Не зря говорят: «Не вороши старое – пыли не оберёшься». Принялись Тагировы за ремонт квартиры – и увязли по уши: пришлось почти заново штукатурить стены и потолки, менять подоконники, исправлять паркет, даже заменять электропроводку. Старые книжные шкафы, стеллажи, сколоченные кое-как двадцать – тридцать лет тому назад, ещё стояли прислонённые к стене, но как стронули их с места – развалились. Нужно было доставать алебастр, мел, цемент, краски, клей, паркет и множество других необходимых в этом случае вещей. Вот это самое «доставать» являлось тягчайшим из зол. И всё же, когда возьмёшься, – дело идёт. Мансур с Юматшой бегали, как говорится, высунув языки. А в доме столпотворение: всё завалено книгами, папками. Мастера качают головой: ой-ой, сколько книг нужно прочесть, чтобы стать профессором!

Хорошо хоть мастера попались добросовестные, понимающие своё дело. Работали старательно, без лишней проволочки. Мансур и Юматша в свободное время помогали им.

Из всех мастеров Абузару Гиреевичу больше всех пришёлся по душе краснодеревщик коротышка Лотфулла. Он называл себя «потомственным мастеровым». Его деды промышляли в Рыбной слободе мелким ремонтом. Делали очень ходкие у татар вещи: перстни, браслеты, посеребрённые украшения для волос, серёжки, застёжки, кумганы. Позже они переменили ремесло, разъехались по разным краям: кто в Казань, кто в Уфу, кто в Елабугу. Дед Лотфуллы, по его словам, мастерил первоклассную мебель для богача Стахеева в Елабуге.

– Посмотрел бы ты, Абузар-абзы, г-м! – причмокивал губами Лотфулла. – Такая красота, что глаз не оторвёшь! Целый век стоят вещи; но кто видел, говорят, что и по сей день как новёхонькие. В те времена Стахеев был мукомольным царём в Поволжье и Прикамье. Теперь даже имя его забыто, а вещи, сотворенные из дерева мастерами-умельцами, живут. Отец, покойный, бывало, говорил: не царь – царь, а труд – царь. Не хвалюсь, Абузар-абзы, но мастерство дедов перешло и ко мне. Вот сделаю шкафы и поставлю – сами увидите. Вообще-то я частные заказы не принимаю. А что к вам пришёл – так на это есть особая причина. Покойную мою мать вы лет тридцать – сорок тому назад вылечили от тяжёлой болезни. Благодаря вам она до старости дожила. Бывало, покойная матушка всё твердила мне: «Хоть сделал бы на память шкаф Абузару-доктору». Ну, вот оно, видите, с большим запозданием, но делаю.

Лишь месяца через полтора стал намечаться конец ремонта. Когда подсохла краска на полу, вещи перенесли в зал, а мастера принялись за комнату Мансура, потом за прихожую, кухню, за комнату Фатихаттай. Здесь хлопот было меньше. Кухня и так называемый санузел были давно выложены кафелем, теперь пришлось только подправить кафель.

Напоследок мастер Лотфулла привёз книжные шкафы и стеллажи. Руки у него в самом деле оказались золотые. Все были очень довольны его работой. Особенно радовался Абузар Гиреевич. Он любовался шкафами, как ребёнок, осматривал их со всех сторон, улыбался, качал головой, гладил.

– Если вы довольны, мне больше ничего не надо, – скромно заявил Лотфулла. – Не ради прибытка делал, выполнял завещание покойной матери.

Низкорослый, повязанный перепачканным красками фартуком, с короткими седеющими волосами, прикрытыми плоской тюбетейкой, он отступил в сторону, сам радостно осмотрел свою работу и заключил:

– Ладно сделано. Пользуйтесь на доброе здоровье. – И, подойдя к шкафу, показал: – Вот здесь моё клеймо, Абузар Гиреевич, – изображение солнца. Гарантия, значит. Не на год, не на два, – навек!

На дворе стоял уже июнь. В комнатах с настежь распахнутыми окнами играл прохладный ветерок, выдувая последние запахи краски.

Часов в семь пришла Гульшагида. Она немного задержалась – сегодня у неё был приёмный день в заводской амбулатории. И она была поражена, увидев новые книжные шкафы и застеклённые стеллажи.

– Вот здесь есть клеймо мастера, – сказал ей Абузар Гиреевич с таким видом, словно доверял великую тайну. – Лотфуллу никто не обучал эстетике. А как красиво всё сделано! Это искусство… да, искусство! – не переставал восторгаться профессор. – Откуда пришло такое чувство прекрасного к Лотфулле, не получившему никакого образования? Из сердца народного! Оно живёт там испокон веков.

У Гульшагиды – своя радость:

– Сегодня, Абузар Гиреевич, наконец-то мы наладили «пламенный фотометр». Зайдите, посмотрите, пожалуйста.

– Кто помог установить, Шайхук?..

Когда они получили аппарат, случились неожиданные трудности с монтажом. Сперва пожарники, затем контролёры горгаза придрались. Вдруг выяснилось: невозможно найти инженера, чтобы руководить установкой и наладкой аппарата. Тогда-то Абузар Гиреевич и подсказал, что у него есть знакомый слесарь, мастер на все руки, настоящий самородок – Шайхук.

– Да, он помог! – ответила Гульшагнда. – Правда, и инженера всё же нашли. Но инженер сам признался – если бы не Шайхук, с трудом бы справился.

– Да, замечательная голова у Шайхука! – вторил профессор. – Кабы в своё время эти Шайхуки и Лотфуллы получили образование, они бы безусловно поразили мир. Это люди из племени тульского левши! Я, Гульшагида, на всю жизнь влюблён в такие вот народные таланты.

Теперь нужно было расставить в нужном порядке книги в шкафах и на стеллажах. Абузар Гиреевич несколько раз с огорчением упомянул:

– Будь у Мадины зрение в порядке, никто бы не сумел расставить лучше, чем она. Если книга не на месте и её нельзя найти при срочной надобности, считай – это пропавшая книга, – повторял профессор, не уставая объяснять Мансуру и Гульшагиде, в каком порядке следует разместить книги.

* * *

У нескончаемых дел, оказывается, тоже есть свой конец. Вот семья Тагировых снова собралась за столом в хорошо прибранном зале, ставшем как бы просторнее и светлее. Гульшагида ещё не переехала. Договорились, что она переберётся в субботу вечером. Днём, после работы, Гульшагида и Мансур пойдут в загс, а часов в шесть-семь начнётся вечер для близких родственников. Свадьбу в подлинном смысле сочли целесообразным отложить на следующее воскресенье, чтобы успеть подготовиться.

Накануне субботнего дня Гульшагида была задумчива и сосредоточенна. Вечером, провожая её домой, Мансур обратил внимание на её настроение, спросил, что случилось.

– А ты, Мансур, разве не волнуешься? – ответила Гульшагида вопросом на вопрос. – Я не знаю… Мне что-то боязно… Душа не на месте. Всё кажется, что-то непредвиденное может случиться.

– Нет, теперь уже ничего не случится! – заверял Мансур. – Не тревожься, Гульшагида, нет оснований.

В субботу рано утром прошумел дождь. Но когда Гульшагида пошла на работу, на небе не было уже ни облачка. Небесный купол сверкал яркой голубизной, словно поднялся ещё выше, воздух был чистый, свежий – не надышишься. Тротуары, чуть дымясь, подсыхали. Всюду шумела зелень, за заборами клонились яблони и вишни в сплошном белом цвету. Теперь на этой улице почти не осталось деревянных старых домишек. На их месте выросли новые каменные здания. Улицы покрыты асфальтом, по краям – молодые деревца. Их кудрявая зелёная листва придаёт улице неповторимую прелесть.

Гульшагида ещё издали увидела Муртазу-бабая, сидевшего у ворот своего ветхого жилища.

– Здравствуй, дедушка, – приветливо поклонилась Гульшагида. – Из всех прежних построек на этой улице остался чуть ли не единственный твой дом.

– Скоро и мой снесут, – ответил старик без всякого огорчения. – Выходит, и я ещё успею испробовать жизнь с ванной и газом.

– А твой палисадник с цветниками? – спросила Гульшагида. Прошлогодние её хлопоты в горсовете помогли – у старика не стали разорять палисадник перед домом.

– Э, доченька, на новом-то месте я настоящий цветник разобью. Теперь возле больших домов оставляют специальные участки для зелени и цветов.

Гульшагида напомнила деду, чтобы к будущему воскресенью он приготовил ей побольше цветов.

– Не забыл, доченька, не забыл! Замечательные цветы готовлю для твоей свадьбы!

Перед больничным садом Гульшагида опять остановилась. Зелень такая пышная, густая, что за ней не видно здания больницы. Нежная, яркая зелень! Недельки через две листья потемнеют и в них уже не будет такой прелести. Надо хорошенько, досыта насмотреться на эту красоту.

Едва Гульшагида вошла в больницу, её позвали к телефону. Это был Мансур. Он пожелал доброго утра, спросил, как настроение.

– Не беспокойся, вчерашние тревоги рассеялись! – ответила Гульшагида.

В народе говорят: «Двойное счастье редко приходит». Но сегодня пришло. Через несколько часов Мансуру предстояло расписываться с Гульшагидой. А вот сейчас Мансур провожал из клиники выздоровевшего юношу – того самого, чьё сердце он держал в своей ладони, массировал его, возвращая к жизни. К больнице подъехал автобус. В нём было более двадцати юношей и девушек – целая бригада. Теперь Мансур знал, что джигит работает на стройке завода большой химии бригадиром монтажников, что бригада у него передовая. Скоро парень снова займёт своё место в рядах строителей.

Среди девушек одна обращала внимание на себя. Она стояла впереди подружек, то расплетала, то заплетала перекинутую через плечо косу. Ясно, что волнуется больше всех. Может быть, это невеста джигита?

Мансур спустился вниз. Врачи, сёстры уже собрались в вестибюле. Мансур велел открыть настежь двери. Теперь слышно стало, как задорно играет гармошка. Вместе с товарищами и подругами вбежала в вестибюль девушка с длинной косой. На глазах у всех она обняла парня, расцеловала, приникла головой к его груди, словно говоря: «Никому я тебя не отдам».

Радостно поздоровавшись со всеми своими друзьями, джигит вернулся к группе работников больницы, крепко-крепко пожал Мансуру руку.

– Спасибо, Мансур Абузарович. Спасибо! Век не забуду! – тепло и растроганно говорил он. Затем поблагодарил Татьяну Степановну и других работников.

Девушка ни на шаг не отступала от него. В глазах у неё радость и ещё не изжитый страх. Вдруг она опомнилась, начала хватать из рук подружек цветы, раздавать их врачам и сёстрам.

Вот они с шумом и гамом, как это бывает у молодёжи, вышли на улицу, уселись под звуки гармошки в автобус. Машина тронулась, из открытых окон замахали руками, на миг показалось, потом исчезло счастливое лицо юноши. Вот и скрылась за углом машина. Оборвались звуки гармошки. Ребята уехали, чтобы творить в жизни большие дела, а врачи, сёстры и санитарки разошлись по своим палатам, снова принялись за обычные хлопоты.

Через пятнадцать – двадцать минут Мансур уже стоял у операционного стола. Сегодня операции лёгкие. Ещё не было и двенадцати, а он уже закончил свою работу. Стал собираться домой. Позвонил Гульшагиде. Трубку взяла Диляфруз, радостным голосом сообщила:

– Она уже ушла домой! Сейчас и я пойду.

– Смотрите, не опаздывайте, Диляфруз! – предупредил Мансур.

Он снял халат.

– Не задерживайтесь, Мансур Абузарович, собирайтесь поскорее, – торопили его товарищи, зная, какой нынче счастливый день у Мансура. Улыбаясь в ответ на поздравления сослуживцев, Мансур уже надел шляпу, перекинул плащ через руку, – сегодня ясно и тепло, а он утром взял плащ на случай дождя, вот теперь и таскайся с этим плащом.

Вдруг зазвенел телефон. Кто-то взял трубку:

– Мансур Абузарович, вас.

«Гульшагида…» – мелькнула радостная мысль у Мансура. Но в трубке послышался взволнованный голос Самуила Абрамовича:

– Мансур Абузарович, вы ещё не ушли?.. Пожалуйста, никуда не отлучайтесь. И пусть все будут на местах. На железнодорожной станции большая авария. Через несколько минут к нам начнут привозить пострадавших… К нам выехал министр… Все на свои места! Подготовить операционный блок!

Мансур так и застыл с трубкой в руке. В трубке слышался сигнал отбоя – ту-ту, а Мансур всё ещё стоял на месте. Авария на железной дороге – это как на войне. Никто заранее не знает, какие будут операции, сколько их предстоит сделать, сколько потребуется времени.

Наконец Мансур опомнился:

– Товарищи, на железной дороге авария!.. Немедленно приготовьте операционный блок и всё необходимое!

Он быстро набрал номер больницы Гульшагиды, спросил Диляфруз. Ему ответили – она только что ушла. Позвонил домой – никто не подошёл к телефону. А в клинике уже началась суета: машины с красным крестом одна за другой въезжали в ворота.

Надев халат, Мансур побежал в операционную.

– Я сам позвоню домой к вам, извинюсь перед Гульшагидой Бадриевной! – сказал попавшийся навстречу Самуил Абрамович. – Не теряйте ни минуты!..

Мансур вырвал листок из блокнота, набросал несколько слов.

– Вот домашний адрес Гульшагиды и коротенькая записка ей. Очень прошу, пошлите с кем-нибудь!

Самуил Абрамович сунул записку в карман и убежал вниз, в приёмную.

Катастрофа была серьёзной, пострадавших много. Мансур, как и другие хирурги, работал, не поднимая головы. Одного пострадавшего уносили со стола и тут же клали второго, третьего. У многих тяжкие повреждения.

Когда Мансур вышел из операционной, уже стемнело. Опять встретил Самуила Абрамовича, спросил:

– Отослали мою записку?

Самуил Абрамович растерянно сунул руку в карман халата и… вынул записку. Мансур побледнел.

– Что же вы… – только смог выговорить он.

– Извините… Замотался… Ведь такое столпотворение было… – оправдывался Самуил Абрамович.

Мансур сбросил халат, побежал вниз. И остановился посредине лестницы. Гульшагида и Диляфруз стояли внизу.

– Прости… простите… – бормотал Мансур, подходя к ним.

– Ничего, я всё знаю… Ты не беспокойся… Ведь завтра весь день наш, – измученным голосом сказала Гульшагида и провела рукой по его волосам. – Ты очень устал? Пойдём, дома тоже знают.