими красного уголка.
– Татары говорят: «Стариковские советы собирай в лукошко», – так начал Сулейман-абзы, комкая в руке кожаную фуражку. – Что же, брат, это твоё дело, хочешь – в лукошко собирай, хочешь – в кисет клади. Но только знай: приедешь в колхоз, тебя первым делом спросят: кто послал тебя, дяденька? – Размашистым жестом руки, в которой была зажата фуражка, показал он на Назирова. – Что ты ответишь колхозникам, га? Скажешь, рабочий класс? Нет, ты на деле покажи, что такое есть рабочий класс. Это раз. Теперь – ты мастак по части проектов. Начни с большого. Деревня теперь требует перестройки. Это два. Третье: опирайся на нас! Всегда поможем. Не думай, что, взяв расчёт, ушёл с завода. Своей пуповиной ты всё равно прирос к цеху. Раньше сам эти машины делал, теперь будешь работать на них. Предложения сыпь нам. Говорю, сыпь, а не посылай с прохладцей, когда придётся. А мы здесь уж найдём средство, как помочь. Уговор, га? – И, увидев, что Назиров кивнул головой в знак согласия, закончил: – Ну, смотри!.. Уговор – он белее выпавшего снега и чище парного молока.
Гульчира поздно узнала о собрании. И тут же побежала в механический цех.
Когда Гульчира вошла в красный уголок, выступал её отец. Она слушала его речь и, сама не зная почему, всё больше заливалась краской.
После отца попросил слово Андрей Павлович Кукушкин.
– Хотел уж было посетовать, Азат Хайбуллович, что на мою долю ничего сказать не оставили, ан, оказывается, забылось одно слово, и никто, кроме меня, пожалуй, его не скажет, – склонив набок голову, улыбнулся он из-под усов. – Крестьянин, он хитрый… Ничего смешного в этом нет. Я на собственном опыте испытал, самого когда-то посылали. Он каждое твоё слово на ус намотать намотает, вот как я, – быстрым движением покрутил он усы, – а себе под нос бормотнёт: «Ты, браток, распрекрасные словечки эти прибереги для девушек, а мне поскорей землю вспаши». (Среди молодёжи прошёл смешок.) Вот и всё моё слово к тебе, товарищ Назиров. Как приедешь, без лишних разговоров принимайся за дело. Хоть ты и инженер, а нос не задирай – сам, дескать, знаю. У хлебороба в земельных делах тысячелетняя практика ещё от пращуров. Про неё, про эту практику, сам Трофим Денисович Лысенко не всё тебе растолкует. Судя по тому, что пишут, он хоть и академик, а всегда прислушивался к умному слову крестьянина. И ты так поступай. Остальное решай по своему усмотрению.
Когда аплодисменты стихли, заговорила высоким, срывающимся голосом Шафика. Щёки у неё разгорелись, почти сравнявшись цветом с волосами.
– От имени молодёжи нашего цеха приношу благодарность Азату-абы Назирову за то, что не жалел сил, обучая нас работе, за его человечность. Желаю ему успехов в его благородном труде в деревне. Наша цеховая комсомольская организация, Назиров-абы, решила взять шефство над комсомольской организацией вашей МТС…
«И когда успели!» – подумала Гульчира. Ей было и хорошо и грустно. Всё это Гульчира ведь должна была бы организовать сама, не считаясь со своими чувствами.
– Назиров-абы, – улыбнулась Шафика, и голос её стал мягче, – комсомольская организация нашего цеха вынесла решение преподнести вам на память маленький подарок. Мы долго спорили и решили подарить барометр, чтобы вы могли заранее узнавать погоду, – заключила Шафика под весёлый смех.
Раскрасневшаяся девушка передала Назирову барометр и, пожав ему руку, юркнула в гущу народа.
Под самый конец попросил слова юный «доктор машин» Карим. Из задних рядов крикнули:
– Пусть кто-нибудь приподымет его!
– Назиров-абы, – Карим явно старался держаться серьёзно, по-взрослому, – посмотрите там, если МТС нужны будут «доктора», вызывайте нас обоих, то есть вместе с Басыром. Здесь и без нас справятся. – Смех смешался с аплодисментами. Но у Карима ни одна жилочка на лице не дрогнула. Подсев к своему дружку Басыру, он сверкающими глазами впился в Назирова.
Назиров, в кожаном пальто нараспашку, с непокрытой головой, встал перед народом.
– Спасибо, товарищи!.. – сказал он с лёгкой хрипотцой – у него сохло во рту от волнения. – За всё спасибо… Не оправдаю я вашего доверия, окажусь слабоват, стыдно мне будет показаться сюда. А я не хочу отрываться от завода. Не так вы меня воспитали. И о связи с вами не забуду. О каждом замеченном в наших машинах недостатке буду сообщать тут же. И советы Андрея Павловича помнить буду, и предложение комсомола. Но и у меня к вам, товарищи, большая, очень большая просьба. Сулейман-абзы верно говорит, самой пуповиной своей я связан с заводом: здесь остаётся мой проект… всё равно что половина моей души. Скоро вы начнёте претворять проект в жизнь. Нелёгкое это дело. Всплывёт немало непредвиденных трудностей. Но для коллектива это не страшно. Я верю, вы, как один, поможете товарищу Акчурину и Надежде Николаевне.
И, ещё раз поблагодарив товарищей, Назиров сел на место.
Те, кто не выступил на собрании, жали Назирову руку, желали успеха, доброго пути.
Домой Назиров вернулся оживлённый, что-то весело напевая. Биби-апа, его тётушка, остававшаяся жить в его комнате, удивлённо посмотрела на него:
– Сказать, пьян – водкой не пахнет… Чему так обрадовался? Или сказали, что не уезжать?
– Нет, уезжаю, Биби-апа, уезжаю! – Назиров обнял её за плечи.
– Чего ж такой весёлый? Или работа уж очень надоела?
– Нет, Биби-апа, и работа не надоела. Боюсь, не сумею тебе растолковать… Жизнь хороша…
– Вот тебе на! Вместо того чтобы жениться и жить припеваючи, человек отправляется куда-то в глушь, в деревню, и это называется «жизнь хороша». Другой бы на твоём месте ногами и руками упирался, всеми правдами и неправдами боролся, тысячу бы причин из-под земли выкопал – лишь бы не ехать. А ты, беспутный, знай скалишь зубы.
Назиров ласково похлопал старушку по спине.
– Интересный ты человек, Биби-апа. Многого не понимаешь.
Наспех перекусив, Назиров занялся укладкой вещей. Усевшись прямо на пол, он принялся перебирать книги. Всё нужное – в чемодан, менее нужное откладывал на стол, чтобы забрать в следующий раз, ненужное бросал на пол.
Он так увлёкся переборкой книг, что даже звонка не услышал. И был поражён, когда внезапно в открытую дверь ввалилась шумной толпой молодёжь. И позади всех Гульчира.
А получилось это так. После собрания молодёжь механического цеха окружила Гульчиру, наперебой приглашая вместе с ними участвовать в проводах Назирова. Глаза у Гульчиры повлажнели, она заставила себя сказать, что пойти не сможет, и поспешила в кабинет Ясновой.
Надежда Николаевна уже собиралась домой. Гульчира бросилась ей на шею и заплакала.
– Не надо, Гульчира, не надо, дорогая. – Она не спрашивала о причине – сердцем почуяла её.
– Не могу идти к нему на квартиру… Я сама видела, как оттуда вышла…
Тихо приоткрылась дверь. Надежда Николаевна увидела кончик носа Басыра и отрицательно помотала головой. Дверь так же тихо закрылась.
Гульчира не плакала так с того злосчастного дня, когда своими глазами увидела, как из парадного дома, где жил Назиров, вышла Идмас. И тогда она плакала недолго – сердце словно окаменело от горя, от обиды, от нанесённого её женской гордости оскорбления, и слёзы сами собой высохли.
Впоследствии она услышала, что Назиров тогда прогнал от себя Идмас, но не сразу поверила этому. Хотела верить и не могла.
«Нет, нет, всё кончено. Назиров не существует для меня!» Сколько раз повторяла она себе, как клятву, эти слова. И всё же, чем упрямее Гульчира старалась забыть Назирова, тем сильнее всем сердцем устремлялась к нему. И с тайной надеждой, которую старалась скрыть даже от самой себя, ждала, что Назиров придёт к ней и попросит прощения. Но шли дни, месяцы, а он не приходил.
Надежда Николаевна подождала, пока Гульчира успокоится, и, нежно сжав в руках голову девушки и заглянув в её влажные глаза, сказала:
– Гульчира, милая, послушай меня. Если любишь по-настоящему, не мучь себя, всё равно не вырвешь его из своего сердца. И Азат тебя любит…
– Ой, не надо, не надо, не говорите… – И Гульчира разрыдалась.
Надежда Николаевна с материнской нежностью ласкала девушку, Гульчира мало-помалу успокоилась.
– Что, если я с ребятами пойду на проводы, это не будет неприлично?.. – пролепетала наконец Гульчира.
Надежда Николаевна ещё раньше поняла, что Гульчира не сможет не проводить Назирова, что вопрос этот задан лишь для успокоения совести.
Гульчира вышла к ребятам – они всё ещё гурьбой стояли у конторки, дожидаясь её. Узнав, что Гульчира решила всё же отправиться с ними, они довольно шумно проявили свою радость по этому поводу. Шафика даже поцеловала её.
Купив по дороге всё, что было нужно, они направились к Назирову.
…Сдерживая невольную улыбку, смотрела Гульчира на Азата – он сидел на полу посреди комнаты, по-мальчишески подвернув под себя ноги, и рылся в груде книг.
А Назиров глазам своим не верил. Гульчира… Гульчира пришла к нему!..
Он вскочил и, немного заикаясь от волнения, проговорил, не спуская ошеломлённых глаз с Гульчиры:
– П-прошу. Р-раздевайтесь… Я сейчас… – Он хватал одну книгу за другой, а они валились у него из рук.
Тогда он выбежал в кухню и зашептался с тётушкой.
– Что будем делать, Биби-апа, дорогая? Когда гость приходит, варится мясо, а не варится мясо, у хозяина лицо делается как обваренное… – пытался под шутливым тоном скрыть он свою растерянность.
– На стольких гостей… – старуха развела руками, – просто ума не приложу… И в магазине ничего, небось, не найдёшь – время уже позднее.
Тут на кухне появилась Гульчира с другими девушками.
– Азат, – сказала она, скрывая смущение, – уйди-ка ты лучше отсюда, мы сами с апа управимся.
Назиров и Биби-апа недоуменно переглянулись.
– Гульчира… у нас…
– Ну, иди же, чего стоишь? – улыбнулась Гульчира. Из глаз её брызнул такой поток радости, что Назирова будто к небу подбросило.
Когда дверь за ним закрылась, Биби-апа заахала:
– Опозорились ведь, дочка… У этого холостяка никакого запаса в доме нет.
– Не горюй, апа, мы всё принесли с собой.
– Ну и гости! Да благословит вас Аллах…
Подозвав Карима с Басыром – эти два паренька были теперь самыми преданными её компаньонами – Гульчира попросила принести сумку, которую они спрятали за дверью.
– Дочка… Имени твоего не знаю… – сказала Биби-апа.
– Гульчира.
– Гульчира-кызым[31], вроде ты здесь и раньше бывала? Я вот, хоть и прежде тебя пришла, путаюсь, совсем не знаю, где что лежит, а ты… всё знаешь.
Щёки Гульчиры вспыхнули малиновым румянцем. Но она была так счастлива сегодня, а счастливый человек редко теряется.
– Эти новые дома, апа, все под одно. Ведь мы и сами в новом доме живём, потому и знаю, где и что.
Вошёл Назиров и, увидев на столе разную снедь, удивился:
– Что это значит?
– Это? Это значит, Азат, сынок мой, что хорошая хозяйка и на снегу сварит лапшу и напечёт медовых пряников, – развеселилась Биби-апа. – Невестка Гульчира… Ой, неладное слово, кажется, сказала… – И Биби-апа сконфуженно закрыла рот кончиком головного платка.
В детстве Муртазин однажды чуть не утонул. Мальчишки стали дразнить его, что он не умеет плавать, что силёнок мало. Хасан заупрямился и полез на глубину. Не доплыв и до середины реки, он захлебнулся и камнем пошёл на дно, словно его кто за ногу тянул, но, собрав последние силы, всё же вынырнул на поверхность и кое-как добрался до берега. Отдышавшись, Муртазин оттузил ребят, дразнивших его. Он до сих пор помнил, как с разбегу ударил головой вожака, и тот полетел кубарем, второму залепил оглушительную оплеуху. Мальчишки разбежались, крича издали: «Хасан взбесился, Хасан взбесился, в нём водяной сидит!»
И сейчас Муртазину впору было вот так же на ком-то сорвать злость. Но на ком? Может быть, на Семёне Ивановиче Чагане? Ведь это он первый поднял нелепую шумиху вокруг своих натяжных станций – и теперь Муртазину не давали покоя, теребили и из Москвы, из обкома, и из республиканского министерства. Он не сомневался, впрочем, что верх всё равно будет его. Так или иначе, а он заставит Чагана серьёзно подумать об удешевлении своей продукции. И всё же не Чагана хотелось бы ему сегодня отдубасить.
«Ты ещё запляшешь у меня, чёртова кукла!» – подумал он, вызывая по телефону Зубкова.
Через несколько минут Маркел Генрихович был в кабинете директора.
– Ну, что скажете? – Муртазин уставился на Зубкова тяжёлым взглядом.
Маркел Генрихович сразу догадался, о чём пойдёт речь. В такую критическую минуту с директором можно говорить без обиняков.
– Вы, Хасан Шакирович, – начал он мягким, вкрадчивым голосом, – напрасно нервируете себя. Вы ничего не видели, ничего не знали. Пусть проверяют на здоровье, кто виноват. Начальник цеха или начальник ОТК. Они подписали ложный акт, они вас обманули. Для пущей убедительности можно даже… Простите, немножко нетактично… Это связано с вашей родственницей. – Маркел Генрихович нарочно сделал паузу и не назвал Марьям. Он предварительно прощупывал на этот счёт Муртазина.
– Говорите.
– По логике вещей, Уразметова должна была обнаружить это дело ещё в прошлом году. Готовая продукция проходит через её руки, она отвечает за её отправку. А сколько она тянула? Значит, у неё дела запущены, и она сама не знает, что у неё творится на участке.
«Какой наглец…» – подумал Муртазин. Впервые Зубков так бесцеремонно раскрылся перед ним. Однако вслух он ничего не сказал, лишь, отведя руки назад, начал прохаживаться по кабинету – нелегко было ему спокойно смотреть на Зубкова. В это время послышался сухой шорох. Муртазин обернулся и увидел упавший к его ногам жухлый лист фикуса. Заметив, что Муртазин на мгновение задержался, Зубков спросил с ехидно-кроткой улыбкой:
– Вы верите в приметы?
Муртазин через плечо покосился на Зубкова, продолжая молча шагать туда и обратно.
Зубков понял, что разговор о Марьям продолжать не следует. Он открыл папку, которую всё это время держал в руках, достал документы.
– Подпишите, пожалуйста, Хасан Шакирович.
– Что там? – Надев очки, Муртазин прочитал бумаги. – Пусть останутся. – Коротким жестом он отодвинул от себя документы.
– Очень срочно нужны, Хасан Шакирович.
– Пусть останутся! – повторил Муртазин начальническим, не допускающим возражения голосом.
Домой Муртазин вернулся не в духе. Ильшат ждала его – стол был уже накрыт. Но еда не шла в горло.
– Хасан, ты почти совсем перестал есть. Что с тобой? – тревожно спросила Ильшат. – Неприятности?
– Нет, ничего, – нехотя буркнул Муртазин. – Белый свет опостылел.
И как-то так получилось, что у Ильшат тоже вырвалось:
– Мне тоже.
Муртазин недоуменно посмотрел на жену.
– А тебе-то почему? – холодно спросил он. – Изо рта пар не идёт.
– Хасан, не унижай меня! Хоть раз поговорим по-человечески. Мне невмоготу больше сидеть дома.
– Сто первый раз я это слышу и сто первый раз повторяю: чего тебе не хватает? Сыта, одеться есть во что. Квартира прекрасная. Что за нужда гонит тебя на работу? У других жёны не знают, как уйти с работы, а ты…
Робость и отчаяние, охватившие в первую минуту, уже покинули Ильшат.
– Хасан, почему ты думаешь, что цель моей жизни только в еде? Я ведь тоже человек.
– Вот что, Ильшат. Не люблю я повторяться. Я человек дела. Сказал – кончено.
– Ладно. – Ильшат встала. – Если ты человек дела, я тоже человек дела. Завтра же отправляюсь в райком.
– Что?! Никуда ты не пойдёшь! Запрещаю тебе ходить туда!
– Почему?
– Там и без семейных вопросов хватает забот, – бросил он, уходя в свою комнату.
Ильшат, сжав в руке платочек, замерла на месте. Со стены глядела на неё оленья голова. В стеклянных глазах не было ни жалости, ни сочувствия.