Свадьбу собирались провести без особого шума, тихо и скромно, но как начали составлять список приглашённых, ясно стало, что не только одного званого обеда мало, но, пожалуй, и двумя не обойдёшься. И родственников много, и друзей вполне достаточно. Никого забывать не хочется. Хоть и говорят, что свадьба не обходится без обиды, но обижать никого не хотели. Решили так: в первый вечер пригласить всех близких и дальних родственников, во второй – друзей и коллег.

– Ты, свет мой Гульшагида, – уже не первый раз напоминала Мадина-ханум, – никого из своих не забывай. Хоть из города, хоть из деревни – всех зови.

Гульшагиде почти некого звать из деревни… Ну, Сахипджамал, потом Бибисара и Аглетдин-бабай… Да ещё три-четыре человека врачей и сестёр акъярской больницы, если они будут свободны.

Посоветовались с Мансуром. Потом позвонила в Акъяр, вызвала к телефону Бибисару и передала ей, кого следует пригласить на свадьбу.

Теперь самые большие заботы – приготовление угощений да убранство квартиры. Старые, тяжёлые, потемневшие от времени люстры заменены новыми, более лёгкими. На книжные шкафы поставлены вазы с цветами. Пёстрые гардины, занавески на окнах придали комнатам уют. Мадина-ханум ни за что не хотела расставаться с картиной – видом старинной Венеции, пришлось заказать новую раму – и картина точно помолодела. А когда развесили по стенам несколько гармонирующих с ней по тону эстампов, это ещё больше оживило зал. Но кабинету Абузара Гиреевича не удалось придать особенной новизны. Хозяин не пожелал изменять привычную для него обстановку. Статуэтки и художественные миниатюры в позолоченных рамках, случайный набор изделий искусства разных стран, образчики фарфора, в котором Абузар Гиреевич считал себя знатоком, старинный, тяжеловесный стол, покрытый зелёным сукном, такое же массивное кресло с высокой спинкой, наконец, отлитая из бронзы охотничья собака на столе – всё это походило на уголок музея старины. Но цветы внесли оживление и в эту комнату.

Гульшагида переживала самые счастливые дни своей жизни. Маленькая Гульчечек сперва смущалась, не знала, как называть Гульшагиду. Ей никто не подсказывал: в этом случае как-то неуместным казалось внушать ребёнку то или другое. И вдруг однажды девочка сама назвала Гульшагиду мамой. Это было сказано за столом, перед всей семьёй. Все были обрадованы. Каждый понял, что именно в эту минуту для ребёнка кончилось сиротство.

Готовить угощение для пиршества пригласили женщин со стороны, у Мадины-ханум нашлись давние знакомые – мастерицы этого дела.

Гости из деревни прибыли кто за день, а кто и ещё раньше назначенного срока. Хотя Гульшагида всем дала свой новый адрес, они предпочли остановиться на старой квартире невесты – у Хатиры-апа. Тут взяли на себя полную ответственность Аглетдин-бабай и Сахипджамал, уже побывавшие у Хатиры и чувствовавшие себя там, как дома у себя или у ближайших родственников. Здороваясь с Хатирой и Асиёй, они сразу протягивали обе руки, выказывая этим своё особое расположение. Без труда освоилась с хозяевами и тётушка Бибисара.

Правая рука Сахипджамал ради предстоящего торжества была украшена бирюзовым браслетом. Лицом она вроде бы помолодела и совсем не жаловалась на здоровье.

Аглетдин-бабай в меру подправил усы и бороду, приоделся и тоже выглядел молодцом. Новая чёрная тюбетейка на голове сбита набекрень.

– Мы по-деревенски, раньше времени приехали и, чтобы не стеснять хозяев, решили остановиться у вас, – объяснял Аглетдин-бабай. – Женщины в дороге все уши прожужжали мне: дескать, удобно ли, то да сё, может, хозяевам не понравится, что мы целым табуном ввалимся к ним… А я говорю: «Хатира-апа не из таких, да и Асия мне как родная дочка. Так что не беспокойтесь».

– Вместе с гостем в дом входит добро, – отвечала ему Хатира. – Мы очень рады, Аглетдин-бабай, располагайтесь, отдыхайте. Когда Гульшагида уехала от нас, стало как-то тоскливо. Пока свадьба, поживите у нас. А то вам, пожилым, нелегко будет в свадебной сутолоке.

– Вообще-то, Хатира, мы не отдыхать приехали. Что в наших силах и если угодить сможем – пособим.

Бибисара и Сахипджамал в стряпне не уступят горожанкам, а я туда-сюда – и дров наколоть, и на базар… Дородная Бибисара-апа как только опустилась на стул, он сразу заскрипел под ней. А она, взглянув на шамаиль на стене, подумала: «Видать, хозяева-то религиозные, дай-ка угожу им». И, воздев руки к лицу, прошептала:

– Да будет мир в этом доме. – Потом погладила ладонями подбородок. – Пусть дом ваш будет полной чашей.

– Асия, дочка, может, сбегаешь, обрадуешь Гульшагиду: дескать, гости прибыли из Акъяра, – сказала Хатира-апа, внося кипящий самовар.

– Ой, не надо, доченька, не надо! – остановил Асию Аглетдин-бабай. – Вот отдохнём малость, я и сам наведаюсь в больницу к ней. Мне переговорить с ней надо кое о чём.

– Дальняя дорога – сущие муки ада, дорогая Хатира, – ввязалась в разговор Бибисара, подсаживаясь к столу. – Веришь ли, все внутренности растрясло, пока ехали в этом самом автомобиле. Двадцать пять лет я никуда не выезжала из Акъяра, и если б знала, что такая тряска ждёт, с места бы не тронулась.

– Э, Бибисара-апа, не сочиняй пустое, – возразила Сахипджамал. – Люди подумают, что правду говоришь. Сама ведь всю дорогу твердила: автомобиль не телега, согласна каждый день в гости ездить.

– Ай, Сахипджамал, душа моя, что же это получается? Выходит, нельзя и пожаловаться малость? В прежние-то времена гости из соседней деревни, как приедут на свадьбу, три дня подряд охают: «Ну и дороги у вас – не приведи бог! Кабы не такое почётное приглашение, ни за что не поехали бы!» А мы, Сахипджамал, до самой Казани ехали – так неужто нельзя себе немножко цену набить?

Аглетдину-бабаю нет дела до женских разговоров. Он ушёл на кухню, развязал свой мешок и позвал Асию.

– Это, дочка, тебе, – сказал он.

– Мне? – удивилась Асия. – А что это такое?

– Тебе, доченька, и твоей матери. Вот это лесные орехи, полезно для таких тоненьких, как ты. А это… Ну, в этой банке мёд липовый. Язык у тебя и без мёда сладкий, да ведь доктора говорят, что мёд полезен для сердца. А вот – сушёная ягода кага, очень хороша к чаю, особенно после бани. Это – масло сливочное. Тебе поправиться не мешает, а то рёбра наружу выступают. Там, в корзинке у печки, – яички. Корзинка-то пригодится на базар сходить, сам сплёл из ивовых прутьев. Я ведь знаю, какие корзинки нравятся девушкам-щеголихам. Акъярские девчата чуть из рук не вырвали: «Мне дай, мне дай!» – «Нет, говорю, это я – первой красавице в Казани, вам ещё далеко до неё…» А вот тёплые варежки и носки – самый раз, когда на лыжах пойдёшь.

– Столько подарков? – Асия удивлённо глядела на Аглетдина. Позвала мать: – Мама, посмотри, сколько всего. Нет, нет, мне – только варежки и носки. А съестное отдайте Гульшагиде на свадьбу.

– Для Гульшагиды – особая доля, умница моя. А это вам с матерью. Больно ты мне тогда понравилась, как я в первый раз был у вас. Сам я, доченька Асия, насквозь музыкальный человек. Родись я в нынешнее время, может, музыку бы сочинял. И я больше всего люблю музыкальных людей. А ведь ты вон как играешь на гармошке! Музыка – это как горлышко птицы, выскажет всё, чего не сможет сказать человеческий язык.

– Мама, куда нам девать столько гостинцев?

Хатира стояла растерянная, не зная, что сказать.

Тут поспешила на подмогу Бибисара, заглянувшая на кухню.

– Бери, бери! – советовала она. – Нельзя отказываться, коль человек от души дарит. А наш Аглетдин всё от души делает. Он как вернулся из Казани, только и твердит: Асия да Асия. Все акъярские парни в тебя повлюблялись, а девушки ревнуют. В тот день, когда ты песню «Акъяр» пела по радио, он всем нашим гармонистам да певцам житья не давал: «Если взялись играть да петь, так играйте и пойте, как эта девушка. Нечего вопить, словно козлёнок, которому крутят хвост: «Мэ-э-э ме-э-э!» Он всю нашу самодеятельность задразнил.

– Ах, Аглетдин-бабай, вы меня на весь свет прославили! – ласкалась к старику польщённая Асия.

– И-и-и! – весело протянул Аглетдин-бабай. – Мой язык знает, что говорит. Не зря меня каждый раз выбирают одним из судей, когда в районе идёт смотр самодеятельности.

После чаепития Аглетдин-бабай отправился в больницу, чтобы повидать Гульшагиду и о чём-то поговорить с ней наедине. А женщины подложили углей в самовар и, когда он снова закипел, уселись за стол во второй раз. Смешав плиточный чай с индийским, они услаждали душу, со вкусом ведя неторопливый разговор, где каждое слово было к месту, имело свою цену. Асия ушла в свою комнату, села заниматься.

– Хатира-апа, – начала Сахипджамал, вытирая концами платка капли пота на лбу, – приехать-то мы приехали, – раз пригласили, нехорошо отказываться, – а на душе у нас неспокойно. Свадьба-то ведь городская, а у нас что разговоры, что гостинцы – всё деревенское. Удобно ли получится?

– А наша Гульшагида разве не деревенский человек? – возразила ей Бибисара. – Однако – делегатка! А жених хоть и городской, но всё же не делегат.

– Погоди, Бибисара-апа, – прервала Сахипджамал. – Этак никогда не уравняешь весы – то одна тарелка поднимется вверх, то другая.

Хатира старалась примирить их:

– Не о чем беспокоиться, Сахипджамал – правда, в семье жениха учёные люди, но они простые, приветливые. Опять же – теперь всё труднее делается отличить деревенских от городских.

Но Бибисара продолжала стоять на своём:

– Что там ни говори, Хатира, пусть жених и учёный, и приветливый, да всё же не такой, как наша Гульшагида. Бриллиантовый камушек для перстня – вот кто наша Гульшагида. А по учёной части она скоро догонит жениха – это уж как есть.

Выпив до дна второй самовар, ещё вскипятили и продолжали чаёвничать. На этот раз беседа шла о делах чисто свадебных. Сахипджамал снова выражала своё беспокойство:

– Сиротинушкой росла наша Гульшагида… И опять же – не посчастливилось ей с первым мужем. Что в девушках сумела подкопить для семейной жизни – всё потеряла. А теперь уж не знаю, нашлись ли у неё средства купить подходящий бирне[46] свёкру со свекровью и жениху. Что ни говори, а на свадьбе краснеть не положено.

Надо сказать, что Гульшагида не забыла о подарках, и средства у неё нашлись. Прежде чем купить что-нибудь, она советовалась с Хатирой. И теперь добрая Хатира, желая успокоить Сахипджамал, вступилась за честь Гульшагиды, рассказала о купленных подарках, как водится, намного преувеличив их ценность. Что поделаешь, у татарок испокон веков водится обычай – сверх меры расхваливать бирне.

– Значит, всё же расстаралась наша голубушка, не опозорилась? – обрадовалась Сахипджамал. – И ты, Хатира-апа, помогла ей добрым советом? Вот уж спасибо тебе. Теперешняя-то молодёжь не очень разбирается в обычаях. Наспех сыграют свадьбу – и ладно, не подумают, что эта радость только раз в жизни даётся. Значит, всё соблюдай как положено.

Увлечённые разговором, они не заметили, когда открылась дверь в прихожую, появились Гульшагида, Аглетдин-бабай и Мансур. Гульшагида сразу побежала к Сахипджамал, обняла, потом расцеловала Бибисару. У всех трёх женщин одновременно выступили слёзы на глазах.

– Ой, а с вами-то и поздороваться забыла! – повернулась Гульшагида к Хатире и к выбежавшей из своей комнаты Асие.

Мансур приветливо беседовал с земляками невесты, не обошёл вниманием и Хатиру с Асиёй. Не забыл осведомиться о здоровье Сахипджамал.

За какие-то пять минут Бибисара успела прикинуть в уме достоинства молодожёнов и шепнуть на ухо Сахипджамал:

– Ничего, оба стоят друг друга.

– А почему не приехала Нафиса-апа? – спросила Гульшагида.

– Я уеду, она уедет – на кого же оставить больницу? – полушутливо, полусерьёзно ответила Бибисара. – А фельдшер Михаил Михалыч в отпуске. Нафиса премного благодарит тебя за приглашение.

Тем временем Аглетдин-бабай вытащил из-за печки два объёмистых мешка, подозвал к себе Гульшагиду и Мансура.

– Не побрезгуйте принять от акъярцев наши скромные гостинцы, – чем богаты, тем и рады. Поскольку всё это послано от колхоза, я должен передать вам в руки всё в целости и сохранности. Вот тут две кадочки мёда, два ведёрка масла, две бадейки творога, три корзинки яиц, ну, полтушки мяса и всякие там гуси да куры. А здесь, – показал он на два чемодана, – деревенская стряпня. Не обессудьте!

– Да вы что это – целую ярмарку подарков навезли! – Мансуру даже неловко стало. – Тут на пять свадеб хватит.

– Э, зятёк, – не без лукавства и гордости ответила ему Бибисара, – когда вы забрали у нас самый ценный ваш подарок, то не постеснялись. А теперь из-за какой-то мелочи начали считаться. Гульшагида нам в миллион раз дороже, да уж чего там… – Бибисара опять смахнула концом платка непрошеные слёзы. – Что же поделаешь, коли суждено…

Аглетдин-бабай поддержал её:

– Уж такой в нашем Акъяре обычай – не нами установлен, от предков идёт – помогаем молодым всем миром. Пусть сгорит моя белая борода, ежели лгу. Ещё наказывали пригласить вас в самую лучшую летнюю пору в гости к нам… Ах, память моя – дырявое решето, пока не просыпалось, надо уж сразу всё сказать. Малика, что живёт на нижнем конце села, благодарит Гульшагиду за присланные лекарства, очень помогли ей, теперь она бегает здоровёхонька.

Вот выпит и третий самовар. Молодожёны хотели было увезти с собой гостей на такси, но те воспротивились:

– Заберите сначала гостинцы – таков обычай.

Пришлось подчиниться. Сначала Мансур и Гульшагида в сопровождении Аглетдин-бабая отвезли гостинцы. Потом Мансур приехал за гостями.

* * *

Расписание празднества несколько было нарушено. Первый званый ужин для ближайших родственников состоялся в пятницу. А в субботу вечером в квартире Тагировых начали собираться друзья и добрые знакомые.

Акъярские гости были званы и на первое, и на второе торжество. Сахипджамал и Бибисару поразило количество подарков, поднесённых молодожёнам. Одних только духов принесли столько, что казалось, хватит искупать ребёнка.

Шестьдесят человек собралось на второй день свадьбы. Кого только здесь не было! И пожилые, и средних лет, и помоложе. Мужчины были и солидные, и худощавые, и с белыми длинными бородами, и с лихо закрученными усами. Женщины сияли нарядами, серьгами и браслетами.

Но вот окончилась суета и толкотня в передней, взаимные приветствия и поздравления. Все были приглашены к столу. Гости и хозяева чинно расселись. Гульшагида и Мансур, как водится, – на почётном месте. Со стороны невесты села Сахипджамал, а со стороны жениха – Мадина-ханум и Абузар Гиреевич. Аглетдин-бабай отпировал первый день за общим столом, а сегодня разносил яства, показывая этим высокое уважение гостям. И Бибисара помогала Фатихаттай на кухне. Только когда возникало за столом что-нибудь очень весёлое и шумное, они выглядывали из-за двери, по стародавнему обычаю татарок, чуть прикрыв рот кончиком платка.

Открывая празднество, Абузар Гиреевич, как глава семьи и хозяин дома, произнёс несколько благодарственных слов гостям за то, что почтили своим присутствием, затем поднял первый тост в честь молодых, пожелав дружной и счастливой жизни. Избрали тамадой представительного мужчину с длинной, расчёсанной бородой. И не ошиблись в выборе – язык у него был подвешен надёжно. Он развеселил всех своей вступительной речью, затем произнёс пышные тосты в честь родителей жениха и тётушки Сахипджамал, как бы символически представляющей родню невесты. А потом, не делая ни минуты передышки, обратился к артисту Любимову:

– Уважаемый Николай Максимович, очень прошу вас усладить наш слух мудрыми словами. Не скупитесь говорить, но и не будьте излишне щедры, постарайтесь, чтоб как раз было в меру. Да уж чего вас учить – сами знаете.

Николай Максимович поднялся и, театрально скрестив руки на груди, молча посмотрел на молодых и покачал головой. Он ещё не сказал ни слова, но уже взгляд его и это покачивание головой вызывали у гостей улыбку.

– Какая же прекрасная пара! – приподнято начал он. – От красоты вашей светло во всём доме! Речи, обращённые к вам, нанизать бы, словно жемчужины, да уж где мне… Найдутся здесь мастера слова, – он показал на смущённого Зиннурова, сидевшего напротив. – Признаться вам, друзья мои, я сорок раз умирал и сорок раз оживал, прежде чем попасть на это высокое торжество. Вернее сказать, меня оживляли старания Абузара Гиреевича и Гульшагиды-ханум. Незримо участвовал в этих стараниях и наш счастливый жених. А уж Магира Хабировна, Вера Павловна и Алексей Лукич трудились неустанно. Я и впредь надеюсь на их заботы. Хорошо бы, когда придёт мой час, они, пользуясь всеми достижениями науки, заморозили бы меня лет на сто, а когда все мои болезни вымерзнут, пробудили бы меня двадцатипятилетним юношей. А уж невесту бы я сам нашёл себе. Все сидящие здесь – добро пожаловать ко мне на свадьбу!.. Но и за то, что я всё ещё живу на этом свете, готов поклониться в ноги докторам… Пусть поймут меня и те счастливцы, у кого нет камней в почках, а сердце не подточено инфарктом, кого не заставляли неделями лежать на спине, не донимали уколами, – я поднимаю тост за то, чтоб больные не болели, а врачам только бы и оставалась одна работа: подписывать один и тот же диагноз: «Вполне здоров». Абузар Гиреевич, как по-вашему, может исполниться моё пожелание?.. Гульшагида-ханум, после всего сказанного я хотел бы напомнить вам: однажды, в больничном коридоре, я сказал вам, что вы похожи на распустившуюся розу. Э, не прячьтесь за Мансура Абузаровича! Вы в тот раз ответили, будто я сильно преувеличиваю. Ну, теперь-то вам уж нечего излишне скромничать. За ваше взаимное счастье! – и он залпом выпил бокал ижевской минеральной воды. Сел было на место, но опять поднялся. – Товарищи врачи, надеюсь, ижевская не противопоказана мне?!

Тамада похвалил находчивого оратора и тут же рассказал шутку о тех несчастных, кто не наделён даром слова.

– Моя задача, – закончил он, – сделать тех и других украшением нашего стола.

И он вдруг предоставил слово хирургу Чалдаеву, не отличающемуся красноречием. Но приказ тамады – закон, и Чалдаев поднялся с места. Он стоял и обдумывал свою речь значительно дольше, чем говорил.

– У одних речь похожа на соловьиное пение, другие говорят слова – как сохой ковыряют землю. Я ведь из крестьян. Меня в детстве при помощи кнута обучали пахать. За каждое лишнее слово тоже били. Где уж тут было научиться красноречию…

– В таком случае я приду вам на помощь, – выручил тамада. – Ваша речь – истинное украшение стола, ибо короче вас ещё никто не говорил.

– Спасибо! – поблагодарил Чалдаев. – И всё же – маленькое добавление. Во славу и за здоровье молодых выпью глоточек вот этого голубиного молочка!..

И он отважно опрокинул добрую стопку «московской». Гости оживлённо зашумели, задвигались. Слышался стук ножей и вилок, взаимные предложения отведать тех или иных закусок.

И вдруг звонкий голос перекрыл застольный шум.

– Товарищ тамада, где ваша справедливость?! – воскликнула бойкая смуглолицая женщина средних лет. – Есть среди гостей представительницы прекрасного пола или нет? Если вы считаете, что они всё же есть, почему вы словно не замечаете их? Почему здесь говорят одни мужчины?!

Тамада проворно вскочил с места, приложив руку к груди.

– Гульсум-ханум, да вы словно мысли мои прочитали! Вам слово, прекраснейшая из женщин! Слушайте, друзья мои!

– Коли так, – начала Гульсум-ханум, – скажу коротко: самый лучший тост на свадьбе – это когда кричат «горько»!

Гости не заставили себя упрашивать, дружно захлопали в ладоши, оглушительно закричали «горько».

Никуда не денешься – Гульшагида с Мансуром расцеловались.

После этой церемонии тамада сказал:

– Помнится, мне выпало счастье быть на свадьбе Гульсум-ханум. Все было отлично, но… забыли провозгласить «горько», лишили Гульсум-ханум предлога лишний раз поцеловаться с женихом. Теперь она на каждой свадьбе не умолкая кричит «горько».

– Только и осталось, коль самой не досталось! – со смехом откликнулась Гульсум.

В дверях кухни стояли Фатихаттай и Бибисара.

– Сколько я ни пировала на свадьбах, – шептала Бибисара на ухо Фатихаттай, – ни разу не видела невесты краше нашей Гульшагиды.

Пир, как говорится, был горой: тосты, звон бокалов, раскатистый смех, отдельные выкрики, снова тосты. Потом, словно по чьему-то знаку, гости задвигали стульями. Все поднялись с мест: одни – чтоб размяться, модницы – повертеться перед зеркалом. Кто-то сейчас же сел за рояль. Бойкая Гульсум-ханум оказалась мастерицей налаживать хоровое пение. Она приятным голосом затянула народную «Арчу». Гости дружно подхватили. Затем спели русскую волжскую «Из-за острова на стрежень…». Неожиданно объявился дар у Юматши, – густым и раскатистым баритоном он исполнил несколько башкирских песен.

Гости постарше собрались в кабинете Абузара Гиреевича. Курильщики столпились в коридоре. Молодёжь танцевала без устали.

Хирург Чалдаев не курил, он не умел ни танцевать, ни петь. Опасаясь, как бы не вздумалось кому втянуть его в танцы или в пение, он удалился в кабинет к Абузару Гиреевичу. Здесь говорили о последних новостях в медицине, о журнальных статьях, операциях, редких болезнях, о врачебной этике. Кто-то вдруг вспомнил о Фазылджаие Янгуре, спросил, почему его нет сегодня. Человека, задавшего бестактный вопрос, вовремя потянули за рукав.

Тут и Чалдаев, вспомнив о чём-то, пошарил у себя во внутреннем кармане, достал конверт, сам открыл один из ящиков в столе Абузара Гиреевича, опустил туда конверт.

– После прочитаете, – ответил он на вопросительный взгляд профессора.

Общая беседа возобновилась, потекла своим чередом, А в других комнатах продолжалось свадебное веселье. Опять бурно заиграли на рояле. Грянула любимая песня невесты – «Акъяр»…