– Дорогой профессор, – наигранно, прочувствованным голосом начала высокопоставленная пациентка Бану Султанмуратова, – я должна отблагодарить вас… – Она выписалась из больницы, успела переодеться, даже навести косметику на постаревшее лицо и надеть шляпку с вуалью. – Да, да, должна отблагодарить! – продолжала она, одной рукой прижимая к груди охапку цветов, другую, в чёрной перчатке, милостиво протягивая Тагирову.

Это происходило в кабинете у профессора. Абузар Гиреевич как стоял, заложив руки за спину, так и не шелохнулся.

– Простите, – ответил он сухо, – лечить вас был мой долг, но руку подавать вам не обязан да и не могу, потому что… не уважаю вас.

Профессор резко повернулся и вышел из кабинета в коридор. Он даже не оглянулся, когда Султанмуратова крикнула ему вслед: «Какой ужас!» Абузар Гиреевич спешил – через пять минут у него начиналась очередная лекция. Он вошёл в аудиторию, как всегда спокойный и преисполненный достоинства.

После шумной свадьбы жизнь в семье Тагировых постепенно начала входить в свою обычную, деловую и ровную колею. Абузар Гиреевич уселся за очередную научную статью. Мансур регулярно посещал свою клинику. Гульшагида по вечерам занималась диссертацией. Однажды Абузар Гиреевич искал в ящике стола необходимый материал. Под руку ему попался нераспечатанный конверт. Профессор попытался вспомнить, откуда он взялся. Да это же Чалдаев оставил ему в свадебный вечер! Он вскрыл конверт. Первые же строки письма заставили его насторожиться.

«Уважаемый Абузар Гиреевич, – прочитал он, – это письмо должны вручить вам только после моей смерти. Если же получите его, пока я жив, имеете право считать, что податель письма – нечестный человек…»

«Что такое?.. Что за странное письмо?..» – недоумевал профессор. Он не любил загадки, интриги, тем более – детективные случаи. После сегодняшней стычки с Султанмуратовой нервы у него были натянуты, и это письмо особенно встревожило его. Не утерпел и заглянул в конец письма. Подписано: «Ваш бывший пациент».

Он передёрнул плечами: разве упомнишь всех бывших пациентов, когда не названо имя…

«Я говорю с вами как человек, уже рассчитавшийся с этим миром, – продолжал читать Тагиров. – Для себя мне уже ничего не нужно. Говорят, что всё на свете преходящее, вечной остаётся только правда. Я хлопочу о том, чтобы эта правда осталась людям.

Я не называю вам своего имени и фамилии. Да и вряд ли это что напомнит вам. Впрочем, всё можно легко установить по архивным документам больницы. Но внешность мою вы должны бы запомнить. На лбу у меня был багровый след, словно от раскалённого железного обруча, или, как говорили некоторые, «красная чалма». Может быть, вам неинтересна история этого человека, во всё же коротко расскажу.

Я пришёл в органы госбезопасности во времена Дзержинского. Когда я однажды попал в руки вражьей банды, они решили прожечь мне череп раскалённым железным обручем. На моих глазах сунули этот обруч в кузнечный горн, заставили меня раздувать жар, нажимая на рычаг мехов. У меня и сейчас стоит перед глазами палач, подходивший ко мне, держа длинными щипцами докрасна раскалённый обруч. Меня привязали к столбу, чтобы я не упал. Помню, как пронзил голову адский жар. Что случилось дальше – не знаю. Потом мне рассказывали, что в последнюю минуту на банду наскочил наш конный отряд…

За последние двадцать пять лет я ни разу не видел вас… И всё же время от времени мне случалось читать о вас в газетах.

Скажу прямо: я лёг в вашу больницу неспроста, только таким путём я и мог открыть истину. Во всяком случае, так я думал тогда. Каждый врач в той или иной мере психолог, и вы должны понять меня. Но дело не в моём состоянии. Вам хочется скорей узнать, о какой же правде идёт речь. Немного потерпите, сейчас скажу. И велика, и мала эта правда… Мне нужно было до конца выяснить, кто вы такой. Не по анкетам выяснить, а заглянув в душу вам. Теперь могу сказать, не затягивая письма: относительно вас я не ошибся. Вы настоящий советский человек, настоящий советский врач. Вы отнеслись ко мне по-человечески. Только тот, кто сам не потерял человечности, может относиться к другим по-человечески. Эту науку я слишком хорошо усвоил, Абузар Гиреевич.

Не скрою от вас и другое: когда я лёг в вашу больницу, то оставил надёжному человеку письмо, в котором написал: «Если я умру в больнице, то как следует проверьте причину моей смерти. Если эта причина окажется естественной, то предайте моё письмо забвению. Если же в моей смерти будет усмотрено что-то подозрительное, виноват в ней…» – тут я назвал вашу фамилию. Теперь я прошу вас простить меня за эти подозрения. Выйдя из больницы, я потребовал обратно моё письмо и с чувством облегчения бросил его в огонь.

Вы, должно быть, помните: в те годы мы встречались с вами дважды. Сейчас тяжело думать об этих годах.

На вас тогда написали несколько доносов. Поводы были разные: одного недолечили, другого перелечили; одному из пристрастия не дали ходу в науку, другому из того же пристрастия незаслуженно открыли путь. Но я почему-то не сомневался в вас, считал вас честным человеком. (Сейчас находятся близорукие, а то и бесчестные люди, которые хотели бы мерять всех чекистов тех лет на одну кривую мерку, – я уверен, вы неспособны упрощать или – что ещё хуже – извращать историю нашей борьбы с врагами революции.) Разумеется, я не закрывал глаза на то, что вы прежде всего крупный учёный, и старался, насколько это было в моих силах, не отягощать вашу судьбу.

Не совсем было бы правильно сказать, что – только вашу. Вы были одним из многих, кому я не переставал доверять. Не стану писать подробно, – короче говоря, я сам был обвинён в излишней доверчивости, в потере бдительности. И – предстал перед следователем. Обвинение, предъявленное мне, было во много раз тяжелее, чем многим другим, почему – вы, вероятно, понимаете. И, несмотря на это, правда всё же восторжествовала.

Однако ближе к делу… Между прочим, Фазылджан Янгура узнал меня. В те годы и он прошёл через мои руки. Упоминаю о Янгуре только потому, что это имеет отношение к делу…

В ту пору я жил только тем, что снова и снова распутывал клубок минувших дней, анализировал все свои дела и поступки. Я раздумывал не только о вас и о Янгуре, но и о многих других, с кем сводила меня нелёгкая судьба. Я поклялся сделать всё, чтобы узнать судьбы многих из вас. Не для того, чтобы отомстить кому-нибудь, а единственно ради того, чтобы узнать, в чём я был прав и в чём ошибался. Необычные желания рождаются в исключительных обстоятельствах. Верю, что вы меня поймёте, Абузар Гиреевич.

Впоследствии я узнал, что Янгура всё больше растёт в медицине, становится известным хирургом. Я очень обрадовался этому. Но я не из тех, кто верит только словам, слухам или поверхностным фактам.

Когда я вышел из вашей больницы, то дважды побывал в хороших санаториях. Самочувствие моё всё улучшалось. И я уже надеялся, что окончательно встану на ноги. И вдруг в начале зимы опять слёг. Я был в это время в Москве. Показался большим специалистам. Они не сказали прямо, но я догадался, что это та проклятая болезнь, от которой в подавляющем большинстве случаев пока нет спасения. Хотя, как вы знаете, бывают исключения. Со всей ответственностью мне заявили, что меня может спасти срочная и умелая операция. Предложили мне место в хорошей больнице. Но я сделал новый странный шаг. Приехал в Казань и лёг в клинику Янгуры. Попросил его, чтобы он сам оперировал меня. Но, выяснив характер болезни, он отказался и, словно футбольный мяч, перебросил меня в другую больницу. Я настойчиво просил передать, что хочу переговорить с ним по весьма важному делу. Мне ответили, что он заболел. Нетрудно было выяснить, что в это время Янгура не болел. Значит, причина отказа была в другом…

Надо ли добавлять, что из-за этих хлопот я зря потерял немало драгоценного времени, которого у меня было в обрез. Болезнь оказалась слишком запущенной. Но я знал, на что шёл, чем рисковал. Винить никого не собираюсь.

Вот и всё, что я хотел вам сказать, Абузар Гиреевич. Простите, что отнял у вас время.

Ваш бывший пациент».

Профессор Тагиров долго сидел в тяжёлом раздумье, сжав виски ладонями. Какая трагическая судьба! Перед его глазами стоял худой, поседевший человек с проницательным взглядом, с багровым обручем на широком лбу.

«Значит, его уже нет в живых? Он подал мне голос уже из страны теней?..» Сердце Абузара Гиреевича обожгло чувство острой жалости и боли. Да, тогда, в больнице, он думал о нём… нехорошо думал. А каким человеком оказался!.. Абузар Гиреевич долго сидел, собираясь с силами. Точно камни давили на его плечи.

Он с трудом поднялся с места, неверным шагом приблизился к телефону, позвонил Чалдаеву. Да, человек с «красной чалмой» умер через двадцать дней после операции. Болезнь приняла слишком тяжёлую форму. Более раннее обращение к хирургу могло спасти его. А впрочем… Чалдаев не хотел вдаваться в рассуждения. Самое главное – он выполнил завещание, передал письмо Абузару Гиреевичу. Нет, нет, он не страдает излишним любопытством, не спрашивает о содержании письма.

На следующий же день профессор вызвал такси, поехал в клинику Янгуры. Ему пришлось немного подождать, Фазылджан осматривал больных. Это было только на пользу. Абузар Гиреевич несколько успокоился, собрался с мыслями. Встреться ему Янгура сразу – сгоряча было бы наговорено лишнее.

И вот в кабинете сидят они рядом на диване – два профессора в белых халатах. Янгура говорил без умолку, словно стараясь заглушить тревожное предчувствие.

– Свадьба принесла вам много хлопот, Абузар Гиреевич… – Он пристально заглядывает в глаза Тагирову. – Вид у вас довольно утомлённый…

– Человека, Фазылджан, утомляют не только хлопоты, – медленно и многозначительно ответил Абузар Гиреевич. – Вы скажите мне вот что… – и он заговорил о седом человеке с «огненным обручем».

– Что же я могу сказать?.. – осторожно начал Янгура, глядя в сторону. – Месяца два-три тому назад этого человека положили в нашу клинику. Диагноз… Я отправил его к специалистам-урологам.

– Он, кажется, просил, чтобы после осмотра урологами вы сами оперировали его?..

– Мало ли о чём меня просят. Если всех станешь слушать…

– Нет, вы должны были послушать, Фазылджан, – настойчиво проговорил профессор Тагиров.

Абузар Гиреевич, стараясь не горячиться, говорил спокойно, но Янгура почувствовал ненависть и презрение, кипевшие в душе профессора. Он не удержался, злобно вспыхнул:

– Не доставало мне ещё возиться с этим… – Он не договорил, презрительно скривил губы. – Благодарю!

– Врач не имеет права так поступать, – по-прежнему спокойно возразил Абузар Гиреевич.

Янгуру больше всего раздражал этот ровный голос Тагирова. Пусть бы он вспылил, раскричался – Янгура сказал бы ему: «Успокойтесь, поговорим после». А теперь…

– Послушайте, Абузар Гиреевич, – продолжал он, уже не выбирая слова, – зачем вы защищаете этого?.. Зачем унижаете своё достоинство? Я ведь знаю – вы и сами не с распростёртыми объятиями приняли его. Водится за вами и другое: некоторым неугодным вам людям вы даже руки не подаёте, когда они пытаются благодарить вас за помощь.

– Верно, было и такое. Однако я сделал всё, что в моих силах, чтобы вылечить и «угодного» и «неугодного». А вы не сделали этого… Вот в чём великая разница!

Янгура поднялся с дивана, начал нетерпеливо расхаживать по кабинету.

– Он умер, – коротко произнёс Абузар Гиреевич.

– И правильно сделал… Если б протянул ноги раньше, было бы ещё лучше.

Абузар Гиреевич укоризненно взглянул на коллегу, протянул ему конверт:

– Читайте!

Янгура быстро прочитал письмо. Побледнел, швырнул бумагу на стол.

– Вы верите в его искренность?!

– Да, Фазылджан, верю! Больше того – думаю, что каждое слово этого письма написано последними каплями крови.

Янгура почувствовал, что на лбу у него выступил пот.

Несколькими минутами позже, когда Янгура остался один в кабинете, к нему без стука вошёл пожилой больной в больничном халате.

– Что вам угодно? – нахмурился Янгура.

– Ничего особенного, Фазылджан Джангирович, – ответил больной и присел на краешек стула. – Вы сейчас один, вот я и решил зайти, чтоб поблагодарить вас… По вашему распоряжению, меня завтра выписывают из больницы.

– Больница не дом призрения. Будете лечиться амбулаторно. У нас не хватает мест для более тяжёлых случаев, – отрывисто проговорил Янгура.

– Понимаю. Должно быть, так надо. Раз нужно освободить место, почему ж не выписать.

Янгура хорошо знал этого человека, не верил его кроткому, наивному тону.

– У меня срочное дело, – он показал на лежащие перед ним бумаги. – Идите отдыхайте.

– Сейчас уйду, Фазылджан Джангирович. У меня к вам только один вопрос. Вы помните, как неоднократно приезжали ко мне на квартиру, чтоб лечить от пустяковых недугов не только меня, но и мою жену и моих детей? Случалось, приезжали по три-четыре раза в день.

Эти слова, произнесённые с горькой иронией, словно обожгли Янгуру. Но он сдержался, ответил:

– Я исполнял свой долг врача.

– Простите, а кланяться моей собачке – это тоже входило в ваши обязанности?

Янгура вскочил со стула.

– Так вы что же, за все благодеяния издеваться надо мной хотите?!

– Не горячитесь, – спокойно сказал больной. – Ничего особенного я не хочу. Только желал бы напомнить… Тогда я был большим начальником, нужным для вас человеком. И вы умело пользовались этим, Фазылджан Джангирович. А сейчас я просто больной и давно уже бесполезный для вас человек. По вашему распоряжению меня выдворяют из больницы, хотя здоровье моё ещё не окрепло. Вот и всё. – Больной тяжело поднялся. – Теперь я знаю – вы лечите не больных, а чины!

И человек вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Янгура всё ещё стоял около своего рабочего стола, готовый выть, как побитая собака. Окно в кабинете было открыто. В саду слышался чей-то разговор, смех. Должно быть, гуляют выздоравливающие. Дни стоят длинные. Уже десять вечера, а ещё не совсем сгустились сумерки. Листья деревьев на фоне не померкнувшего неба кажутся чёрными.