Абузар Гиреевич просматривал утренние газеты. В глаза ему бросилась небольшая заметка. В ней сообщалось, что видный учёный, известный в Казани хирург Фазылджан Джангирович Янгура, как истинный ревнитель науки, оставив в городе благоустроенную квартиру, уехал в Сибирь на постоянную работу, решив изучить на месте способы борьбы с некоторыми болезнями, присущими глубинной Сибири.

Профессор не верил своим глазам. Кровь бросилась ему в лицо, он в сердцах отшвырнул газету.

«Какое двуличие! И какое пособничество этому двуличию!»

Когда он вышел из дома, чтобы поехать в больницу, почти у самого подъезда ему встретился Тютеев с бидоном молока в руках.

– Здравствуйте, Шахгали! – приветствовал его Тагиров.

– Я больше не Шахгали, Абузар Гиреевич, – добродушно улыбнулся Тютеев. – Я теперь всего лишь «тыбик».

Профессор уже слышал, что пенсионеров в шутку иногда называли «тыбиками».

– Что, здоровье пошатнулось? – озабоченно спросил Тагиров.

– На здоровье не могу пожаловаться, – скромно сказал бывший завгорздравом. – Просто я подсчитал, что уплатил обществу по векселю, больше не должен ни копейки. И вот решил пожить спокойно лет двадцать – тридцать, для себя и для своих близких. Думаю, что имею на это полное право.

– Ни копейки, говорите? – переспросил Абузар Гиреевич. – Это как же, Шахгали? Разве можно так поспешно расплатиться с обществом?

– Можно! – с торжеством ответил Тютеев. – Можно и следует расплачиваться – ни днём раньше, ни днём позже. У должника подошёл возраст – и точка! Думаю теперь насладиться отдыхом, таская своей старушке молоко в бидоне с базара. А летом – пожалуйте ко мне на дачу на Волгу. Ягодами угощу.

Тютеев зашагал дальше, а Абузар Гиреевич ещё долго не мог успокоиться.

– Вексель! Кредитор!.. – бормотал он в машине. – Вот что составляло смысл его жизни! Какое духовное убожество!..

Он замолчал, чтобы не смущать сидевшего рядом шофёра, но не переставал думать: «Нет, невозможно выполнить свой долг перед людьми до конца, пока не сгорят последние запасы энергии!» В эту минуту ему казалось, что он до последнего своего часа будет работать не уставая. Но в этом году, начиная с января, здоровье у Абузара Гиреевича – что осенняя погода: то улучшится, то ухудшится. Однако профессор Тагиров аккуратно посещает больницу, деканат, лекции, научные заседания, словно бы не чувствуя особой усталости. Всё же бывает, что нахлынет ужасная слабость – и он неделями лежит в постели, никуда не выходит. Домашние стараются беречь его, не тревожить ничем. Взяли было ему путёвку в санаторий, но поездку пришлось отложить: авторитетный консилиум пришёл к заключению, что лучше ему пока не отлучаться из дома.

Путёвка – небольшая потеря, можно приобрести другую. Абузара Гиреевича тревожили более серьёзные думы. Не откладывая дела в долгий ящик, надо кафедру передать в руки другого, надёжного человека. Раньше за подобную мысль он ругал бы себя последними словами, назвал бы дезертиром. Эту мысль он отгонял даже несколько месяцев назад. А вот сейчас понял: надо посчитаться с неизбежностью. Цепляться за место, когда у тебя уже нет сил для настоящей работы, – значит мешать движению науки. Уйти вовремя – это тоже мужество. На днях Абузар Гиреевич написал письмо учёному совету института: ссылаясь на преклонный возраст и ухудшение здоровья, просил освободить его от руководства кафедрой и оставить только научным консультантом. Руководство кафедрой он просил передать одному из способнейших своих учеников – профессору Фаизову.

Научный совет мединститута удовлетворил его просьбу, оставив почётным членом кафедры и научным консультантом. В тот же день в институте состоялось торжественное собрание в честь профессора. Ему было высказано много тёплых слов, свидетельствующих об искренней любви и уважении к нему. А он, хоть и старался держаться «молодцом», был явно подавлен. А вернувшись домой, не выдержал, заплакал…

В характере его особенных изменений не произошло, недуги свои он считал пустяковыми и только иногда как бы случайно говорил:

– Что-то постарел я… Как-то неожиданно постарел… – В голосе его при этом не было озабоченности, но сердцем он, должно быть, что-то предчувствовал. Случалось – подолгу лежал, молча уставясь в потолок. Или же на него находила говорливость – он вспоминал прошлое. А то вдруг принимался подводить итог своего жизненного пути. Часто вспоминал Галину Петровну, тётю Аксюшу; от них часто приходили письма, обе были здоровы.

Вот и сегодня Абузар Гиреевич долго лежал один, задумавшись. Молодые на работе, Гульчечек вместе с детским садом уехала на дачу, Фатихаттай хлопочет по своим нескончаемым домашним делам – то на базар, то в магазин. Только неизменная спутница жизни Абузара Гиреевича Мадина-ханум, как всегда, с ним. Сегодня и у неё болит голова, она прилегла на диван в зале.

– Родная, – тихонько окликнул её Абузар Гиреевич, – ты не спишь?

– Нет. Тебе что-нибудь нужно, родной?

Вытянув руки вперёд, чтобы не натолкнуться на мебель, Мадина-ханум приблизилась осторожными шагами к Абузару Гиреевичу, нашла ощупью стул, села.

– Ты часто вспоминаешь нашу молодость? – спрашивал Абузар Гиреевич. – Если б нам сейчас было по двадцать пять, куда б мы поехали? На Дёму, да? Или на Чишму?..

Так они вспоминали далёкое своё прошлое. Им никто не мешал. В доме тишина, только у кого-то из соседей играют на пианино. Должно быть, ребёнок – повторяет одну и ту же гамму. Через толстые стены звуки доносятся приглушённо и ничуть не беспокоят стариков. День нынче солнечный, но шторы спущены, и в квартире полутемно, лишь кое-где, через щёлки, пробиваются в комнату золотистые полоски.

Вот вернулась Фатихаттай. Мадина-ханум побрела к ней, а Абузар Гиреевич остался один со своими думами. Устав лежать, встал, походил немного, взглянул на часы: ещё только три, – молодые вернутся не раньше чем через два часа. Теперь Абузар Гиреевич ждёт их возвращения с работы нетерпеливо, как ребёнок ждёт родителей. Вместе с молодыми в притихшую квартиру врывается дыхание большой жизни, а без этого дыхания Абузару Гиреевичу очень тяжело, он не привык лежать вот так, без дела.

Нынче Гульшагида и Мансур вернулись вместе. Сразу прошли к Абузару Гиреевичу, спросили о самочувствии, рассказали о городских новостях.

Самым приятным для Абузара Гиреевича был рассказ Гульшагиды о том, что строители заложили фундамент правого крыла больничного здания.

– А я здесь валяюсь, как непроходимый лентяй, – огорчённо сетовал Тагиров. – Значит, заложили? В добрый час, в добрый час!.. Как почувствую себя лучше, обязательно схожу, посмотрю. До снега и мороза закончить бы кладку стен, а внутреннюю отделку можно провести и зимой. Спасибо, Гульшагида, за хорошую весть!

– В этих хлопотах есть и ваша доля, отец, – сказала Гульшагида. – Вы посмотрели бы сейчас на Алексея Лукича!.. Помолодел лет на двадцать, откуда энергия взялась!

– Большое дело молодит, Гульшагида, это – закон для человека. Смотрите, – предупредил он сына и невестку, – не растрачивайте жизнь и силы по мелочам! Нет на свете ничего горше раскаяния в том, что жизнь израсходована на пустяки. Горькая участь Салаха Саматова – предостережение для всех. А ведь его нельзя назвать бездарным.

Всё же Янгура, возможно спасая себя, помог Салаху незаметно исчезнуть из города накануне суда чести. Куда он уехал, где устроился – никто не знал. Впрочем, никто и не искал его. Он не нужен был людям.

– Отец, – спохватилась Гульшагида, – я ведь принесла вам цветы. Совсем забыла за разговорами…

Взяла пустую вазу со стола, вышла на кухню. Вернулась с огромным, пышным букетом. Комната наполнилась освежающим ароматом.

– Где ты берёшь каждый раз такие замечательные цветы? – удивлялся Абузар Гиреевич, вдыхая аромат цветов.

– Я ведь говорила вам – у меня есть давнишний знакомый садовник, Муртаза-бабай, – который уже раз объясняла Гульшагида, довольная тем, что доставила радость свёкру. – Может, ещё помните, он лежал у нас с гипертонией…

– Тыпыр… Тыпыртай Муртаза… Ну как же, отлично помню! Так вот кто этот садовод – золотые руки… – Абузар Гиреевич, надев очки, расхаживал вокруг стола, рассматривая каждый цветок в отдельности. – Посмотрите, какое совершенство! Наверное, этот сорт выведен самим Муртазой. Ай-ай! – Абузар Гиреевич выпрямился, опёрся ладонью о край стола. – Вы слышите, народ – это великий художник! Он не довольствуется только красотой, созданной самой природой. Человек разнообразит красоту, придаёт ей новые формы. Народ рождает великих поэтов и художников – тысячи таких мастеров своего дела, как цветовод Муртаза или столяр Лотфулла. Мы все вышли из народа и обязаны служить народу до последнего вздоха… – Абузар Гиреевич подошёл к книжным шкафам: склонив голову набок, полюбовался ими, погладил ладонью отполированное дерево, улыбаясь светло, одному ему присущей почти детской улыбкой. Затем повернулся к молодым и, подняв правую руку, прочитал крепким голосом:

– Чьи это слова?

– Тукая! – в один голос ответили Гульшагида и Мансур.

– А мне кажется – не только Тукая. Так говорила в душе вся передовая татарская интеллигенция, – поправил Абузар Гиреевич. – Тукай подслушал это и записал. В годы моей молодости это стихотворение было принято как своего рода манифест. Но я со времён студенчества хорошо знал и принимал близко к сердцу русскую литературу. Самым любимым моим стихотворением было пушкинское:

Абузар Гиреевич помолчал, словно оживляя в памяти яркие воспоминания прошлого…

– Моей заветной мечтой было – служить народу! Когда я окончил университет, корифей терапии профессор Алексей Николаевич Казем-бек предложил мне остаться в ординатуре. Великий Казем-бек! А я попросил, чтобы меня сначала послали в деревню. В Чишму! В Чишму, затерянную в степях Башкирии… Большую часть времени я проводил по дороге к больному или у постели больных. Не успеешь, бывало, слезть с одной лошади – тебя уже ждёт другая. Только что проехал тридцать – сорок вёрст, устал, запылился, проголодался… Но ведь меня ждёт больной! Снова сажусь в тарантас – и пошёл! И только искры летят из-под копыт да бренчит медный колоколец под дугой…

– Отец, а что сказал ваш старший земский врач Станкевич, когда увидел, как вы однажды приехали в деревню к больному на тройке?

– «Не будьте барчуком, – сказал он мне. – Крестьяне не любят барчуков!» И мне крепко запомнились эти справедливые слова. А ты откуда знаешь об этом? Я уже рассказывал когда-то?

– И не однажды, – улыбнулась Гульшагида. – У вас ведь был любимый кучер Валиулла. Он плакал, когда провожал вас из Чишмы.

– Да, плакал, – вздохнул профессор. – Всё повторял: «Может, мы чем-нибудь обидели вас, потому вы и покидаете Чишму?..»

Профессор помолчал, опустил голову, словно обдумывая какое-то решение.

– Знаете, друзья, – опять заговорил он, – у меня есть одна давнишняя мечта, Хочется выбрать как-нибудь время да проехать ещё раз по дорогам… пройденным мною в молодости. Посмотреть бы на речку Дёму, на Чишму, заглянуть во все уголки, где я бывал когда-то. Нынче летом уже не удастся. А не поехать ли нам в будущем году вместе? Посмотреть, поговорить с людьми… Наверно, там удивительные перемены произошли!..

Что-то вспомнив, он вдруг открыл дверцу шкафа, достал плюшевый кисет и, вертя его в руках, продолжал:

– Приблизительно полвека тому назад – я тогда ещё работал в Чишме – у одной бедной женщины я спас от смерти её ребенка. Она в такой бедности жила, что платье на ней было в сплошных заплатках. Лица её я как следует так и не рассмотрел: по старинному татарскому обычаю, она всегда разговаривала со мною, прикрыв лицо концом платка. Я видел только её чёрные глаза. Эти глаза я помню и сейчас – глаза матери, полные горя и страха. Болезни и знахарки уже свели в могилу её троих детей. Заболел последний, четвёртый. Она сходила с ума от тревоги за его жизнь. И, невзирая на проклятия всех изуверов и знахарок, нашла в себе силы принести своё дитя ко мне. Глаза её были словно бездонный омут. И страх, и надежда…

Абузар Гиреевич как-то по-особенному сложил губы и после своего обычного «гм-м-м» продолжил:

– Кто был муж этой несчастной женщины, я не знал, а спросить постеснялся. Я видел только её, мать… Когда ребёнок выздоровел, она не знала, как благодарить меня, что пожелать, и очень горевала, что не может принести подарка. Через неделю она снова явилась. Стоит на пороге, прикрыв лицо кончиком платка. Я спросил: «Неужели опять заболел ребёнок?» Нет, ребёнок вполне здоров, играет со сверстниками, но всё же у неё на душе неспокойно. Оказывается, она дала обет отблагодарить меня. И всё время жила в страхе, что не выполнила своего обета. И вот она протянула мне горсть медяков, добытых тяжёлым трудом, а возможно – вырученных от продажи каких-то скудных пожитков. Когда я не взял медяки, она сильно расстроилась, даже затряслась, – может быть, подумала, что я гнушаюсь слишком жалкой подачкой. Но я решительно объяснил ей, что лечу больных бесплатно, что мне ни копейки не надо. Она в это не поверила.

«Ничего на свете не делается бесплатно, – сказала она. – В священных книгах велено и мулле приносить подаяние. Вы хотите пожалеть мою бедность, но бог не простит меня за то, что я не выполнила обета. Грех останется на мне вечно».

Я признал своё бессилие убедить её, – ведь если ничего не приму, она сочтёт себя обиженной, совесть у неё не успокоится. Тогда я сказал: «Если хотите сделать мне приятное, соберите на Дёме белых лилий и принесите в подарок моей жене», – Мадина и на Чишме была неразлучна со мной.

Она очень удивилась, – разве цветы считаются подарком? «Вы, доктор, наверно, обманываете меня». Тогда я взял с полки книгу, выбрал потолще и говорю: «Если не верите, прочтите, что написано здесь». Как и следовало ожидать, она была неграмотной. Тогда я сам прочитал ей, сочинив в уме подходящий афоризм. «Цветы – лучший подарок благодарного сердца». Она поверила. Я дал ей рубль, чтобы купила гостинцев ребёнку. Она, бедняжка, не знала, что и подумать. Долго стояла в недоумении у нашего крыльца. То посмотрит на деньги, зажатые в ладони, то на наши окна. Потом медленно пошла по улице.

После этого я никогда больше не видел её. Только по утрам у порога нашего дома мы часто находили белые лилии. Мы с Мадиной были уверены, что цветы приносит эта женщина. И по молчаливому уговору даже не пытались подсмотреть за ней, в какие часы она приходит.

Рассказ не кончился на этом.

– Прошло много лет, – говорил Абузар Гиреевич. – В одной из лекций о врачебной этике я привёл этот пример. А когда отмечали мой шестидесятилетний юбилей, студенты подарили мне вот эту штучку, – Абузар Гиреевич развязал кисет и достал изящную стеклянную коробочку. Внутри неё находились белые цветы, изумительно тонко выточенные из слоновой кости.

– Какая прелесть! – любовался Абузар Гиреевич. – Прямо как живые! Даже чудится, будто капельки росы блестят на лепестках… Так вот, друзья мои, эти цветы я передаю вам на всю вашу жизнь. Сберегите их чистыми, незапятнанными. Не прельщайтесь никакими другими ценностями! А когда состаритесь, как состарился я, вручите их самому близкому для вас человеку. Только пусть это будет непременно врач. Может, Гульчечек, может, кто другой… – Абузар Гиреевич протянул коробку Гульшагиде. – Теперешние молодые люди могут назвать эту мою выходку странной. Скажут – романтика, сентиментальность… Ну что ж, я в юности был романтиком и остался романтиком на всю жизнь. Я и сентиментальность признаю, если знать меру. Ведь даже из змеиного яда при должной дозировке получается ценное лекарство. Вот так. Ну, хватит на сегодня поучений.

На следующий день он уже не был так разговорчив; всё грустил и задумывался. А когда вернулась с работы Гульшагида, попросил:

– Привезли бы хоть на денёк Гульчечек. Что-то я сильно соскучился по этой шалунье.

Ближайшее же воскресенье девочка провела в семье. Дедушка не мог нарадоваться.

Так и тянулись дни в жизни старого профессора. Однажды ещё задолго до окончания работы вернулась домой Гульшагида. С ней – Магира-ханум. Обе были взволнованы.

– Отец, мы за советом к тебе, – сказала Гульшагида. – Привезли артиста Николая Максимовича. Состояние очень тяжёлое. Опять сердце. Кардиограмма недостаточно характерна… Как думаете?..

Абузар Гиреевич молча начал одеваться. Как его ни просили, он не хотел слушать. Твердил одно:

– Врач должен быть около больного. Я ещё не так ослабел, чтобы думать только о себе.

Гульшагида обратилась за помощью к свекрови. Но Мадина-ханум лучше знала характер своего мужа.

– Если уж вы обратились за советом к нему, дочка, так теперь никто не удержит его. Только смотрите, чтобы окна в машине были закрыты, не продуло бы его.

По дороге профессор даже упрекнул невестку:

– Смотри, какой нынче чудесный день, а ты хотела держать меня взаперти.

Ворота больницы были открыты. Абузар Гиреевич взглянул из окна машины на густые кроны старых деревьев, вздымающиеся зелёной горой, перевёл взгляд на отдыхающих в тени сада больных, на стройку правого крыла. Машина остановилась у самого подъезда. Словно помолодев, Абузар Гиреевич вошёл в больницу. Тепло поздоровался с санитарками, сёстрами, врачами, которых давненько не видел в служебной обстановке. Потрепал по плечу выбежавшую навстречу Диляфруз. Оказывается, собрался целый консилиум – профессор Фаизов, профессор Николаев и другие. Фаизов и Николаев наблюдали последнее время за здоровьем Абузара Гиреевича. Они удивились его появлению, начали было выговаривать ему, но он, нахмурив брови, отрезал:

– Пожалуйста, к больному, – и зашагал первым, развевая полами халата.

Гульшагида взяла его под руку.

– Отец, не торопитесь, пожалуйста, – шепнула она.

Николай Максимович, с усилием приподняв веки, взглянул на вошедших и снова закрыл глаза. Состояние больного было действительно угрожающее.

– Вы меня слышите, Николай Максимович? Я здесь, дорогой… Держитесь! – говорил Абузар Гиреевич, склоняясь над его изголовьем.

Профессора выслушивали больного, коротко обменивались мнениями, пользуясь латынью. Потом зашли в кабинет дежурного врача.

– Как это ни печально, на мой взгляд, жить больному осталось не больше суток, – заключил профессор Фаизов. – Мы можем только облегчить последние его страдания.

К этому мнению присоединились и другие. Только Абузар Гиреевич, расхаживая по кабинету, не переставал возражать:

– Это сердце знакомо мне, оно многое вынесло, думаю, что перенесёт и это испытание. Во всяком случае, ему нужно помочь не только лекарствами. Не оставлять его одиноким в борьбе за жизнь. Пусть он всегда чувствует около себя врача, человека… – И Абузар Гиреевич начал давать свои указания.

Коллеги отправились по домам, а профессор Тагиров, не слушая настойчивых советов Гульшагиды, остался в больнице. Вскоре он опять направился к больному.

Глаза Николая Максимовича были по-прежнему закрыты. У больного как будто не произошло никаких перемен к лучшему. Но профессор опытным взглядом всматривался в каждую черточку на лице больного. И увидел то, что не было доступно другим.

– Будет жить! – с какими-то особенными интонациями в голосе заключил он, повернулся и зашагал к выходу.

Но вдруг пошатнулся. Гульшагида успела подхватить его и сразу почувствовала, как он тяжелеет.

– Магира Хабировна! – громко позвала она.

Одновременно с Магирой-ханум подоспела и Диляфруз. Втроём они уложили его на пустую койку. Шприц, кислородная подушка – всё необходимое было под руками. Но профессору ничего уже не было нужно. Он умер.