– Женишься ты когда-нибудь или нет, непутёвая твоя голова? – ворчала Фатихаттай, когда Мансур вернулся с работы. – До каких пор я должна открывать тебе дверь и собирать обед?

– Зря ты пилишь меня, Фатихаттай. Смотри, как войдёт невестка в дом да начнёт погонять тебя, – чтоб потом не обижаться на меня! – рассмеялся Мансур.

– Чего ржёшь! – сердито сказала Фатихаттай. – Я и перед царём голову не клонила, а твоей жены и подавно не испугаюсь! Мы как-никак с хорошими умеем обходиться по-хорошему. Не зря говорится: с друзьями – по-дружески, с врагами – по-вражески! Вот как! Сами свободу добывали – и не позволим командовать собой.

Последняя фраза имела свою историю. В пятом году Фатихаттай вместе с другими любопытными смотрела демонстрацию на Воскресенской. Вдруг выскочили конные казаки, принялись хлестать людей нагайками. Досталось и Фатихаттай, – в таких случаях казаки хлестали без разбора. Как развёртывались события потом – знают историки, а сама Фатихаттай рассказывала так: дескать, она разозлилась, схватила булыжник и запустила в казака. Глядя на неё, и другие принялись бросать камни. «Так и научились делать революцию!» – заканчивала Фатихаттай.

– Дау-ати дома? – спросил Мансур.

– Где же ему быть, как не дома. Он не то что ты, старый холостяк.

– Тогда пошли! – Мансур взял старушку под руку. – У меня есть разговор ко всем троим.

– Есть разговор – так иди говори с отцом и с матерью. А я-то при чём…

– Нет уж! – не отпускал её Мансур. – Ты меня больше всех пилила. И теперь, когда настало время, нечего в тень прятаться. Пойдём, Фатихаттай, пойдём!

Мадина-ханум и Абузар Гиреевич на диване вели послеобеденный тихий разговор о житейских делах. Мансур усадил рядом с ними и Фатихаттай. Потом заявил, что ему необходимо посоветоваться. Все ждали, что скажет он. А Мансур, далеко не юноша, великовозрастный Мансур, краснел, вытирал платком пот со лба. Наконец известил, что надумал жениться.

Старики молча переглянулись. Фатихаттай сурово спросила:

– На ком?

– Не знаете, что ли…

– А почём нам знать… В Казани девушек много…

– С Гульшагидой договорились.

Только после этого старики словно ожили, а у Фатихаттай рот расползся до ушей.

– Бывает, и глупые уста произносят умные слова, – заключила она.

– А ребёнок… Вы говорили о ребёнке? – волнуясь, спросила Мадина-ханум. – Что она сказала о Гульчечек?

– О ребёнке? – с недоумением переспросил Мансур. – Гульшагида ведь знает, десятки раз видела ребёнка.

– Знать – это одно, – наставительно говорила Мадина-ханум, – а растить – другое. Надо бы вам заранее договориться об этом. Вон, на взгляд Ильхамии, следовало бы отослать Гульчечек в деревню, к бабушке.

Фатихаттай сердито махнула рукой:

– Нашла с кем сравнивать!

– Гульшагида умница, не обидит ребёнка, – вставил своё слово Абузар Гиреевич.

– Нет, родной, – стояла на своём Мадина-ханум, – в этом вопросе мужчины не всё понимают. Помнишь, какой умницей представлялась Равиля, дочь Хайруша. А что было потом, когда она вышла замуж за человека с детьми? До суда ведь дошло дело… Нет, Мансур, пока не договоришься с ней твёрдо о ребёнке, я не могу дать своего согласия. Если б мы с Абузаром помоложе были, другое дело. А то я и сейчас уже полуслепая, и отец состарился, и ещё – Фатихаттай… А за ребёнком требуется уход.

Все призадумались. Мадина-ханум, конечно, рассуждала правильно. В эту семью, уже давно отвыкшую от детского шума и резвости, в семью спокойную, где установился было размеренный образ жизни, Гульчечек не просто внесла оживление, она многое нарушила здесь, по сути дела подчинила себе взрослых людей. Вся семья не только примирилась с этой ломкой быта, но уже и не представляла себе, как можно жить без Гульчечек. В случае неизбежности они могли согласиться, чтоб Мансур с женой переехали на другую квартиру, а Гульчечек осталась бы здесь.

– Ладно, Мансур, друг мой, – заключил Абузар Гиреевич, нарушив неловкое молчание. – Спасибо, что советуешься с нами, спрашиваешь согласия. За уважение, говорю, спасибо. Мы, конечно, ничего не имеем против Гудьшагиды. Она умница, вполне достойна быть принятой в нашу семью. Но о ребёнке вы должны договориться заранее.

Абузар Гиреевич поднялся с места и направился было в свой кабинет, но Фатихаттай, всплеснув руками, вдруг остановила его.

– Ба-а! – воскликнула она. – Вы что, хотите на этом закрыть собрание? Смотрю я на вас и диву даюсь – вы что, не от мира сего? Не кукольная же свадьба предстоит. К ней готовиться надо! Не стыдно вам будет принимать невестку в эту почерневшую, как курная баня, квартиру? Там штукатурка отвалилась, здесь ткнёшь – и дыра в стене, паркетины, только ступишь, выскакивают из-под ног, словно жабы, – напугаться можно. В углах груды книг навалены. Хорошо, что Юзмухаммед – да будет ему уготовано место в раю – починил крышу и батареи. А то в стужу все перемёрзли бы, как воробьи.

Мансур огляделся, словно впервые вошёл в эти комнаты. Конечно, не курная баня, как выразилась Фатихаттай, но всё же – и потолок, и стены изрядно потемнели. Однако если начать ремонт, так раньше чем через полгода с ним не управишься – это уж бесспорно. А потом – куда пристроить на время ремонта столько книг?..

– Ой, аники-воины! – опять воскликнула Фатихаттай, увидев, как растерялись мужчины. – Да я бы и замуж не пошла, если жених не в силах отремонтировать к свадьбе квартиру, будь он хоть трижды доктор. Жених должен быть, как огонь! А не огонь – так пусть пропадёт пропадом. Настоящему мужчине не то что квартиру отремонтировать, город построить нипочём!

Услышав это, мужчины переглянулись и не очень весело рассмеялись.

– В наше время город построить ничего не стоит, – сказал Абузар Гиреевич, – а квартиру отремонтировать – великая проблема.

– Помолчал бы, не злил меня! – фыркнула Фатихаттай. – Говорит так, словно своими руками каменные палаты возводил. Хорошо, что Гульшагида приехала да начала строить вам новое крыло. А то бы так и прожили всю жизнь с одним крылом.

– Что правда, то правда, – примирённо улыбнулся профессор. – Я сдаюсь, Мансур. А ты как намерен?

– Да, Фатихаттай поставила вопрос, что называется ребром, – проговорил Мансур, почёсывая в затылке.

– Ремонт – это дело мастеров, а вам и голову ломать незачем, – снова возвысила голос Фатихаттай. – Мастера всё сделают. А вы о другом подумайте. Кто будет варить, жарить, печь на свадьбе? Кто будет добывать и таскать продукты? Хотите меня в ишака превратить? Как бы не так!.. Посмотрите-ка хорошенько, – может, в больнице лежит какой-нибудь директор магазина. Вот вы его и возьмите за бока. В обычное время, мол, не стали бы просить, а по случаю свадьбы – не грех. Ради свадьбы и цари не брезгали просить помощи… Ещё раз говорю – на меня не надейтесь! В мои годы не стану я день-деньской с сумками в обеих руках натаптывать туда-сюда дорожку на базар. Сказано – отрезано! – и для пущей убедительности Фатихаттай стукнула ребром ладони по столу.

– Значит, ультиматум, Фатихаттай? – усмехнулся Абузар Гиреевич. – Ну что ж, придётся подумать.

В тот же вечер Мансур прибежал к Юматше и поделился поставленными Фатихаттай «проблемами». Он говорил со смешком, но за этим смехом чувствовалась растерянность.

– По-моему, Фатихаттай напомнила о ремонте очень правильно и своевременно! – оживился Юматша. – Диляфруз, иди-ка сюда, на совещание! – позвал он отлучившуюся на кухню жену.

– Сейчас, сейчас! Боюсь, биляши подгорят.

– Брось ты эти биляши, здесь можно сказать, судьба человеческая горит! – рассмеялся Юматша.

Но вот Диляфруз поставила перед ними тарелку с биляшами. Соблазнительно, ничего не скажешь, но всё же – дело прежде всего.

– Знаешь, милая, – кивнул Юматша на приятеля, – у него так всё осложняется, что хоть от свадьбы отказывайся.

– Что случилось? – встревожилась Диляфруз, приняв шутку мужа всерьёз.

– Случилось очень многое… Квартиру к свадьбе нужно обязательно отремонтировать. А потом – забота о продуктах… Скажи-ка, я что-то не помню, когда мы женились, перед нами возникали такие проблемы? По-моему, всё обошлось без проблем.

– Не хвались уж! – сказала Диляфруз. – Вспомни, как Мансур-абы спасал тебе жизнь, и помоги ему в трудные дни.

– Видал! – Юматша подмигнул Мансуру. – Вот как нынче командуют нашим братом… – А на самом деле он был очень доволен рассудительностью своей жены. – Ладно, друг, не печалься по-пустому. Уладим. Когда намечается свадьба? Так, так! Всё успеем сделать. Эх, чего-то в горле першит, брат! А тут ещё – биляши. Да ведь у Диляфруз лишней рюмки никогда не допросишься. Хоть умри – не даст. Вот выставила ради тебя бутылочку красного – и тем будь доволен.

– Помолчал бы, – упрекнула Диляфруз. – Кажется, ничего не жалко для тебя.

– Если связаться с этим ремонтом, так свадьбу до будущего года не сыграешь, – расстроенно говорил Мансур.

– О, до будущего года Гульшагида-апа пожелтеет от тоски, – вставила Диляфруз, разливая чай. – Разговоры разговорами, а про биляши не забывайте. Кушайте, Мансур-абы, пока горяченькие.

– Спасибо, Диляфруз. Когда это ты научилась так хорошо готовить?

Юматша опять пошутил:

– Пока свадьбы ждала, вот и училась. Да что-то не пожелтела от долгого ожидания.

– Ой, не серди меня, Юматша!

Мансур радовался, глядя на них. И, вспомнив невольно свой разговор с Диляфруз на берегу Кабана, подумал: нет, не смог бы он жить с ней так сердечно и просто. Между Юматшой и Диляфруз есть какая-то душевная гармония.

С кухни доносились звонкие голоса ребят.

– Это мои племянники-сиротки явились, – объяснила Диляфруз.

Юматша принялся нахваливать ребят:

– Золотые парни! Старший – прямо инженер. Со всеми новостями техники знаком. Младший говорит, что полетит дальше, чем летал Юрий Гагарин.

– Где они живут? У отца? – полюбопытствовал Мансур.

– Нет, в интернате ремесленного училища, – ответила Диляфруз. – Оно и лучше: и воспитание получают, и ремесло, и одеты-обуты. А у мачехи, кроме колотушек, ничего бы не видели. Они каждое воскресенье приходят к нам. А вот родной отец и не навестил ни разу.

Мансур молча помешивал чай. Всё так же глядя в стакан, поделился ещё одним своим затруднением:

– И у нас – история с ребёнком… – Он рассказал, какого мнения держатся его родители.

– Мансур-абы! – нетерпеливо вмешалась Диляфруз. – Почему вы, мужчины, всегда такие… Ну, объяснитесь с Гульшагидой-апа – и всё будет просто. Я уверена, что Гульшагида сама что-нибудь говорила вам о Гульчечек. Не может быть, чтобы не говорила. Вспомните-ка…

Мансур помолчал, копаясь в памяти. Вдруг оживился:

– А ведь действительно говорила! И не раз… Умница ты, Диляфруз. Вот на днях сказала: «Приласкай Гульчечек».

Теперь Мансуру уже не сиделось в гостях. Поблагодарив хозяев за угощение, вышел на улицу.

Было уже поздно. И всё же он неожиданно повстречал Гульшагиду. Вышла ли она нарочно, надеясь встретить Мансура, или это была случайность, – так и осталось неясным. Да и некогда было выяснять. Гульшагида сразу заметила озабоченность Мансура, спросила о причине. Он довольно путанно рассказал суть дела.

– Ах, Мансур, Мансур, какой ты недогадливый и как обижаешь меня! – воскликнула Гульшагида. – Ну разве могу я плохо относиться к Гульчечек!

На улице показалось такси с зелёным огоньком. Мансур поднял руку, остановил машину.

– Садитесь, Гульшагида, поехали!

– Куда?

– К моим старикам – куда ещё! Скажем им обо всём, чтоб не беспокоились.

– Да ведь уже поздно… Я вышла случайно… подышать воздухом… даже не оделась как следует, – неуверенно возражала Гульшагида.

– Говорить о свадьбе – никогда не поздно… И нам не наряды твои нужны, а ты сама. Ну, садись, пожалуйста!

В открытое окно машины веял тёплый, чуть влажный ветерок. Уже настоящая весна, воздух дымится. После таких тёплых ночей жди шумного ледохода на Волге.