Гульшагида, Алексей Лукич и Абузар Гиреевич только что вышли из здания городского комитета партии и, остановившись на широких ступенях портала, засмотрелись на площадь Свободы. Был серый, туманный, с тёплым ветерком день, какие бывают перед ледоходом на Волге. Нет ни дождя, ни мокрого снегопада, а тротуары и мостовая покрыты влагой. Прямо перед глазами – сквер, в центре – памятник Ленину, дальше – величественное здание Оперного театра имени Мусы Джалиля, левее – Дом офицеров. Всё как бы реет в сером, лёгком тумане, и от этого очертания зданий кажутся расплывчатыми, непомерно громоздкими. Но вот небо стало проясняться.
– А всё же красива площадь Свободы! – говорил профессор. – Я давненько не бывал здесь. И вообще – молодеет Казань! Не правда ли, Алексей Лукич?
– Да, да, – рассеянно согласился Алексей Лукич. – Признаться, мне ещё не до красот. Я не могу прийти в себя. Знаете, я шёл сюда, ожидая взбучки, а то и очередного выговора. А нам пообещали пристройку нового крыла… Что-то не совсем понятное произошло в этом мире…
– Не думайте, что крыло уже пристроено, Алексей Лукич, – пошутила Гульшагида. – Это ещё только начало, выполнена самая лёгкая часть задачи. Я сужу по небольшому опыту строительства у нас в Акъяре… Прошу вас, Абузар Гиреевич, и вас, Алексей Лукич, давайте продумаем проект до мелочей. Используем все возможности, чтобы сделать нашу больницу самой современной. Позже, когда начнутся строительные работы, менять что-либо будет трудно, а то и невозможно. И надо быстрее разработать проект. Если будем дремать, решение горкома может остаться только решением.
– Вы, Гульшагида Бадриевна, очень уж спешите и передохнуть не даёте, – усмехнулся Алексей Лукич. – Всё же не забывайте, – мы с Абузаром Гиреевичем не так молоды, если побежим во всю прыть, так можем ноги протянуть…
Они спустились со ступенек, пошли вдоль бульвара.
– Тютеева-то, Тютеева-то видали? – всё ещё не мог успокоиться Алексей Лукич. – Как он ёрзал на месте! Ну и бесстыжим оказался. Быстренько почуял, откуда ветер дует. И если верить его речам, так получается, что вопрос о пристройке – это его инициатива. А как скоро нашлись у него средства на покупку «пламенного фотометра»! Хитёр, хитёр!
Алексею Лукичу хотелось сегодня говорить без умолку. Оно и понятно. Этот мнительный человек долго пребывал в тяжёлом напряжении – его постоянно мучили всякие беспокойства и сомнения. Он почти со всеми переругался: то сначала отрицал необходимость пристройки, то, поверив в неё, стал доказывать, что без пристройки крыла не обойтись. Но в душе не переставал сомневаться в правильности своего решения. И вот напряжение это спало. Всё обошлось как нельзя лучше, и на сердце стало легко.
Они вместе пересекли улицу. Здесь Алексей Лукич и Гульшагида сели в трамвай и поехали в больницу, а профессор решил пройтись до дома пешком. Прощаясь, он напомнил Гульшагиде:
– В воскресенье ждём вас. Приходите пораньше, надо потолковать и о вашей учёбе. А то, я вижу, Алексей Лукич собирается запрячь вас в администраторскую работу, да ещё, чего доброго, прорабом сделает.
Алексей Лукич промолчал. Но в больнице он всё же не утерпел и сказал Гульшагиде:
– Я понимаю Абузара Гиреевича… Он хочет поскорее усадить вас за научную работу. Дело доброе. Но вы, Гульшагида Бадриевна, не покидайте меня в эти трудные дни. Мне без вас не вытянуть стройку.
– Вместе начали – вместе закончим! – заверила Гульшагида, тронутая этой просьбой главврача.
Откровенность и искренность Алексея Лукича очень обрадовали Гульшагиду. Она ещё больше уверилась, что нужна людям, умеет приносить им пользу.
Воскресенье, о котором напоминал Абузар Гиреевич, подкралось незаметно. Перевернув листок календаря, Гульшагида задумалась: что сулит ей это воскресенье? Она давненько не видела Мансура. В тот неприятный вечер, когда она буквально сбежала от подвыпившей компании и резко, возможно, навсегда, поссорилась с Янгурой, она позвонила Мансуру. В несколько смягчённом виде рассказала, что произошло. По голосу Мансура поняла, что он обижен и не совсем верит ей.
Но и самой Гульшагиде было не легче. Женский характёр, как бы ни был он честен и прямолинеен, всё же остается женским характёром. Минуты безволия у женщин случаются чаще, чем у мужчин. Подобно тому как долбят камень капли воды, настойчивые домогательства Янгуры успели пошатнуть какие-то устои в душе Гульшагиды. Зачем, например, она пошла на эту глупую и пошлую вечеринку? Теперь Гульшагида очень жалела об этом. Но сожалением не зачеркнёшь того, что было. И сожаление о случившемся не успокаивает. Тяжелее всего – смятение в сердце. Порой она и о Мансуре думала нехорошо: «Наверное, все мужчины одинаковые эгоисты. И Мансур не исключение».
В восемнадцать-девятнадцать лет эти разрушительные мысли вряд ли пришли бы ей в голову. Девическая первая любовь не знает сомнений. А женщина?.. Женская любовь – это уже нечто другое… Сотни раз Гульшагида задавала себе один и тот же вопрос: «Не ошибаюсь ли я в собственном чувстве к Мансуру? Не следую ли только за тенью настоящей любви?» Иногда ей делалось страшно. Мансур – это ведь последняя её надежда на подлинное счастье. Потом – годы уйдут, будет поздно. Всё же правилен ли её выбор? Ведь у Мансура ещё и ребёнок. Сумеет ли она заменить ему мать?.. Очень мучительны были эти сомнения. К счастью, они уже были не так устойчивы. Наступал благодатный кризис – и Гульшагида опять верила в самое лучшее.
День в воскресенье выдался ясный, тёплый. Скучно сидеть дома, тянет в поле, на речку; хочется громко запеть… а то вдруг нахлынет грусть. Почему так странно меняется настроение? Ничего не понять… В народе говорят: «Крылатый муравей недолговечен». Может, и Гульшагиде суждено лишь прозябать на земле и напрасно рвётся она куда-то ввысь, подхватит её штормом, захлестнёт ливнем – и конец…
Всё же во второй половине дня Гульшагида отправилась к Тагировым. Все были очень приветливы, и Мансур тоже. Тревоги Гульшагиды словно остались за порогом гостеприимного дома. Она и не заметила, как прошло время. Пили чай, расхваливали приготовленные Фатихаттай замысловатые печенья. Долго сидели впятером, увлечённые застольной беседой. Потом профессор играл на рояле, Гульшагиду попросили спеть. А Гульчечек плясала. Смотрели передачи по телевизору…
Но вот Абузар Гиреевич поднялся с места, пригласил Гульшагиду и Мансура в свой кабинет. Он заговорил о диссертации Гульшагиды. Говорил так горячо и убеждённо, что Гульшагиде захотелось немедленно бросить всякую другую работу, приняться за диссертацию.
Профессор показал ей две толстые папки:
– Вот здесь интересные материалы для вас, Гульшагида. Думаю, что они пригодятся. Сам я уже не успею воспользоваться ими.
Гульшагида не знала, что и ответить.
Абузар Гиреевич отдаёт ей самое заветное. Чем заслужила она это доверие? И как отплатит за него? Она только сумела сказать:
– Спасибо, Абузар Гиреевич. Вы очень добры ко мне… Я постараюсь…
– Возможно, я добр к вам, Гульшагида. Но я больше всего люблю медицину. И ради этой науки, так необходимой человечеству, мне ничего не жаль. Я понимаю: никто не в силах переделать все дела на свете. То, чего не успел доделать я, сделает ваше поколение. И так бесконечно. Это – непреложный закон. Но каждый должен отдать людям всё, что у него есть. Нет смысла уносить это с собой в могилу.
А когда Гульшагида собралась уходить, Гульчечек вдруг прильнула к ней:
– Поживи у нас, тётя Гульшагида… мы с тобой будем ходить в садик.
Это было сказано с детской непосредственностью. Гульшагиду обрадовал порыв девочки. Она склонилась над Гульчечек, принялась целовать её в щёчки, в глаза.
Счастливое чувство не покидало Гульшагиду и на улице. Должно быть, это слишком бросалось в глаза.
– Что с тобой? – вдруг спросил Мансур.
– А что? – задорно переспросила Гульшагида.
– Как тебе сказать… – не сразу ответил Мансур. – Ну, очень уж радуешься, ликуешь в душе.
Гульшагида рассмеялась. И смех у неё был сегодня какой-то иной. Во всяком случае, раньше она очень редко смеялась на улице так непринуждённо и звонко.
– Да, радуюсь, ликую, торжествую! – говорила она в приподнятом тоне. – Ах, Мансур, ты ничего не знаешь!..
– Ты что, так сильно обрадовалась папкам, которые получила?
– Глупенький ты, Мансур!
Он взял её под руку. Они повернули на Булачную улицу, пошли вдоль набережной. Небесный купол – тёмно-синий до черноты – весь был усыпан звёздами. С тех пор как переехала в Казань, Гульшагида ещё не видела здесь такого удивительного звёздного вечера.
– Ну, значит, ты радуешься, что вам разрешили пристройку? – всё ещё пытался по-своему объяснить Мансур настроение Гульшагиды.
– Только-то! Ну-ка, посмотри мне в глаза, – смеясь, приказала Гульшагида. – Нет, ты и правда глупый, Мансур!
По-разному можно сказать это слово «глупый». На этот раз в устах Гульшагиды оно прозвучало: «Я ведь очень-очень люблю тебя». И он ласково взглянул на неё.
– А ты слышала, как на днях одна студентка исполняла по радио твою любимую песню «Акъяр»? – вдруг спросил он, словно желая сказать ей что-то очень заветное. – Вот, слушай…
Он принялся напевать…
Что случилось с Мансуром? Он ведь никогда не рисковал петь при ней, не полагаясь ни на свой голос, ни на слух. Должно быть, сегодняшний вечер и для него какой-то особенный. И Гульшагида принялась без слов подпевать ему.
Над озером Кабан показался серп месяца. Весна чувствовалась во всём. Вода уже заливала поверхность льда. Слышно было, как она журчит и булькает.
– Мансур!.. – вдруг начала Гульшагида. – Я должна до конца объяснить тебе этот неприятный случай… – Странно – Гульшагида вроде и не собиралась объясняться подробно с Мансуром по поводу той вечеринки, и вдруг как-то само собой вырвалось. – Помнишь, я кое-что рассказывала тебе по телефону…
– Да, помню, – подтвердил Мансур. – И, пожалуйста, не вдавайся в подробности. Я всё понял… Я верю тебе! – добавил он.
– А мне показалось тогда, что ты в чём-то сомневаешься… во мне сомневаешься, – уточнила она, сделав усилие над собой. – Между нами, Мансур, не должно быть никаких неясностей, недоговорённостей. Скажи мне всю правду – какое у тебя было тогда настроение?
Мансур, не задумываясь, ответил:
– Скажу. Я действительно немного обиделся тогда. Но это длилось какую-то минуту. Если говорить точно, это даже не обида была, а досада, что не могу тотчас же увидеть тебя. Вот как это было.
Гульшагида ни о чём больше не спрашивала, шла молча.
Зато разговорился Мансур. Когда они миновали освещённую яркими огнями набережную озера Кабан и направились по безлюдной улице к дому Гульшагиды, Мансур сказал:
– Ты должна понять, Гульшагида, я не могу больше жить без тебя!.. – Мансур приостановился, коротко взглянул на Гульшагиду и с внезапной смелостью поцеловал её. – А теперь, – тяжело переводя дыхание, проговорил он, – можешь меня… если хочешь, по щеке ударить! – Он стоял опустив голову, словно и в самом деле ожидая удара.
Гульшагида медленно сняла перчатку, осторожно погладила Мансура по шершавой, небритой щеке.
– Глупый!..
– Ты уж третий раз назвала меня глупым, – значит, я действительно не в себе!
Мансур взял её руки, начал жарко целовать их. Гульшагида не отнимала рук. Глаза у неё светились счастьем. Порой она настороженно оглядывалась. Вон с той стороны улицы смотрят на них два парня-ротозея, а с ними – длинная, как жердь, девица. Наконец им наскучило любопытничать, и они пошли своей дорогой. Теперь Гульшагида с прорвавшейся страстью обняла Мансура, поцеловала его в губы долгим поцелуем.
– Это – уговор? – шёпотом спросил Мансур, когда губы их разъединились.
– Уговор, – тихо подтвердила Гульшагида. – Придёшь к себе – приласкай Гульчечек…
Когда Гульшагида вернулась, в доме уже все спали. Она ещё ни разу не возвращалась так поздно. Ей было неловко перед хозяевами и в то же время хотелось чувствовать себя гордой, независимой.
Сняв пальто, она на цыпочках подошла к окну и выглянула из-за цветов на улицу. Там было пустынно, никого не видно. В другие вечера, когда Мансур провожал Гульшагиду, он обычно после прощания ещё стоял некоторое время под окнами. Сегодня она взяла с него слово, чтобы он сразу же пошёл домой. Послушался ведь! А всё же лучше бы он нынче был непослушным, – Гульшагиде так хотелось ещё раз взглянуть на него, хотя бы через окошко. Нет, ушёл…
Она села к столу, начала просматривать папки Абузара Гиреевича. Какой богатый и ценный материал! Столько надо было потратить времени, чтобы всё это собрать и систематизировать! В душе её поднялась волна благодарности к профессору – эту благодарность она не сумеет высказать словами.
Долго она сидела за столом, молча переживая свою радость. Она готова была просидеть до самого утра. Но, оказывается, прилив огромной радости иногда валит человека с ног точно так же, как и непомерная усталость. Радости столько, что не вмещает грудь. Ведь они условились!.. Условились!..
Гульшагида присела на край кровати, закинула руки за голову и смежила глаза. Потом, словно очнувшись, стала распускать косы. Надо бы вымыть волосы. Но вставать не хотелось. Так она и сидела с распущенными волосами. Щёки горели. Она сжала их обеими ладонями и уткнулась лицом в подушку.