Казань провожала в дальний путь свою молодёжь. Это были незабываемые дни. Нурия с подругами почти каждый день бегали на вокзал. Встав в сторонке, с восхищением и завистью смотрели они на шумную толпу отъезжающих, что заполняла перрон. Они ещё не могли уехать: им нужно было закончить десятый класс, а дорога манила так неудержимо! Порыв их юных сердец был самым благородным порывом, желания – самыми чистыми желаниями, сожаления, что всего лишь на год опоздали они родиться, – самыми светлыми сожалениями, а слёзы, невольно скатывавшиеся с ресниц, – самыми прекрасными слезами.
Порой Нурие грустно делалось: почему ей выпало родиться девочкой? Вот и сегодня, проводив отъезжающих на целину, она вернулась домой и, подперев щёку, задумалась, глядя на статуэтку беркута на этажерке. Перед её глазами встал перрон с его суетой, с прощальной музыкой: поют, пляшут, целуются, дают друг другу обещания, смеются, машут платками. Вот трогается эшелон, исчезает вдали последний вагон. Уехали. Уехали на смелые дела. А Нурия осталась. Она смотрит на безжизненного беркута и невольно вздыхает. Может, она действительно ни на что не способна и только тешит себя пустыми надеждами…
Сколько уже лет стоит на этажерке, распластав крылья, бронзовый беркут и всё никуда не может улететь. И завтра, и послезавтра, и через месяц и годы его место будет здесь, на этой этажерке, или, самое большее, на шкафу. А ведь он взмахнул крыльями, как будто лететь собрался, – вот-вот поднимется в воздух. Неужели и Нурию ждёт такая судьба? Почему человеку не дано знать заранее, на что он окажется способен в жизни, до какой высоты взлетит? Почему судьба его покрыта тайной?
Эту статуэтку в день рождения подарил Нурие Ильмурза. Тогда Нурие несказанно понравился беркут. «И я полечу, как этот беркут. Смотри, какой смелый взгляд у него, как могучи его крылья!» А сейчас во взгляде птицы, кажется, нет ни смелости, ни остроты. И в крыльях нет силы. Словно облинявшая ворона.
Нурия вспомнила Ильмурзу. Сам, как настоящий беркут, улетел, а сестрёнке оставил безжизненную статуэтку.
Нурия гордилась в душе братом, гордилась тем, что он на целине. В кино, когда показывали хронику, она вся устремлялась к экрану, надеясь увидеть там Ильмурзу. А не найдя, утешалась тем, что казахские степи бескрайни: «Начнёшь там снимать всё подряд, так и киноленты не хватит…» А душа всё же болела. Хоть бы краешком глаза увидеть брата. Хоть бы письмецо когда черкнул. Но Ильмурза, написав однажды, замолк. И с тех пор никакой весточки… А ведь он любил Нурию!
Зазвонил телефон. Нурия нехотя взяла трубку. Услышав голос Тамары, она обрадовалась.
Тамара уже начала ходить в школу, но ни с кем не откровенничала, сидела молча, опустив голову и обхватив по своей привычке плечи.
– Тамара, что делаешь?
Тамара, оказывается, скучала одна-одинёшенька. Нурия позвала её к себе – она тоже одна.
– Может, приду, – ответила Тамара.
Нурия вошла в кухню и принялась чистить картошку. Она и не слышала, как открылась дверь. Но, обернувшись на шаги, испуганно вскрикнула, увидев в дверях человека в грязной телогрейке, с заросшим лицом.
Оглядевшись по сторонам, человек приложил палец к губам.
– Неужели не узнаёшь родного брата, Нуруш?
– Ильмурза-абы! – Выронив нож, Нурия подбежала к Ильмурзе и повисла у него на шее. – Абы, милый, откуда ты? Фу, где ты так перемазался? А зарос-то!..
Не отвечая, Ильмурза спросил:
– Ты одна?
Утвердительно кивнув и велев брату скорее скинуть «эту грязь», Нурия побежала готовить ванну.
Разжигая колонку, Нурия высунулась из-за двери и посмотрела на брата – он исхудал, пожелтел.
– Заболел, что ли, абы? – испуганно спросила Нурия.
– Всяко было, – тяжело вздохнул Ильмурза.
Нурия заметила, как он жадно следил за паром, который вырывался из кастрюли, как шевелились у него ноздри.
– Наверное, голоден, абы. Скоро суп будет готов. А ты пока вымоешься…
– Нет, Нуруш, сперва накорми меня. Знаешь, в пути все наши вещи стащили. Почти два дня крохи во рту не было… Просить у людей как-то неловко.
Нурия поставила на плиту вчерашний суп и спросила:
– Как стащили? Ночью?
– Там, сестрёнка, и днём, случается, очень ловко чистят. И не почувствуешь.
– И откуда только в нашей стране появляются такие паразиты? Я бы их собственной рукой… – Нурия от негодования даже раскраснелась.
Стряхивая с рук воду, Ильмурза улыбнулся наивности сестры. В его улыбке, показалось девушке, появилось что-то новое, значительное.
Нурия поставила на стол лапшу. Ильмурза жадно накинулся на еду.
– Ой, абы, как ты проголодался! А куда вы ехали? В командировку?
– Да, в командировку. – Ильмурза скривил в усмешке рот.
– Где же остались твои товарищи?
– На вокзале.
– Зря их с собой не привёл! Накормила бы и их. Знаешь, абы, мы каждый день бегаем на вокзал. Эшелонами уезжает молодёжь. Так весело на вокзале, сердце прямо рвётся из груди. У вас там, небось, все герои, как Павка Корчагин, верно, абы?
«Как бы не так… герои», – подумал Ильмурза и нахмурился.
А воображение Нурии уже создало чудесную картину. Целинники оказались в трудном положении. Но у них везде друзья. И друзья эти помогут им в беде.
– Абы, – сказала она, сверкнув чёрными глазами, – у меня идея! Я сейчас соберу свою комсомольскую группу и организую вам помощь. Это совсем нетрудное дело! Только обещайте приехать потом в нашу школу… Мы проведём вечер встречи с вами. Вы расскажете нам о своей работе в бескрайних степях. В нашей группе некоторые мечтают, окончив десятый класс, уехать на целину. Но они боятся, что, пока они туда доберутся, вся целина уже будет поднята.
– Земли хватит ещё и для внуков, – не отрываясь от еды, сказал Ильмурза.
Нурию интересовало всё. Она расспрашивала, где они там помещаются, с кем живёт брат, чем они питаются. Особенно завидовала она тем, кто жил в палатках. Выйдешь из палатки утром, с солнцем вместе, и перед тобой зелёным ковром расстилается казахская степь. Какое счастье своими глазами видеть этот простор! Ещё бы лучше – ветром взлететь над этой ширью необъятной и с высоты поглядеть на бескрайние степи на рассвете, днём, вечером, ночью, что там растёт, какие водятся животные, птицы. Неужели правда, что там летают беркуты с метровыми крыльями, что ночная степь полна таинственных звуков? А казахи там есть? Правда, что они в белых юртах живут? А кочуют, как в прежние времена, перебираются на летние пастбища? Говорят, девушки-казашки искусные наездницы? Видел их Ильмурза?
Недавно она прочла роман «Абай» и сейчас принялась с жаром излагать Ильмурзе его содержание. Чувствовалось, что она сама не прочь скакать на коне с плёткой в руках. Вдруг Нурия призналась, что учится водить мотоцикл. Один раз уже упала и ушибла ногу. Чтобы домашние не заметили хромоты, она нарочно сильнее ступала на ушибленную ногу, до того, что слёзы навёртывались на глаза, зато никто так ничего и не заметил.
Ильмурза съел две тарелки супу, откинулся к стене и сразу же стал клевать носом. Нурия сочувственно посматривала на дремавшего брата. Трудно им там, вон как устал. Однако же не жалуется. Отдохнёт немного и снова отправится туда…
Вздрогнув, Ильмурза открыл глаза и, озираясь по сторонам, произнёс:
– Нуруш, после моего отъезда никто тут меня не спрашивал?
– Нет, абы, никто. Разве должен был кто зайти?
Ильмурза, облегчённо вздохнув, промолчал. Попросив бельё, костюм, ботинки, он ушёл в ванную.
А Нурия принялась звонить подругам. Не успела она обзвонить всех, как Ильмурза вышел из ванной. Теперь он был прежним Ильмурзой, только немного похудел.
– Нуруш, грязную одежду я оставил там, в углу, выбрось её подальше с глаз, ладно? В дровяник или в чулан.
– А ты куда, абы?
– На вокзал к товарищам схожу. Они едут в Москву, я останусь на несколько дней здесь.
– Значит, они не смогут быть на нашей встрече? – спросила омрачённая Нурия.
– Не смогут. Спешное дело…
Ильмурза сказал, что обещал товарищам немного денег, а сберкасса, как на грех, закрыта.
Нурия охотно предложила свои скромные сбережения, накопленные из денег, что давались ей на карманные расходы. А если у него есть время подождать, она сможет найти у подруги побольше.
– Ладно, пока хватит и сорока трёх рублей. От Казани до Москвы всего сутки, а мы все двое суток ехали без копейки.
Обняв Нурию за плечи, Ильмурза направился к двери.
– Скоро вернёшься, абы?
– Не задержусь, Нуруш.
Как её ни подмывало, Нурия решила пока не говорить домашним о возвращении Ильмурзы, чтобы сильнее поразить их. Но случилось то, чего она никак не ожидала. Она забыла припрятать одежду Ильмурзы, а отец, зайдя после работы в ванную и обнаружив её, позвал Нурию.
– Что это за наряд трубочиста валяется здесь?
Нурие ничего не оставалось, как сообщить о возвращении Ильмурзы.
– В этой одежде? – недоумевал Сулейман.
Нурия ответила, чтобы успокоить отца:
– Это же его рабочий костюм.
На стуле, далеко отодвинутом от стола, сидел, опустив голову на широкую грудь, Сулейман. Как обухом его стукнуло, и он не мог отдышаться. Потемневшее, покрытое сеткой морщин лицо, короткая, крепкая шея, маленькие пунцово-красные уши, словно он вышел из бани. Ворот рубахи распахнут: видимо, он в минуту ярости рванул его вместе с пуговицами. Одна рука, сжатая в кулак, лежит на колене, другая бессильно повисла.
У другого конца стола боком расположился Ильмурза. Он был в пальто и шапке и сидел как чужой человек – вот закончит разговор, встанет и уйдёт отсюда. Изредка он бросал на отца отчуждённый тяжёлый взгляд. В этом взгляде были обида и раздражение. «Ну и что особенного… Не понравилась степь – и вернулся к родному порогу. Ничего тут нет такого, чтобы ахать и поднимать бурю на весь дом». Но отец в ярости и слушать его не хотел.
– Спасибо, сынок. Прославил семью Уразметовых, уважил седины отца… Спасибо! Завтра на работе все кинутся поздравлять. У-у-у!.. – Он с силой оттолкнул стул, вскочил с места и замахал перед носом Ильмурзы кулаком. – Как теперь покажусь на глаза добрым людям? Выродок!.. До шестидесяти дожил – не бывало такого позора… – Сулейман-абзы прошагал от угла до угла и, резко обернувшись, показал на ванную. – Грязные тряпки снял и бросил! А с совестью что думаешь делать, га? Так же вот снять и выбросить! Эх ты, балованный козёл Аллаха!
– Ладно, отец, – обиженно произнёс Ильмурза после долгого молчания, – ты уже и наговорил с три короба, и стул пинком отшвырнул, и ворот рубахи разорвал, и кулаками помахал… А коли подумать хорошенько – всё понапрасну. Ты ведь там не был, не знаешь тамошних дел. А если бы побывал…
– Представляешь, как ты в штаны бы наложил, га? – вскипел Сулейман. – Ну нет, твой отец не из таковских! Не свернул со своего пути даже тогда, когда царские насильники винтовку приставили к груди.
Разозлившись, Ильмурза брякнул:
– Твоего бахвальства мы уже досыта наслушались… А как повалялся бы ты сам в холодной палатке, посреди глухой степи, куда бы и горячка девалась.
Сулейман-абзы понял, что криком Ильмурзу не образумить. Но и успокоиться сразу не мог.
– Ну, скажи, – топнул Сулейман ногой, – кто ты теперь? Какое название дать прощелыге, который оставил своих товарищей и сбежал с поля боя, га? Не поворачивается язык сказать?.. Тогда я скажу: дезертир! А дезертиру одна награда – пуля! Помнишь, что сделал Тарас Бульба с изменником сыном?! Га? Или думаешь, что у меня дрогнет рука?
– Ну, что случилось от того, что я уехал, отец? – жалобно протянул не на шутку струхнувший Ильмурза.
– Га, что случилось?.. Ты побежишь, я побегу… До чего дойдёт, га? Ты, парень, не прикидывайся нахальным воробышком: дескать, велика беда, что я уехал.
Ильмурза понимал, что отец берёт верх. Если сейчас ему не удастся убедить отца, после будет поздно. И он мучительно искал слова, чтобы заставить его замолчать.
– Ты, отец, прежде всего заботишься, как бы ветер не коснулся твоего благополучия, потому и толкаешь меня в самое пекло.
Сулейман-абзы застыл с искажённым лицом, а опомнившись, так взвился, что Ильмурза пожалел, что у него вырвались эти слова.
– Дурак! – кричал отец, вцепившись в грудь сына и с силой встряхивая его. – Да ты чей сын-то?.. Только Сулеймана? Или ещё и рабочего класса?.. Ты хоть раз задумался над тем, что обязан хранить честь рабочего класса, га? – И, оттолкнув Ильмурзу от себя, тяжело дыша, загрохотал: – Вот уж, истинно, что свинья! Растили, учили, кормили, одевали, чтобы стал человеком, а послали на работу, на тебе – задом к хлебу… У-у!.. Прочь с глаз моих! Но, – постучал он кулаком по столу, – помни, если вздумаешь спрятаться в щель, как таракан, и отсидеться там, я всё равно разыщу и призову к ответу. Тебе остался один путь: понять, какую подлость ты совершил, и – марш обратно, откуда приехал! Встань на колени перед товарищами, которых бросил в трудную пору, моли простить тебя, дурака. Обещай трудом смыть позор… Если сделаешь так, признаю – мой сын. Не сделаешь, – он с силой резанул рукой воздух, – тогда пеняй на себя… Не могу я считать дезертира своим сыном.
Ильмурза, опустив голову, пошёл к двери, точно преступник, выходящий из зала суда после объявления приговора. Он был жалок.
Нурия слышала весь разговор отца с братом. Увидев, что она побежала за Ильмурзой, Сулейман-абзы прикрикнул на дочь:
– Не удерживай! Пусть уходит!
Но Нурия была полностью на стороне отца. Она хотела лишь потребовать ответа у брата, зачем он обманул её.
Оклик заставил Нурию остановиться. Когда она снова обернулась, отец сидел, уткнувшись лицом в стол. Подумав, что отец плачет, Нурия поспешила к нему и, положив руку на его широкую спину, сказала сквозь слёзы:
– Отец, не надо… Успокойся… Ведь не все твои дети… такие. Может, и Ильмурза-абы одумается…
Сулейман поднял голову. В его глазах было столько муки, что Нурия в испуге отпрянула, – точно его побили… И ссутулился как-то совсем по-стариковски. А сколько седых нитей в чёрных волосах!
– Ай, тяжело мне, дочка. Отец ведь за всё в ответе… Нестерпимо, дочка… До такой низости… И чей сын? Сын Сулеймана… Теперь хоть завяжи глаза да без оглядки беги в лес…
Глотая слёзы, Нурия повторяла:
– Успокойся, отец…
– Нет уж, дочка, кончился покой для твоего отца. Кончился!
Через некоторое время вернулся Иштуган. Он тоже был невесел. Не осмеливаясь спросить, чем он расстроен, – от Уразметовых не жди путного слова в такие минуты – Нурия стала собирать обед брату.
– Не торопись, Нурия, пусть вернутся остальные… – сказал Иштуган и пошёл к отцу.
Нурия прислушалась. Некоторое время они сидели молча, до её ушей доносилось лишь тяжёлое дыхание отца. В приглушённом радио кто-то, словно для того, чтобы успокоить их, тихо играл на скрипке. Высокие, полные тихой грусти звуки, казалось, капали с опущенных цветочных листьев в залу.
– Или директор ещё какой приказ издал? – спросил Сулейман после долгого молчания.
– Приказ-то есть… Но дело не в приказе. Человека я потерял… друга, – ответил Иштуган.
– Гм… – недоуменно протянул Сулейман. – Где потерял? Из кармана, что ли, выпал?
Оказалось, Антонов, немного видоизменив приспособление Иштугана, провёл его от своего имени через БРИЗ, за что директор в приказе объявил ему благодарность.
– Брось! – махнул рукой Сулейман. – Не говори, сынок. В голове не умещается… Неужели правда?
У Иштугана дёрнулись уголки рта.
– Мне, отец, не так жалко моего приспособления… Гораздо тяжелее обмануться в человеке. Я ему верил, считал его честным человеком, другом…
Сулейман смотрел куда-то в сторону, словно не слыша сына. Он даже не вскипел, как обычно. Точно негодование это застряло в горле и не давало передохнуть свободно.
– Ты, сынок, – через силу сказал он чуть погодя, – не очень-то увлекайся такими большими словами, как человек, честь… На самого пальцем покажут. Я вот тоже говорил таким манером, да…
Иштуган удивлённо посмотрел на него. И это отец, который так быстро вспыхивает от любой несправедливости!.. С чего он сегодня смирен, как овечка?.. А у него есть все основания шуметь насчёт Антонова. Он ведь давно предупреждал, что нужно остерегаться этого усача.
Показав большим пальцем на комнату Ильмурзы, Сулейман вполголоса произнёс:
– Сбежал-таки…
Иштуган мигом всё понял.
– Где он?
Распахнул дверь в комнату Ильмурзы. В комнате было пусто. Он заглянул на кухню.
– Нурия, где Ильмурза?
– Не знаю.
Приложив кулак ко лбу, Иштуган прислонился к дверному косяку.
Наконец вернулась с работы и Марьям. При виде её Нурия отшатнулась: лицо пепельно-серое, веки припухли, вся она как-то отяжелела.
– Ай, что с тобой, родная? – испуганно вскрикнула Нурия.
Марьям молча провела рукой по мягким волосам золовки и прошла к Иштугану.
«Неужели опять неприятности на заводе?..» – подумала Нурия.
Сулейман, облокотившись на одну руку, всё ещё сидел в раздумье у стола.
– Папа, – прошептала Нурия, – Марьям-апа почему-то вернулась очень расстроенная…
– Что? – не сразу дошло до Сулеймана.
– Марьям-апа вернулась с работы очень расстроенная, – повторила Нурия уже вполголоса. – На лице ни кровинки…
Сулейман вскочил и быстрым шагом направился в комнату молодых. Дверь была закрыта. Изнутри доносились всхлипывания. Сулейман и Нурия постояли, растерянно поглядывая друг на друга, потом Сулейман потянул дочку за рукав, и они на цыпочках ушли в столовую.
– Она ничего тебе не объяснила? – спросил отец.
Нурия покачала головой.
«Что же это? – подумал Сулейман с тревогой. – Недаром в старину говаривали – беда в одиночку не ходит. Правильно, оказывается…»
– Что случилось, сынок? – спросил Сулейман вышедшего в зал Иштугана.
– Хуже ничего и не придумаешь, – глухо произнёс он. – Марьям как будто обвиняется в преступной халатности.
Сулейман как стоял, так и застыл с полуоткрытым ртом. Не в силах произнести ни звука, он лишь махнул рукой, вышел в коридор и спешно оделся.
Иштуган тоже выскочил вслед за отцом. Тот, надев шапку задом наперёд, гневно бормотал что-то сам с собой и никак не мог нащупать рукав короткого бобрикового пиджака. Иштуган взял отца за плечи. Он сразу понял, куда собрался старик.
– Не надо, отец, – сказал он строго. – Не ходи к нему!
– Нет, напрасно хочешь удержать меня, сынок, пойду! – сказал Сулейман, задыхаясь от гнева. – Пусть не сбрасывает свою вину на чужие плечи. Ничего!.. Он у меня до седьмого колена не забудет! – И дёрнул плечами, пытаясь вырваться из рук сына. Но у Иштугана были цепкие пальцы.
– Опомнись, отец, – ещё строже сказал он. – Тут криком не возьмёшь.
В коридор вышла заплаканная Марьям. И она, в свою очередь, стала умолять свёкра не ходить к Муртазину домой. Сулейман-абзы сорвал с себя шапку и пиджак и, тяжело вздыхая, ушёл в свою комнату.
Иногда бывало на фронте, – кругом разворочено, истерзано, сожжено, и среди этого разорения, на обугленной чёрной земле, склоняясь головкой, растёт на тоненьком стебельке чудом уцелевший аленький цветочек. Он будто и стесняется, что выпало ему цвести, и тоскливо ему одному: он бы рад перенестись отсюда куда-нибудь на зелёную полянку. И вместе с тем ничего не может изменить – пришло ему время цвести.
В большой семье Уразметовых, на которую свалилась одна неприятность за другой, Гульчира напоминала такой чудом уцелевший цветочек. Она, конечно, страдала и за Марьям и за Ильмурзу, ей понятны были муки и старшего брата, Иштугана, и отца, вбиравшего в своё большое сердце горести и радости своих детей, она готова была помочь им, чем могла, она не отстранилась от семьи, жила в ней, но что делать, если счастье пришло к ней именно в такие трудные дни? Недаром в народе говорится: солнце ладонью не закроешь.
Она давно начала было вышивать картину с видом на Лебяжье озеро, но потом забросила, а сейчас вновь взялась за неё. В этом прекрасном уголке Лебяжьего озера они с Азатом впервые объяснились в любви. Низко склонившись над круглыми пяльцами, нанося крестик за крестиком, она вспомнила, как впервые пришла в конструкторское бюро, как главный инженер завода Михаил Михайлович, беседуя с ней, поинтересовался, умеет ли она вышивать и рисовать. Тогда Гульчира не поняла, почему убелённый сединами инженер спрашивает у девушки-техника о чисто женском деле – вышивании. Ведь она не в портнихи нанимается. Позже она узнала, что именно положительный ответ решил другой вопрос – куда определить молодого специалиста. Умение вышивать, как и умение рисовать, это дар представлять вещи в пространстве. А это как раз то, что прежде всего необходимо конструктору.
За стеной, раскинув свои мускулистые руки во всю длину спинки дивана, сидел в глубоком раздумье Иштуган. Накормив малышей и уложив их по коляскам, подсела к мужу Марьям.
– Иштуган, – сказала она озабоченно, – молоко у меня почти совсем пропало.
– Не надо было принимать так близко к сердцу всю эту историю, Марьям, – обнял Иштуган жену за плечи. – Правду в землю всё равно не зарыть.
– Это верно… Но пока-то тяжело, очень тяжело… Хорошо, что ты рядом, отец поддерживает. Да и Зариф-абы успокоил меня.
– Вот и хорошо… А Зубков вернулся из командировки?
– Нет ещё. Видимо, ждут, притихли до его возвращения. В этом деле он, думается мне, играет первую скрипку. Ты даже не представляешь, Иштуган, что за коварный человек этот Зубков.
Захныкал малыш. Марьям покачала коляску.
– Бедняжка, наверное, голоден… – вздохнула она.
– Та женщина согласилась давать своё молоко?
– Сейчас сбегаю к ней, узнаю.
– Давай попросим Гульчиру. Ты очень устала.
– Нет, Иштуган, девушку не посылают по таким делам.
– Тогда я сам пойду.
– И тебе нехорошо. Она женщина молодая. И говорить не станет об этом с тобой.
Марьям быстро оделась и ушла. Через полчаса она вернулась раскрасневшаяся от быстрой ходьбы на морозе.
– Не плакали мои голубчики?
– Нет, даже не просыпались.
Меняя за шкафом платье, Марьям спросила мужа, о чём он задумался.
– Сам хорошенько не знаю. Самые разные мысли в голову сразу полезли. И ни у одной нет ни начала, ни конца.
– Вижу, вас с отцом сильно возмутил Ильмурза, – сказала Марьям, стараясь заглянуть мужу в глаза. – По-моему, вы уж чересчур к нему суровы.
– Попробуй-ка, скажи это отцу, – усмехнулся Иштуган.
– В этом отношении наш отец диктатор. Никого не слушает.
– И правильно делает.
– Может, и вправду ему туго пришлось. Разве человек не может ошибиться? Я, Иштуган, удивляюсь на вашу семью. Вы так близки, готовы не знаю что сделать друг для друга. А чуть кто провинится – будто вовсе и не любите друг друга.
И Марьям призналась, что ей жаль Ильмурзу. Иштуган молчал. В установившейся тишине слышно было, как посапывают близнецы. Марьям подошла к зеркалу и начала расчёсывать волосы.
– Очень грустно, если мужчина нуждается в женской жалости, – сказал Иштуган, глядя на отражение жены в зеркале. – Даже калеку, если он настоящий мужчина, оскорбляет такая жалость. А Ильмурза ведь не калека.
Чуть повернув голову, Марьям пристально посмотрела на мужа.
– Я думала, что вполне знаю тебя, Иштуган, а посмотришь – что ни день, открывается в тебе что-нибудь новое.
Иштуган рассмеялся.
– Значит, ещё любишь меня. Только перестав любить, муж и жена перестают видеть друг в друге новые черты. Так мне один очень умный человек сказал.
Кокетливо отмахнувшись, Марьям спросила, виделся ли Иштуган с Антоновым.
– Не видел, говорят, болеет, – нехотя ответил Иштуган. – Отец прав. Если слишком много будем шуметь, пожалуй, сдачи дадут… За правду хорошо бороться, ежели сам чист, а когда чувствуешь за собой вину, лучше держать язык за зубами.
Марьям долго молчала, а потом заговорила о том, что последние дни наблюдает удивительную перемену в Гульчире, радость в ней так и бурлит. Уж не вскружил ли Гульчире голову Антонов? С такими, как он, надо держать ухо востро. Именно о таких людях говорится, что они носят в груди чёрную змею. И, заметив, что муж порывается возразить ей, Марьям сказала:
– Обожди, Иштуган, дослушай до конца. Я пробовала говорить с Гульчирой. Но она всё сводит к шуточкам. А тебе и тут хоть бы что… Ты и за сестру не беспокоишься.
Иштуган задумался. На этот раз упрёк жены показался ему правильным.
– А это не будет подлостью с моей стороны? Может, и вправду их тянет друг к другу, а я, громыхая своими железками, вмешиваюсь в такое тонкое дело, как любовь.
– Зачем вмешиваться, ты объясни только, – сказала Марьям. – Ведь Гульчира неглупая. Во всяком случае, она поймёт, что ты не желаешь ей худа. Не тяни, прошу тебя, поговори сейчас.
После долгих колебаний Иштуган нехотя встал и вышел в зал. Гульчира в халате расчёсывала перед зеркалом мокрые волосы.
– Гульчира, – выдавил из себя Иштуган после небольшой заминки, – мне бы с тобой поговорить надо.
– О чём, абы? О любви? Или об Ильмурзе?
– Ты не смейся и глазами не играй. У меня нет шоколадки в кармане.
Иштуган очень любил сестру. Ильшат рано ушла из дому, и на него, старшего брата, легла обязанность нянчиться с Гульчирой в детстве. Он делал ей игрушки, приносил, если заводился лишний рубль, гостинцы. Частенько катал её на лодке. Весной водил на Волгу смотреть на ледоход. Ильмурза был мальчиком болезненным и плаксивым, его Иштуган не брал с собой. А Гульчира, даже когда руки и ноги у неё бывали сплошь покрыты синяками, а лицо и плечи ссадинами, терпела, не хныкала. Однажды весной у Петрушкиного разъезда у них перевернулась лодка, оба оказались в воде, чуть не утонули – Гульчира и тогда не расплакалась.
Гульчира почувствовала, что у брата действительно серьёзный разговор к ней.
– Гульчира, как у тебя насчёт… как бы это… Ну, о чём ты сказала…
– Абы, никак, ты и в самом деле хочешь говорить о любви? – подтрунивала Гульчира.
– Вот, вот, сама сказала…
И без того разрумянившиеся после ванны щёки Гульчиры запылали.
– Ильмурза?
– Нет, об Ильмурзе после… Я о тебе самой…
– Обо мне?
– Да, Гульчира. Много всякого слышу я о тебе, но ничему не верю. Ты не из тех, кто разменивает свою любовь на мелочи. Полюбишь – так на всю жизнь. Так ведь, Гульчук?
– Так, абы, – тихо сказала Гульчира.
– В таком случае, Гульчук, всё! – Иштуган уже привстал, но Гульчира посадила его обратно.
– Раз начали… Мне больше не с кем посоветоваться. Ильшат-апа редко бывает у нас, а Марьям-апа стесняюсь.
– А ты не стесняйся.
– Всё же… Она ведь немного другая. Не как мы, с мягкой душой… А мы… как говорит Абыз Чичи, Уразметы, – улыбнулась она.
Иштуган, в свою очередь, ответил ей улыбкой.
– Я ведь, Гульчира, в этом деле плохой советчик. Наверное, каждое моё слово лязгает железом.
– И всё же, абы, ты лучше поймёшь меня. В сердце у меня – только Азат, сколько бы и чего ни плели. Я была у него… вместе с товарищами. Проводили его… Может, плохо сделала, что пошла. Может, неприлично девушке…
– Девушке, может, и неприлично, но ты, Гульчира, хорошо сделала, что пошла, – сказал Иштуган, довольный, что сама собой отпала необходимость касаться Антонова.
– Ты, значит, не ругаешь меня, абы? Я не унизила своей гордости?
– По-моему, настоящая любовь выше всяких других чувств, в том числе и гордости.
– Спасибо, абы. Теперь я не побоюсь сделать шаг ещё более смелый. Ты мой союзник. Верно?
– Ты об этом, надеюсь, и раньше знала.
– Раньше – другое дело… Спасибо, абы, за разговор. – И Гульчира поцеловала брата.
– Марьям скажи спасибо. Сам бы не дошёл до таких тонкостей.
Объяснение с Ильмурзой состарило Сулеймана. Второй день он ходит и ходит без конца по своей комнате, и глаза у него сердито поблёскивают. Но уже нет в нём прежней ярости, что ключом кипела при первом разговоре с сыном.
«Эх-хе-хе… Ильмурза! – Глухой бессильный стон рвётся из груди. – Угодил в самое сердце… Ещё как стукнул-то!..» И снова вместо упрямого «га» бессильный, глухой стон. Правда, он ничего особенного и не ждал от этого беспутного. И не раз по-отцовски предупреждал Ильмурзу. Не раз горевал про себя, предчувствуя беду, и, хотя виду не подавал, ни минуты не знал покоя. И всё же, чтобы он, его сын, попросту сбежал с целины, сбежал, позабыв о мужестве, о своём достоинстве, об Уразметовых – такой низости от Ильмурзы Сулейман никак не ожидал. Считается, что яблоко от яблони недалеко падает. Падает, оказывается! «Да ещё куда закатится-то, проклятое!» – бормотал Сулейман. И вместе с тем всё настойчивее овладевало им другое чувство. Ильмурза – такая же своя кровь, как и другие дети. Какой палец ни отрежь – всё больно… И тут мысли его мешались, как перемешивает песок и гальку волна, ударившая о берег.
Мучительно не хотелось верить, что Ильмурза, его Ильмурза, потерял окончательно совесть. Одно, во всяком случае, чувствовал он ясно – нельзя ему, не имеет он права вот так просто взять и отвернуться от сына. Не у каждого детство кончается в шестнадцать-семнадцать лет. Зрелость, как и весна, иной раз запаздывает.
Крутой, взрывающийся Сулейман умел обуздывать свой нрав при надобности. Словно всадник, что на полном скаку останавливает коня, удилами разрывая ему губы и вздымая на дыбы. В такие минуты он стонал, метался как угорелый, не находя себе места, и всё же наступал момент – и Сулейман, осознав свою неправоту, беспощадно себя укрощал. Он чувствовал, что главным мерилом всех его поступков должно быть неуклонное стремление сохранить дружную семью, сберечь трудовую честь Уразметовых. Надо ли сейчас широко разглашать, что происходит в его семье? Нет, надо сделать всё возможное, чтобы Ильмурза вернулся на целину. Не объелся же он белены! Должен наконец образумиться.
И старик с нетерпением ждал прихода сына. Но Ильмурза всё не возвращался. С каждой минутой Сулейману становилось тяжелее.
Разве молодым понять, как болит у него сердце, как сильно оскорблена в нём отцовская гордость, что им, у них своих забот по горло. «Эх, как привалит горе, так и встречай беду за бедой».
Стоя у окна, он невольно ловил каждый долетавший сюда звук: заплакали один за другим малыши, словно заражаясь друг от дружки; кто-то прошёл в кухню. На память пришла покойная старуха. Будь она жива, подошла бы тихонечко, погладила бы по голове, шепнув при этом тёплое словечко. Бывало, Сулейман и покрикивал и поругивал её. Она, бедняжка, никогда не обижалась. Не ворчала и тогда, когда, хлебнув лишнего, он громыхал, случалось, на весь дом. Только скажет, бывало: «Ярое ты сердце моё».
Грустно, одиноко почувствовал он себя в своём доме. Когда же Гульчира заиграла на пианино, не выдержал и, чтобы не надрывать сердца, бесшумно оделся и, никому не сказав, неслышно скользнул за дверь.
Сунув руки в карманы короткого пиджака, постоял немного у подъезда, словно раздумывая, куда направиться.
На опустевшей ночной улице шаркали по тротуару скребками дворники. Неприятный скрежет скребка об асфальт болью отзывался в зубах. Сулейман нахмурился и вскинул голову к небу. Тёмные тучи метались, словно не находили себе приюта, застилая холодные и далёкие звёзды.
«К Айнулле, что ли, зайти? – подумал Сулейман. – Нет, этот турман, пожалуй, только расстроит своей философией, будет внушать, что нельзя отталкивать юношу». А Сулейман сердцем угадывал, что с Ильмурзой ему надо держаться пожёстче, иначе проку не будет. Да, теперь он клял себя, что дал маху в своё время в воспитании Ильмурзы. Хоть теперь не выпускать узды из рук, приструнить покрепче, иначе ещё шаг – и парень полетит в пропасть…
Сулейман быстро шагал по тротуару. На углу в подвальчике приютилась закусочная. И русские и татары называли её «салдым»[32]. Сулейман опрокинул стаканчик и направился к Матвею Яковлевичу.
Дверь открыла Ольга Александровна.
– Старик дома?
– Где же ему быть… Сказку рассказывает Наилечке.
Сулейман растерянно зашарил по карманам. Эх, будь ты неладен, забыл захватить гостинец ребёнку!..
Ольга Александровна сразу, по его виду, смекнула: у их друга случилась какая-то неприятность.
Едва он вошёл в комнату, Наиля тут же пересела к нему на колени.
Сулейман, любивший обычно возиться с детьми, на этот раз, погладив по головке Наилю, пересадил её на диван и обратился к Матвею Яковлевичу. Сулейман привык ничего не скрывать от Погорельцевых.
– У нас, друг, очень неприятное дело дома, – сказал он, тяжело вздохнув. – Пришёл посоветоваться.
– Насчёт Иштугана?.. Или Марьям Хафизовны?
– Нет, они особь статья, Мотя. Хотя и за них сердце болит. Ильмурза вернулся…
По тому, как он произнёс эти слова, Погорельцев всё понял.
– Сбежал?
– Сбежал, подлец!.. Голова кругом идёт, ничего не придумаю… Хотел было даже выгнать его, – простонал Сулейман.
Покручивая кончики усов, Матвей Яковлевич не перебивал.
– Ну и что с того, если и выгонишь? – спросил он, когда Сулейман закончил.
– Вот именно. Выгнать не трудно. Но хорош ли, плох ли, он всё-таки остаётся моим сыном. Значит, его позор – это мой позор. Как по-твоему, Мотя?
Погорельцев не успел ещё и рта раскрыть, а Сулейман уже прочитал в его глазах: «Думаешь снова взять его под своё отцовское крылышко». Сулейман на мгновение присмирел, притих, но вдруг вскочил на ноги, отшвырнул стул.
– Ты что, Мотя? Не думаешь ли, что этот дурак, – ткнул он пальцем себя в лоб, – растерял последний умишко, га?
– Сядь-ка… Не показывай мне свой характер, я, слава Богу, полвека тебя знаю.
– А ты, Мотька, не подливай масла в огонь!
– Ладно. У тебя есть, наверно, какая-нибудь мысль. Не будь её, ты бы не заявился ко мне.
У Сулеймана и вправду было одно соображение, но высказать его он не решался, вернее – не спешил. И потому схитрил.
– Нет, Мотя, в этом дырявом горшке, – опять постучал он себя по лбу, – сейчас ничего не держится. Ветер выдувает. Лучше присоветуй, что мне делать с этим непутёвым?
– А без наставлений разве не обойдётся? – не давая прямого ответа, в свою очередь слукавил и Погорельцев.
– Нельзя, никак нельзя! – отрубил Сулейман. – И прежде с ним случалось всякое, но то, что он выкинул сейчас, ни в какие ворота не лезет.
Большой шишковатый кулак Сулеймана лежал на краю стола. Он то сжимал его до того, что белели костяшки, то резко разжимал. Наверно, и сердце у него бьётся так же судорожно.
Но Сулеймановой хитрости хватило ненадолго.
– Вот, Мотя, в каком положении оказался на старости лет «Сулейман – две головы». Ни та, ни другая не могут придумать ничего путного. И ты, милый друг, не войдёшь в положение. Дело Ильмурзы не только дело семьи Сулеймана. Как быть, если своими силами Сулейман не сможет образумить сына? Что, если парень и дальше будет артачиться?
Наконец-то Матвей Яковлевич догадался, куда клонит старик.
– Правильно полагаешь, Сулейман. Если сам не можешь одолеть, вынесем на суд коллектива. Там ему покажут, где раки зимуют. И ему, и всем другим будет урок.
– Значит, одобряешь, если дойдёт до этого?
– А другого пути я не вижу. Только вот придёт ли?
Сверкнув чёрными глазами, Сулейман упрямо мотнул головой.
– Пусть попробует не прийти! Взнуздаем да приведём! Можно не послушаться отца, можно убежать из родного дома, но против коллектива никому не устоять. Поговорю с ним ладком ещё раз, а будет лягаться – завтра же к Гаязову. А тебе спасибо за добрый совет. Немного полегчало. Такая заноза воткнулась в грудь – продохнуть невмоготу было.
Вошла Ольга Александровна и, чтобы не мешать старикам, увела ребёнка на кухню, сказав, что чай готов. Но Сулейман от чая отказался, пора было домой. Погорельцев пошёл проводить друга.
Матвей Яковлевич любил прогулки по морозцу светлыми снежными ночами. Но эта ночь была тёмной, низкое небо давило, снег утратил белизну, деревья, заборы – всё потемнело. Под ногами похрустывал гололёд. Подует ветер, и с тротуара, посыпанного золой, шлаком, песком, в глаза набивается пыль. Летом как-то привыкаешь к пыли, а зимой пыль раздражала.
Сулейман спросил о Баламире.
– Неважное положение у парня. Лежит – и ни звука.
– И следователю ничего не говорит?
– Говорит, что не видел. Но, по-моему, видел.
– Значит, сам думает отомстить.
– Вот это и беспокоит меня, Сулейман, – сказал Матвей Яковлевич и, поскользнувшись, едва не упал.
Сулейман поддержал его.
– Осторожнее, Мотя… Не умеют ценить жизнь, дураки, – я про молодёжь говорю. В старое время нас нарочно толкали на это: пей побольше водки, мозги одурманивай табаком – смотришь, и утихомирится запальчивое сердце. А сейчас… чего им не хватает?
– Ума, – ответил Погорельцев.
И снова они, шаг в шаг, шли по пустынной улице.
Когда Нурия вернулась из школы, Ильмурза в глубоком раздумье сидел на кухне, облокотившись на стол. Нурия холодно взглянула на него и, не сказав ни слова, прошла в комнату. Ещё недавно Нурия так радовалась возвращению брата, целовала, висла на шее – и вдруг… Словно хлыстом стеганули Ильмурзу.
Бросая товарищей в далёких казахских степях, он знал, что у него есть близкие, отец, друзья. Теперь и они отвернулись от него. В городе у него была девушка. Она ему нравилась, но Ильмурза обманом покинул её в тот момент, когда она готовилась стать матерью. «Ребёнок связал её по рукам, она только рада будет моему возвращению», – рассчитывал он. А его даже на порог не пустили, не пожелали показать ребёнка.
– Ты потерял право смотреть ему в лицо. Никогда он не назовёт тебя отцом…
Весь день Ильмурза слонялся по улицам, точно бездомная собака. Не зная, куда деваться, он сел в первый попавшийся трамвай и поехал в противоположный конец города. Выпил в закусочной водки на выпрошенные у Нурии деньги.
Было очень поздно, когда Ильмурза вернулся, но отец ждал его. Лишь только Ильмурза разделся, Сулейман вошёл за ним в комнату и, осторожно прикрыв дверь, сел на стул. С первых же слов отца Ильмурза почувствовал какую-то перемену и истолковал её к лучшему. «Может, к зятю сходил, – мелькнула надежда. – При желании мигом всё можно уладить».
Но поняв, что отец лишь мягко стелет, а спать придётся куда как жёстко, Ильмурза опять ощетинился.
– Вернуться в казахские степи? – переспросил он. – Я с ума не сошёл, отец. Даже волк не полезет дважды в один и тот же капкан. Ты же охотник…
– Оставь, сынок, необдуманно говоришь, не о волке речь – о человеке. И в капкан никто тебя не толкает. А подумать тебе очень нужно. Что скажет народ о твоём поступке, га?
– Плюю я на разговоры, – вспыхнул Ильмурза. – Пусть сами едут, если охота пришла. Там кого угодно принимают. Завтра же пойду на завод и попрошусь на старое место.
– Значит, плюёшь, сынок, га? – негромко, но твёрдо спросил отец. – Смотри, как бы рот не покрылся болячками!
Сулейман встал и, согнувшись, словно под тяжёлой ношей, пошёл к двери.
Утром, чтобы не встретиться с отцом и родными, Ильмурза решил пораньше незаметно ускользнуть из дому, но в коридоре его остановил Иштуган. Братья холодно поздоровались за руку.
– Куда идёшь? – спросил Иштуган. – Ещё очень рано.
– Куда глаза глядят, – сказал Ильмурза и, предчувствуя, что брат собирается читать ему нотацию, сделал вид, что торопится.
Иштуган уставился на него пристальным, холодным взглядом.
– Не смею задерживать, если ты торопишься к жене и ребёнку.
Гром среди ясного дня!.. Ильмурза невольно отступил на шаг, шапка выпала у него из рук. Пронюхали-таки!..
– Да, Ильмурза, мы с Гульчирой знаем всё. Я тебе и письмо послал. Видимо, оно тебя не застало.
Ильмурза опустил голову, руки его дрожали. Иштуган подал ему шапку. Но Ильмурза стоял не двигаясь, как слепой. Брат ткнул ему шапку прямо в руки.
– Что так растерялся? Или думал, не узнаем?
Ильмурза, очнувшись наконец, нахлобучил шапку на самый лоб и направился к двери.
– Всё поучаете! – крикнул он, обернувшись, хотя на этот раз его никто не поучал. – Ничего, как-нибудь своим умом проживу.
Ещё не рассвело. Ильмурза шёл по ровному тротуару и спотыкался.
– Крепче ступай, браток, – сказал повстречавшийся ему Айнулла. Он шёл на работу. – Гляди-ка, батюшки… никак, Ильмурза?.. Здравствуй, милок! Жив-здоров вернулся? Говорил я твоему отцу: не переживай, твой сынок не из тех, кто долго задерживается. Так и получилось. – Старый Айнулла протянул Ильмурзе обе руки.
Ильмурза сухо поздоровался и поспешно зашагал прочь.
«Не из тех, кто долго задерживается», – невесело думал он, но гораздо сильнее обожгло его другое – брат с сестрой уже знают его тайну. Хорошо ещё, что отцу не сказали, не то бы ещё вчера схлопотал себе пощёчину. Что же делать?.. По вчерашнему плану Ильмурза собирался зайти к своему бывшему начальнику Хисами Ихсанову. Авось удастся устроиться на старое место… Через Ильшат как-нибудь уговорить своего джизни? Или хотя бы, на худой конец, выправить документы – сейчас у Ильмурзы ни одной бумажки на руках, всё там, на целине, осталось. Эх, будь что будет, коли уж всё про него известно, нечего ему бояться отца с братом. Покричат, покричат, да и утихнут. И курица кудахчет, пока не снесёт яйцо.
Хисами Ихсанов очень любезно встретил Ильмурзу. Ильмурза решил ничего не скрывать от него и напрямик сказал, зачем пришёл.
– Всё, что возвращается в дом, – только к добру, – изрёк Хисами, глядя куда-то в потолок своими вытаращенными водянистыми глазами. – Маркел Генрихович – свой человек. Рука руку моет, известное дело, а руки – лицо. Не так ли, браток Ильмурза? Многие забывают эту умную философию… Ну как же, на целине-то разве так уж плохо? В газетах каждый день нахваливают, радио шумит без умолку. Я сам так своей необразованной головой соображаю: будь всё прекрасно, не хвалили бы. Не зря каждый год хожу в политкружок, научился предвидеть. – Он захихикал: и без того багровая, короткая шея его ещё сильнее налилась кровью. – Так, браток Ильмурза… Ну что я, ты мне тоже добро делал. Я этого не забываю. Сделай доброе дело – и сам жди добра, на том наши деды стояли. Ничего, всё уладится с помощью Аллаха. Без масла не отстанет и блин от сковороды, а масло сыщется, правильно я говорю? Да, браток, жизнь, она учит… Часов в десять-одиннадцать наведайся на завод. Я к тому времени кого нужно увижу, с кем нужно договорюсь.
Ильмурза настроился было, что всё пойдёт как по маслу, но возле завода его встретил и увёл в завком Пантелей Лукьянович, затем вызвал к себе Гаязов.
– Ну, Ильмурза, какие дела вершишь?
Ильмурза хотя и очень досадовал в душе, что попался на глаза Гаязову, но виду не подавал.
– Ничего особенного, товарищ Гаязов, – начал он, – вот снова вернулся на завод. Наверное, цеховой человек не может жить иначе… Чуть не помер с тоски по заводу. А как уж стало совсем невтерпёж, пошёл к начальникам и рассказал всё как есть. «Что поделаешь, раз ты не хлебороб, раз у тебя душа к этому делу не лежит, ждать от тебя пользы – всё равно что яиц от петуха», – так сказали и отпустили. Конечно, по головке не погладили. И пристыдили, и поругали, не без того… Словом, только не били. «Ваша правда, – сказал я, – а побьёте, тоже не обижусь. Знаю, что и дома крепко попадёт, никто не даст рта раскрыть, начиная с отца и заканчивая цеховой уборщицей». Но раз душа не лежит, Зариф-абы, то и сил недостало принудить себя. Пробовал – не получается. Видать, такой уж я слабый человек.
Ту же самую историю Ильмурза рассказывал и в завкоме, но там выходило коряво. А сейчас получалось куда складнее.
С Гаязовым он повёл себя хитрее, вспомнив ночную угрозу отца. С него станется – ещё нагрянет с жалобой на собственного сына.
– Уехал в деревню немного необдуманно, признаюсь, совершил большую ошибку, – гладко, без волнения говорил Ильмурза, но, подметив, что Гаязов не удовлетворён его объяснением, поспешил поправиться. – На целине прежде всего нужны люди, знакомые с сельским хозяйством. А такие, как я, пошатаются немного и возвращаются в свои гнёзда. И, конечно, государственные денежки летят на ветер.
– Как же тебя занесло в Казахстан? – удивился Гаязов.
Ильмурза улыбнулся: вот о чём, оказывается, думает парторг.
– Я и сам не успел опомниться, товарищ Гаязов, как это случилось, – попробовал он всё свести к шутке. – Прибыли мы в одну МТС, а там уже и до нас народ понаехал. Видать, какой-то бюрократ перепутал бумаги. Что делать? Не ехать же обратно. Поработал там-сям, а потом махнул из Татарии в Казахстан.
Ильмурзе казалось, что Гаязов всё принял на веру. Не понравилось ему, правда, что секретарь уточнил, в какой МТС он был, и тут же записал в блокнот. До Казахстана не скоро доберёшься, а МТС Татарии под боком, сними трубку телефона и разговаривай. Впрочем, Ильмурза осторожненько улизнул оттуда. Если и позвонят, ничего особенного не откроется. Гаязов отодвинул блокнот и, сдерживаясь, заговорил:
– Вот, товарищ Уразметов, ты сказал – государственная копейка… В таком случае ты, наверное, знаешь и то, что советские люди не ставят свои личные интересы выше общественных, государственных.
– Как не знать… Хоть вуз и не заканчивал, а каждый год посещал кружок истории партии. Прошёл и народников, и экономистов, и бундовцев.
Гаязов понимал, что этот видавший виды парень бесстыдно лжёт, и внутренне содрогался. Ильмурза Уразметов не один год работал на заводе. Какие мысли носил в себе он? Какими желаниями жил? Знал ли что о нём коллектив? И почему никто слова не сказал Ильмурзе, когда отправляли его в деревню? Неужели слава отца и брата глаза всем закрыла?
Гаязов только сейчас понял до конца всю глубину мучительной тревоги, охватившей Сулеймана, – утром, до работы, он заходил в партком. «Старик правильно решил. Одними уговорами Ильмурзу не поставить на путь истинный. Ещё шаг – и груз собственных и чужих ошибок, свалившийся на Ильмурзу, неумолимо потащит его в пучину», – размышлял Гаязов.
И, глядя на красивое, смуглое, очень подвижное, как у всех Уразметовых, лицо Ильмурзы, он окончательно понял, что по-хорошему от него ничего не добиться.
– Вот что, Ильмурза, – резко изменил тон Гаязов, и его выпуклые глаза жёстко блеснули, – я ещё не могу тебе обещать, возьмём ли мы тебя обратно на завод. Тебе придётся встать перед рабочими и держать перед ними ответ за свою вину. Ты вернулся… Говоря попросту, ты вернулся как дезертир…
«Отец!..» – подумал побледневший Ильмурза и тихо, но ещё довольно твёрдым голосом спросил:
– Вы хотите устроить надо мною суд?
– А как ты думаешь? Может, нам надобно было встретить тебя с распростёртыми объятиями? Сам ведь сказал…
– Почему, Зариф-абы, вы взъелись на меня? – перебил он парторга. – Ну, поругали, это правильно, нужно. Я даю слово с этого часа ничего плохого не делать.
– Это ведь только слова, Ильмурза.
– На этот раз я своё слово сдержу. Увидите.
– И это лишь пустое обещание.
– Значит, вы мне не верите и не дадите работу на заводе, где я проработал более десяти лет?
– Всё решит коллектив.
– А кто это – коллектив?
– Люди.
– А что, если я не интересуюсь их мнением?
– Твоя воля, – перебил его Гаязов. – Но, Ильмурза, не советую тебе заноситься. Хочешь знать, так вся твоя надежда в коллективе. Тебе нужно хорошенько повариться в этом котле, тогда, может, отпадёт то пакостное, что налипло в твоей душе. А сейчас можешь отправляться домой. И советую тебе – подумай…
И вот Ильмурза, облокотившись обеими руками на кухонный стол, сидит и думает невесёлую думу. В городе у него найдутся, пожалуй, приятели, которые помогут ему устроиться куда-нибудь на другой завод… Но ведь Гаязову ничего не стоит и туда сообщить. Или забраться куда-нибудь в глушь, чтобы замести следы?.. В сберкассе у него ещё есть немного денег. Выправить новые бумаги, помахать из окна вагона шляпой и – тю-тю, будьте здоровы… Выдумали, чтобы он по своей воле предстал перед судом. Нет, дудки, едва вылез из огня, да в полымя…
Ильмурза уже знал, что такое суд коллектива. На целине товарищи так взгрели одного парня, узнав, что он хочет улизнуть, – только держись. Спасибо!.. Сумев выцарапаться оттуда, уж как-нибудь не подкачает и здесь. Чтобы жар-птица да сама залетела в силок…
Но вдруг его мысли устремились в противоположном направлении, и он даже вздрогнул, поняв, что, сколько бы ни брыкался, всё равно ему не миновать товарищеского суда.
– Нуруш! – крикнул Ильмурза, испугавшись собственных мыслей. – Пойди-ка сюда. Ты что нос задрала?
Не успевшая сменить школьную форму Нурия, в коричневом платье с белым воротником и в чёрном переднике, заложив руки за спину, прислонилась к дверному косяку.
– Что тебе нужно?
– Когда же проведём встречу? – насмешливо улыбнулся Ильмурза.
– Сперва стань настоящим человеком.
– О-о! – протянул Ильмурза. – В какой книге ты это вычитала?
– В той, которой ты не читал.
– Га! – Ильмурза совсем по-отцовски насмешливо скривил рот. – Разве твой брат ещё недостаточно герой? Ладно, возьми свои сорок три рубля. Спасибо… – Он бросил на стол пятидесятирублёвку и прижал её солонкой, чтоб не слетела.
Едва Гаязов переступил порог механического цеха, где всё находилось в стремительном движении, мысли, на которых он был сосредоточен, точно ветром сдуло и он сам стал как бы частицей этого стремительного делового водоворота.
Перестройка механического цеха по проекту Назирова шла полным ходом. Те же солнечные большие окна, то же вытянутое здание, по-прежнему, прижавшись к потолку, с грохотом двигался мостовой кран, управляемый Майей Жаворонковой. Но давно привычные линии станков изменились. Словно кто нарочно, чтобы запутать его, перетасовал все станки. Рабочие из знакомых парторгу углов перекочевали в новые. Гаязов хотел увидеть Сидорина, но и его станка не оказалось на старом месте.
В то же время производственный пульс цеха не ослабевал. Кроме нескольких станков, которые передвигали в этот момент, остальные работали с полной нагрузкой. Наконец Гаязов приметил в этом хаосе длинную, чуть сутулую фигуру Авана Акчурина с блокнотом в руках, окружённого группой мастеров, и с ними Надежду Николаевну. Подвигаясь от станка к станку, они что-то записывали, обменивались замечаниями и шли дальше.
Наблюдай в ту минуту кто-нибудь за Гаязовым, он бы не мог не заметить разом потеплевшего выражения его глаз, едва они остановились на Надежде Николаевне. Но здесь некому было наблюдать за ним. Гаязов задержался у станка, который несколько человек волокли на катках. Алёша Сидорин, подталкивавший станок сзади, увидев Гаязова, выпрямился, вытер тыльной стороной руки пот со лба.
– Аврал, товарищ Гаязов, рушим старый мир, – улыбнулся он.
– Нового ещё не вижу, – улыбкой на улыбку ответил парторг.
– А вот наши ребята уже видят. Сегодня дважды летучки проводил. Поднял на ноги всех агитаторов. Лиза Самарина из лучших у меня. Посмотрите, выходят специальные «Молнии», газету выпустили. – Сидорин показал рукой на стену.
Быстрыми шагами приблизился Акчурин. Гаязов, крепко пожимая ему руку, спросил, как идут дела.
– Алёша уже рассказал, верно. Рабочие внесли весьма дельное предложение. Каждый станочник лично отвечает за перестановку своего станка. Каждый станок с обслуживающим его персоналом составлял как бы маленькую бригаду, а между бригадами развёрнуто серьёзное соревнование как за скорейшую перестановку, так и за выполнение плана. Это уже целиком дело Сидорина с комсомольцами.
Гаязов похвалил за инициативу. Бирюзовые глаза Сидорина просияли.
– Значит, так держать? – спросил он.
Гаязов в тон ему, по-флотски, скомандовал:
– Так держать!
– Есть так держать! – подхватил Сидорин и, обведя поощряющим взглядом рабочих, весело выкрикнул:
– Полный вперёд!
Акчурин попросил парторга поговорить с рабочими литейного и заготовочного цехов.
– Чтобы не задерживать сборку, по каждой операции должен быть некоторый задел. Мы всё подсчитали и заранее дали заявки. Нас обвиняют, будто мы запрашиваем слишком много, говорят, что заготовительные цеха не поспевают. Они, мол, в состоянии дать в день лишь норму. Нас это, конечно, не устраивает. Необходимо иметь определённый запас по ходовым деталям, иначе сборку будет то и дело лихорадить. Первое. Второе – требуется подхлестнуть, и очень основательно, снабженцев. – И он стал перечислять, каких материалов не хватает для бесперебойной работы.
Они пересекли цех из конца в конец. Гаязов радовался, что Акчурин принялся за работу засучив рукава.
«Видать, засиделся, изголодался по настоящему делу, – подумал Гаязов. – Надо его поддержать, не гасить творческую искорку».
– Что-то не вижу начальника сборочного цеха, – заметил Гаязов.
– Только что ушёл отсюда, – сказал Акчурин. – Боится, что на мель посадим. Как начали переставлять станки, старик прямо-таки покой потерял. Всё ходит, что-то подсчитывает. Но скоро его здесь и днём с огнём не сыщешь…
Станки Сулеймана Уразметова и Погорельцева уже перекочевали на новые места.
– Поздравляю с новосельем! – пожал Гаязов руку Сулейману. – Вы даже молодёжь обогнали, Сулейман-абзы.
– Старый конь борозды не портит. – И Сулейман-абзы, оглянувшись предварительно по сторонам, спросил, понизив голос: – Ты больше не видел моего непутёвого?
– Нет, не видел. Похоже, что и на собрание не придёт, Сулейман-абзы.
– Пусть попробует! На аркане приволоку, трактором!..
Гаязов прошёл к Матвею Яковлевичу и поздравил его с переходом на новое место.
– За это спасибо. Только некоторые, по-моему, с прохладцей смотрят на это дело. Не обращают внимания на качество… Пройдите-ка вон туда, полюбопытствуйте, как Файзуллин укрепил свой станок. Через неделю снова потребуется ремонт. Я взгреть-то его взгрел, да он нахлобучил мне шапку на лоб: очень, дескать, много берёшь на себя.
Акчурин тут же занёс фамилию Файзуллина в блокнот.
Лиза Самарина со своим громоздким сверлильным станком осталась на старом месте. Но всё вокруг неё изменилось, и потому казалось, что её станок тоже выстроен в ряд с другими.
Гаязов, ещё когда пробежал глазами «Молнии», порадовался за неё.
– Елизавета Фёдоровна, а вы разве не переезжаете?
– Нет, товарищ Гаязов. Наше начальство – умное, учло, что женщине не под силу перетащить эдакого верзилу, и запланировало оставить его на старом месте. А я не стала возражать.
Когда Гаязов вернулся в партком, к нему в кабинет, комкая в руках шапку, вошёл вахтёр Айнулла.
– Можно, товарищ парторг?
– Заходите, заходите, Айнулла-бабай.
– Хоть я сам и не партийный, но сердце моё партийное, товарищ Гаязов. Потому и пришёл к тебе, – сказал он, присаживаясь на предложенный Гаязовым стул. – Всё о нём же, о проклятом…
Гаязов уже знал о неприятном случае, который произошёл на заводе ночью. Пришлось задержать шофёра Гайнутдинова – он пытался вывезти печные плиты, спрятав их под запасные части, на которые у него имелся пропуск. Задержал его вахтёр Айнулла.
– Гайнутдинова, товарищ Гаязов, сопровождал сам Хисами Ихсанов, у меня большое подозрение на этого человека. На честно заработанную копейку человек не расползается вширь, как свиная туша. О Хисами калякаю… да… И неспроста, по-моему, он за собой, что телёнка-сосунка, таскает этого полоумного Аллахияра. Надо мало-мало проверку сделать. – И, помолчав, добавил: – Беда, нет у меня доказательств, а то бы давно за воротник приволок сюда этого Хисами. А раз нет прямых улик, приходится давать лишь сигнал. И раньше мы сигнал давали. Я член профсоюза и потому первым долгом давал такие сигналы Пантелею Лукьянычу, да, видать, без толку.
Старик вахтёр уже направился было к двери, но вспомнил, что сказал, да не всё, и вернулся.
– Тот дьявол чуть не провёл ведь меня. Смотрю, считаю, всё правильно, как в пропуске указано. А они плитки-то на пол кузова разложили. Плитки-то плоские. А сверху ещё листами бумаги прикрыли. Не токмо что ночью – днём не заметишь.
«Если бы мы прислушивались к сигналам таких маленьких людей, как Айнулла-бабай, сколько бы промахов не допустили…» – подумал Гаязов и вызвал Пантелея Лукьяновича.
Уезжая с каким-то шарлатаном и спекулянтом, бросая дом, мужа, детей, Идмас не чувствовала ни колебаний, ни мук совести. Будто невидимые руки подхватили её и несли по воздуху, как унесли только что два её больших чемодана. Ни одна жилочка в ней не дрогнула, когда она собственноручно заперла в пустой комнате своего малыша.
Убегающая вдаль дорога сверкала. Куда звала, куда вела она Идмас? Отныне порваны все нити, связывающие её с прошлым. Теперь она снова свободна, как в девичьи годы… Автомобиль полетел на полной скорости. Прохладный ветер врывался из приоткрытого окна, играя белым султаном на шляпке Идмас и завитками волос у розового уха.
Идмас хотелось бы вечно жить так вот бездумно, точно плывя где-то между небом и землёй. Но это было невозможно, и Идмас капризно подумала: «Почему человек не живёт только данной минутой? Зачем навязывает себе прошлое и будущее? – Скривив красивые губы, она улыбнулась. – Ну, теперь распустят тысячу сплетен: «Сбежала… Бросила мужа и детей…» И пусть их сплетничают! Разве я не имею права пожить наконец для себя? Много ли видела я счастья с двумя горбатыми? Утром вставай и беги на завод, вечером возвращайся на кухню… Нечего сказать, весёлая жизнь. Ни сильных переживаний, ни тайных встреч, ни расставаний – ничего. Никаких головокружительных приключений! И настоящих поклонников-то нет. Все боятся своих ревнивых жён, только глазами готовы съесть тебя. Ах, если бы мужчины из-за красивых женщин дрались на шпагах, как прежде?! Нет, нет, перевелись мужчины-рыцари, кавалеры…»
Странно, Идмас, решившись уехать с Рауфом, почти не думала о нём. Для неё вполне достаточно было того, что он обещал ей заманчивую, беспечную столичную жизнь, и Идмас без раздумий, очертя голову согласилась. Были, конечно, и ещё причины для побега. Аван не простит ей прямой измены, как простил случай с Назировым, и прогонит с детьми. А Идмас вовсе не хотелось связывать себя семьёй. Она чувствовала, что попалась в расставленные Рауфом сети. Она исполняла его маленькие невинные просьбы, получая за это подарки, которые ей и во сне не снились.
Идмас, хотя и не чувствовала за собой никакой вины, порядком струхнула, зная подлую натуру Шамсии, когда подругу вызвали в милицию. Особенно оробела она, когда следом вызвали в милицию и её. Тогда-то и покатилась Идмас вниз, как катится с горы камень, – пошла на все условия Рауфа.
Войдя в его квартиру, – Идмас уже бывала здесь, – она села в ожидании у окна. Рауф обещал быть через два часа. В половине третьего отходил поезд.
Вдруг через двойные стёкла донеслись глухие звуки похоронного марша. Идмас выглянула на улицу, но тут же отвернулась. Несли покойника.
Суеверная Идмас встревожилась. «Покойник на пути… Господи, что-то будет… Неужели эта дотошная Тамара догадалась о чём-нибудь и предупредила Авана». Идмас напряжённо стала ждать стука в дверь. Ей уже чудилось, как в дверь врывается Аван с налитыми кровью глазами и своими длинными руками душит Идмас, как мавр Дездемону.
Прошли условленные два часа, а Рауфа всё не было. «Почему запаздывает?.. Не бросил ли уже меня, оставив в дураках!..» Нервно кусая губы, Идмас металась по комнате. Кинулась на диван. На несколько минут притихла. Опять вскочила, подбежала к окну, посмотрела вниз – на улице было пусто; приложилась ухом к двери – ни звука. Стояла такая тишина, будто это был не жилой дом, а тюрьма, и Идмас сидела в ней совсем одна.
«Ах! – вздохнула она, топнув ногой. – Неужели… О Боже… Вот ужас!»
Она опять бросилась на диван. Не села, а с какой-то истерической силой бросила на диван своё тело. Но ничто не могло успокоить её. До отхода поезда оставалось двадцать пять минут. Если через десять минут не придёт… Как зверёк, угодивший в клетку, заметалась Идмас по комнате. Подставила к окну стул и, встав на него, выглянула на улицу. И вдруг, почувствовав, что совершенно обессилела от волнения, свалилась на стул и, закрыв лицо руками, разрыдалась.
Почему она плакала? От обиды, от позора?.. Оттого ли, что поняла в последнюю минуту, на какой страшный путь встала? Проснулось ли на мгновение в ней материнское чувство?.. Или всё это вместе навалилось на неё и заставило наконец содрогнуться?
В дверь постучали. Идмас вскочила, словно её подбросило пружиной, и первое, что ей пришло в голову: «Зачем плакала… Лицо небось стало как старая подошва». На цыпочках она подбежала к зеркалу. И вправду подурнела. Быстро привела себя в порядок, подпудрилась, обнажила в искусственной улыбке мелкие, ровные зубы. После чего повернула ключ и мгновенно отпрянула к трюмо.
– Кто там? Войдите, – сказала она и, заложив маленькие руки назад, замерла возле столика трюмо.
Но вошёл не Рауф, а незнакомый человек в чёрной велюровой шляпе, который давеча привёз сюда Идмас. Осмотревшись по сторонам, он спросил:
– Разве Рауф не вернулся ещё?
– А разве вы не вместе были? – ответила Идмас вопросом на вопрос.
Оба умолкли, недоумевая.
– До отхода поезда осталось всего двадцать минут, – сказал человек в шляпе, закурив папиросу. – Что будем делать?
– Поедем на вокзал. Скажем хозяйке… Чемодан его с собой захватим.
И снова со страшной скоростью летит машина, снова ветер развевает белый султан на шляпке Идмас и завитки волос на висках. Снова перед ней расстилается дорога.
Вокзал. Суета. Идмас, оставшись около чемоданов, беспокойно осматривалась по сторонам. Мужчина в шляпе пошёл к входу, чтобы, если Рауф появится, зря не плутал, разыскивая их.
До отхода поезда пять минут… Три минуты… Оставаться или ехать? Билеты в сумочке у Идмас. Страшно? Да, одной очень страшно. Куда, к кому она поедет? Там ведь у неё нет никого знакомых. Правда, есть деньги…
Подошёл мужчина в шляпе.
– Нет его… Что будете делать, поедете или останетесь?
И тут Идмас увидела бежавшего по перрону Авана.
– Скорей, – скомандовала она своему спутнику. Схватили чемоданы и – опрометью в вагон.
– Передайте ему, – сказала дрожащим голосом Идмас, прощаясь с человеком в шляпе, – я буду его ждать в Москве на вокзале. Пусть выезжает первым же поездом.
И вот Идмас едет уже не в автомобиле, а в поезде. Господь уберёг – Аван не заметил её. Идмас сидела не шевелясь. Уже темнело. Пути, по которым бежал паровоз, терялись в чёрной мгле. Выведут ли они Идмас на свет или бросят в вечный мрак?
Стучали колёса. Вагон мягко покачивался. За окнами мелькали редкие жёлтые огни. Паровоз громко загудел. Идмас прикрыла веки. И, закрыв глаза, она видела протянувшиеся далеко-далеко рельсы. Впереди стеной поднималась чёрная как сажа ночь.
Надежда Николаевна подписывала в конторке ежедневные бумаги, когда вошёл Ахбар Аухадиев.
Яснову немного удивило, что Аухадиев пришёл сам, без вызова. После собрания, с которого он сбежал, он боялся на глаза показываться Надежде Николаевне, – заметив её издали, прятался за первый попавшийся станок.
Среди тысячи разных дел Яснова незаметно для самого Аухадиева постоянно наблюдала за ним. И при каждой встрече с Файрузой говорила с ней об Ахбаре.
– Связываясь с ним, сама же сую в огонь свою голову, – сетовала Файруза.
Последнее время жалоб на Аухадиева не было. Наоборот, многие удивлялись происшедшей в нём перемене. Бросалось в глаза, что Аухадиев и внешне подтянулся: стал ходить в новой спецовке. И на голове у него вместо немыслимого блина, напоминающего воронье гнездо, была нормальная рабочая кепка. За какую-нибудь неделю он закончил наладку большого расточного станка, над которым другие бились чуть ли не месяц, но наладить так и не смогли.
То, что Аухадиев сам напросился на эту работу, мастер объяснил тем, что «собрание напугало его». Но Надежда Николаевна предполагала, что тут имели место и другие причины.
Оторвавшись от бумаг, Надежда Николаевна подняла на слесаря вопросительный взгляд. В глубоко запавших глазах его она прочла страх и беспокойство.
– Чем могу служить, товарищ Аухадиев?
Аухадиев потоптался у дверей.
– Моё дело… Надежда Николаевна, небольшое, – откашлявшись, сипловато проговорил он. – Сейчас уйду, – Аухадиев сделал несколько шагов к столу. – Я знаю… Вы никогда не простите меня…
Надежда Николаевна подумала, что Аухадиев опять что-то натворил и пришёл просить прощения.
– Тебе это и самому должно быть ясно, товарищ Аухадиев.
Аухадиев молча стоял с опущенной головой. На покрасневшем его лице выступили мелкие капельки пота.
– Я считала тебя мужчиной. Думала, у тебя хватит силы воли прямо взглянуть в глаза товарищам. А ты… сбежал! Сбежал, как трус! А ещё фронтовик!..
– Погодите, Надежда Николаевна, – необычно кротко посмотрел Аухадиев на Яснову. – Совестно мне… Вы правы, я теперь понимаю… Сколько хорошего сделали вы для меня. И с Файрузой говорили… А я… не верил вам. Своим врагом считал. Но вы ещё не знаете… – Аухадиев запнулся, точно у него перехватило дыхание, отвернулся и вдруг всхлипнул.
– Я писал на вас разные пакости, анонимные письма. На вас… и на вашего мужа.
– Ты? И ты мог сделать такое?.. Будучи фронтовиком?
Ей хотелось плюнуть ему в лицо, выгнать его. Но она заставила себя спокойно спросить:
– Зачем? Ты что-нибудь знаешь о Харрасе?
– Ничего не знаю, – честно признался Аухадиев. – Никогда его даже и не видел… Я… я, Надежда Николаевна… по наущению… Натравили меня…
Аухадиев говорил через силу – слова застревали в пересохшем горле.
– Кто они? – с мукой в сердце спросила Надежда Николаевна.
– Зонтик… потом… Шагиагзамов… Все…
– Продолжайте… – сказала она. Её била мелкая дрожь.
– Ещё… Зубков. Они ненавидят вас. Я не допытывался почему. Зубков обещал меня сделать механиком и всё твердил, будто вы возражаете против этого. А вы знаете мой характер… Если выпью…
Аухадиев рассказал, что его уже недели две как таскают в милицию. Вначале никак не мог сообразить, почему вызывают именно его, потом понял. Зонтик показала, якобы это он, Аухадиев, пырнул ножом Баламира. Следователь хотел было посадить его в тюрьму, но Баламир, должно быть, сказал следователю, кто ударил его ножом, и Аухадиева перестали вызывать на допросы.
– Надежда Николаевна… – сказал Аухадиев, отдышавшись. – Вы хотели вытащить меня из ямы, а они… толкали меня туда, хотели сделать убийцей. Об этом я ещё и на суде скажу…
У Надежды Николаевны шевельнулось сомнение: «Не хитрит ли Аухадиев? Не крокодиловы ли слёзы льёт?»
– А почему вы раньше не пришли?
Аухадиев прямо посмотрел на Яснову.
– Виноват, Надежда Николаевна. Об этом я уже рассказал там, где нужно… И не сегодня.
Когда Аухадиев вышел, Надежда Николаевна, глядя через окно в цех, задумалась. Она ещё не могла разобраться в сложных чувствах, поднимавшихся в душе, но всем своим существом ощутила облегчение.