Янгура вскоре узнал, что Саматов попал в беду, – его хотят привлечь к суду чести, суд оттягивается только потому, что Салах прикидывается больным. Салах сам рассказал ему обо всём и умолял спасти его. «Ведь если вы захотите, сможете», – упрашивал он.

Да, если бы Янгура пожелал, он смог бы кое-что сделать. Но Салах теперь и гроша не стоит, – он просто не нужен Янгуре, как выжатый лимон. Когда возникала надобность, Янгура умело использовал эту, как он называл Салаха про себя, грязную тварь, для которой не существовало ни веры, ни принципа. Принципами Фазылджан Янгура и сам-то не очень дорожил. Но всё же понимал силу общественного воздействия и потому был осторожен. Теперь, узнав, что Саматов безнадёжно скомпрометировал себя и как врач, и об этом уже идут разговоры в клинике, – решил окончательно порвать с ним.

Когда Салах явился к нему на квартиру с униженной просьбой о защите, он выгнал его, как паршивую собаку, и сказал, чтобы ноги его больше не было в доме Янгуры. Саматов ушёл, опустив голову, не проронив ни слова.

Но душевное равновесие Янгуры тоже было нарушено, одолевали всякие неприятные сомнения. За последнее время Фазылджан вообще стал ощущать в душе беспричинный страх. Говорят, перед землетрясением, когда до человека ещё ничего не доходит, дикие звери, да и некоторые домашние животные, уже чуют, что где-то в подземной глубине творится неладное, и, охваченные чёрным страхом, разбегаются куда глаза глядят. И Янгура, подобно животным, время от времени слышал доносящиеся откуда-то издалека зловещие для него голоса и, охваченный ужасом, начинал подумывать о том, куда бы спрятаться.

Он вспоминал слова, брошенные в лицо ему Гульшагидой, когда она, возмущённая, покидала вечеринку. У него начинали гореть щёки. Он уже не думал о том, чтобы любыми средствами завладеть Гульшагидой, – теперь он разочаровался в ней и даже не мог понять, почему в сердце у него могло родиться столь длительное и глубокое чувство к этой ограниченной моралистке и гордячке. Он признавал, что допустил огромную, непростительную глупость. Правда, он и раньше побаивался, что Гульшагида, возможно, не потерпит шутки, – как выяснилось теперь неумной шутки, – и всё же не ожидал, что она отреагирует так остро. Янгура привык отступать только в тех случаях, когда проискам его давали решительный отпор; того, кто проявлял слабость, он, не поморщившись, растаптывал. Гульшагида выступила против его «шутки» неожиданно энергично, и это озадачило Янгуру.

И всё же, когда Янгура рассуждал трезво, ему становилось очевидно: самая большая опасность угрожает ему не со стороны Гульшагиды, а со стороны таких людей, как Мансур, Юматша, Абузар Гиреевич, Гаделькарим.

Помнится, первым высказал сомнение в научном авторитете Янгуры именно хирург Гаделькарим Чалдаев. Но, пожалуй, Мансур ещё более опасен. С каждым днём он в клинике неотвратимо отодвигает Фазылджана на задний план. Он ничего не делает специально для этого. Его способности говорят сами за себя. С некоторых пор уже не Янгура, а Мансур Тагиров – ведущий хирург клиники. Печально и то, что многие сотрудники, раньше смотревшие в рот Янгуре: «Что скажет Фазылджан Джангирович?» – теперь в затруднительных случаях всё чаще обращаются не к Янгуре, а к молодому Тагирову. Не так давно он думал, что клиника не может существовать без него ни единого дня, даже ни одного часа. И вот – постепенно убеждается, что руководство уходит из его рук, заведённые им традиции отмирают, рождаются новые.

Да, Фазылджан Янгура близок к тому, чтобы из настоящего мастера хирургии превратиться в ординарного ремесленника, а в конечном счёте – в пустышку. Может разразиться катастрофа, если он сам не примет экстренных и решительных мер. Внешне его имя в определённых кругах всё ещё окружено ореолом славы и произносится с большим уважением. Но и червивое яблоко бывает с виду заманчиво красивым, а когда разрежут его, то выбрасывают.

Теперь он уже раскаивался, что в своё время, ослеплённый собственной амбицией, написал докладную о неудачной операции Мансура Тагирова и упомянул в этой бумажке о своём уходе из клиники. А самое глупое было в том, что он вручил докладную этому тупице Тютееву. Он понадеялся, что Тютеев нашумит: дескать, вот беда – уходит Янгура, следует оберегать его авторитет, а Мансура Тагирова нужно наказать. Но получилось наоборот. Фазылджан уронил своё достоинство не только перед министерством, но и перед областными организациями.

После долгих и тяжёлых раздумий Янгура решил: нужно несколько обуздать своё честолюбие, показать скромность. А прежде всего – изменить своё отношение к Мансуру. Он уже успел понять, что Мансур не карьерист, не мелочен, не мстителен, не умеет подкапываться под других, что он прямодушен и принципиален. Такого человека можно поддерживать без всякого риска для себя. И Янгура на первой же планёрке выступил с похвальной речью, превознося действительно смелую и удачную операцию Тагирова на сердце. Он сумел организовать специальную статью в печати. Раньше в подобных случаях имя профессора Янгуры фигурировало в начальном абзаце. На этот раз о Фазылджане Джангировиче говорилось в самом конце. В прежних статьях, написанных о хирургии, непременно напоминалось: «…в клинике, где руководителем является Фазылджан Янгура» или «…ученик нашего прославленного хирурга Фазылджана Янгуры…». На этот раз подобные фразы отсутствовали.

Мало того – как-то на работе Фазылджан Джангирович остановил Мансура, затеял с ним теоретический разговор и к слову заявил:

– Если б ученики не обгоняли своих учителей, наука никогда бы не двигалась вперёд. Это естественный закон развития, если угодно – диалектика развития. Руководитель, не видящий или не понимающий этого закона, либо слеп, либо невежествен. Не мы положили начало проблеме учеников и учителей, не нам её и замалчивать. Это – вечный закон: наступает момент, когда старики отходят в сторонку, а молодые выдвигаются на первый план. Последней своей операцией вы доказали, Мансур, что вернули себе право быть моим ассистентом…

– Спасибо, – сдержанно ответил Тагиров. – Но проблема учеников и учителей, в том виде, как вы её обрисовали, по-моему, всё же выдуманная проблема. Объективно здесь никто не побеждает и никто не оказывается побеждённым. Происходит только, действительно, непрерывное движение вперёд.

В клинике Янгура чувствовал себя гораздо спокойней, но дома, особенно к вечеру, в душу снова заползал страх. И Фазылджан, лишённый покоя, долго прохаживался по кабинету, то теряя на ковре свои шлёпанцы, то надевая их. Он отодвигал оконную штору, смотрел на улицу. В уличном электрическом свете были отчётливо видны крупные снежинки, порхающие, словно белые бабочки: начало весны ведалось капризное, порою перепадал мокрый снег. Неожиданно на память пришла почти бессмысленная припевка, услышанная в детстве от соседского мальчишки:

Эта частушка всю ночь не выходила у Янгуры из памяти. Он ложился в постель, а в ушах слышалось: «Не вовремя хлопьями снег летит…» Он снова вставал, подходил к окну. На улице всё ещё мело. Сон окончательно убежал, время словно остановило своё вечное течение. А тут ещё из другой комнаты послышался женский плач: наверное, свояченица переживает очередную сердечную неудачу. Это жуткое всхлипывание среди ночи окончательно взбесило Янгуру. Он вышел и постучал в соседнюю дверь.

– Перестань реветь, без тебя тошно!

«Хлопьями… хлопьями снег летит…» Вот идиотская назойливая частушка! Впрочем, когда-то она, должно быть, имела свой смысл. Снег не вовремя – никому не нужен. Неполноценной слыла и та женщина, у которой родилась дочь. Ведь на девочку не полагалось земельного надела, и вообще женщина, особенно у мусульман, считалась «недочеловеком». И вот профессор Янгура, словно дервиш, твердит среди ночи свои заклинания. Его и злость душит, и смех разбирает. Наконец он бессильно растянулся на кровати, крепко зажмурил глаза.

Должно быть, он незаметно для себя задремал. Перед ним крутилась вьюга, и, как шальная муха, гудела припевка о бабе. Вдруг он сам превратился в глупую, растрёпанную бабу. За ним погналась стая злых собак. Он бросился бежать, угодил в какое-то болото, стал тонуть в мутной жиже. Прямо перед лицом квакали пучеглазые, большеротые, зелёные лягушки…

Янгура проснулся весь в поту. Встал, выпил воды. Подошёл к окну, вздохнул: «А снег всё идёт». Прислушался, что происходит в соседней комнате. Свояченица угомонилась, наверно заснула.

Какая длинная ночь! Нет ей ни конца ни края. И не уснуть. Намаявшись, Янгура зажёг ночник над изголовьем, взял в руки книгу. Но в голову ничего не лезло. Он полежал в каком-то забытьи, и вот – открыл глаза… На пороге стоит Саматов в рваной рубашке, босоногий. В руке – нож. Янгура испуганно вскрикнул, прижался к стене. Призрак исчез. Но появился другой – женщина в белом саване.

«Я Салимова, вы обо мне забыли?» – спросила она и тоже исчезла.

– Чёрт знает, какая ерунда лезет в голову, – опять проснулся Янгура и опять вытер ладонью холодный пот.

Относительно Салимовой он никаких поручений Саматову не давал, но тот, как собака, умел угадывать и самые тайные, смутные его помыслы. В душе Янгуры в то время творилось всякое. Он не мог скрыть не только от себя, но и от наблюдательных людей, как ущемлено было его самолюбие, когда больная предпочла оперироваться у Мансура Тагирова. А от него, от профессора Янгуры, ушла с операционного стола… Теперь Саматов, чтобы облегчить свою участь, а то и просто со зла, может, не моргнув глазом, заявить, что Янгура подбивал его внушить Салимовой недоверие к хирургу Тагирову. И Салаху поверят, ибо его заявление слишком походило бы на правду…

В клинику Янгура отправился с больной головой только около двенадцати дня. В народе не зря говорят: «Весенний снег сам себя съедает». Не осталось и следа ночной метели, снег весь растаял. На улице сыро, грязно.

В свой кабинет Янгура направился, как всегда, уверенными шагами. Будто и не было ночного бреда. И лицо у него по-прежнему надменное и холодное. Беспокойны только маленькие глазки. Но они ведь скрыты за стеклами очков.

В коридоре ему встретился Самуил Абрамович. Они поздоровались за руку. Янгура спросил, есть ли новости. Самуил Абрамович сказал, что в больницу поступил новый больной. Очень просит, чтобы его осмотрел сам Фазылджан Джангирович. Янгура сразу впал в сомнение: не подослан ли кем-нибудь? Поинтересовался, с каким диагнозом поступил больной. Услышав ответ Самуила Абрамовича, сказал: «Ничего, до завтра потерпит. Завтра осмотрю».

День прошёл спокойно, вроде бы ничто не нарушало душевного равновесия. Но к вечеру опять нахлынула тоска. А когда спустился вниз, увидел – старая санитарка, работающая в раздевалке, чистит щёткой его пальто.

– Машина, верно, обрызгала, Фазылджан Джангирович, всё пальто испачкано, – сочувственно сказала она.

Янгура выхватил у неё из рук пальто и, не поблагодарив, вышел. Дома принялся пить коньяк. Пил не закусывая. Когда вернулась откуда-то из гостей свояченица, он уже еле держался на ногах.

– Какой праздник? Чья свадьба, зятюшка? – насмешливо спросила Ильхамия, сняв пальто.

– Жизнь хороша – вот и праздник, милая свояченица!

Ильхамия захихикала.

– Не знала, не знала я, что и на липе родятся орешки, – и повела оголёнными плечами.

– А ты не очень-то хвастайся передо мной своими прелестями, – пробормотал Янгура, уставясь помутневшими глазами на Ильхамию.

И до этого, разумеется, случалось, что он заглядывался на неё. Молодая и соблазнительная, к тому же умеет смело кокетничать. Как созревшая ягодка, она возбуждала аппетит Янгуры. Но до поры до времени он умел сдерживаться. А теперь… что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

– Весна, милая свояченица, весна!.. Кровь играет, не ручаюсь, что может случиться! – уже весело проговорил он и захохотал.

– Тебе полагалось бы знать, джизни, что может случиться, – ответила Ильхамия, играя глазами.

– Да ведь говорят – грешно любить свояченицу.

– Умные-то люди, джизни, другое говорят: «Грех – что спелый орех, всегда приятно разгрызть…»

Утром, проснувшись в одной постели с Ильхамиёй, Янгура вытаращил глаза. Он с ужасом глядел на неё. Казалось, он хотел бы задушить её, изрезать на мелкие кусочки… Потом Янгура залился неуёмным, почти истерическим смехом. Ильхамия не спала. Приоткрыв глаза, она пыталась кокетливо улыбаться.