После того как Диляфруз вышла замуж за Юматшу, жизнь с каждым днём всё больше открывала перед ней свои радости. Сейчас в её голове не умещалось – как она могла жить одна-одинёшенька в этом огромном мире, как проводила дни без Юматши, не видя его, не разговаривая с ним, не пьянея от его ласк? Если бы сегодня Диляфруз лишили всего этого, разлучили с любимым, ей казалось, она не смогла бы и дня прожить на свете. Она теперь и работала старательней, чем прежде, и не переставала заочно учиться, заботилась о муже, о доме, и удивительно – у неё на всё хватало времени. Даже оставались часы на театр и кино. А ведь раньше она посещала кино урывками, случайно. О театре и говорить нечего.

Особенно хорошо пошло дело с учёбой. Юматша приносит ей все нужные книги. Да у него много и своих медицинских книг в домашней библиотеке. Он помогает Диляфруз готовиться к занятиям, иногда не поленится, прочтёт ей целую лекцию, – рассказывает так понятно, что даже самые сложные вещи становятся ясными. Но Юматша никогда не ставит себе в заслугу свою помощь молодой жене, не подчёркивает – вот, мол, какой я хороший. Нет, он только и знает, что хвалит Диляфруз.

– Умница ты моя! – говорит он, любуясь ею. – Скоро и меня обгонишь.

В такие минуты Диляфруз не может нарадоваться: кажется, её мечта смотрит к ней в окошко. Ей ведь с детства хотелось быть врачом, для того и в больницу поступила. Но, привыкнув трезво смотреть на жизнь, она хорошо понимала, что вряд ли удастся достигнуть своей мечты. Трудно было жить на свете одинокой. Зато теперь её жизнь бурлит, переливается через край, словно весенний поток. Дни и годы, прожитые в захолустном Поперечном переулке, кажутся ей теперь тяжким сном.

То ли потому, что счастье было слишком большим, то ли по другим причинам, иногда она сама побаивалась за своё благополучие, сомневалась в его устойчивости. Разве мало доходит до неё разговоров: «И что это Юматша женился на простой медсестре, не нашлось бы, что ли, девушки с дипломом?» Это ведь не такие слова, что в одно ухо влетят, а из другого вылетят. Люди, пожалуй, говорят правду, теперешняя её жизнь – это всего лишь сладкий сон…

По мере того как росло счастье Диляфруз, росло в её душе и сомнение. Она порой расстраивалась из-за пустяков, иногда ставила себя в смешное положение.

– Ты не волнуйся, если меня долго не будет, – сегодня у нас в клинике собрание, – ещё днём предупредил её по телефону Юматша.

По дороге домой Диляфруз зашла в магазин, накупила полную сумку всяких продуктов. Решила к приходу Юматши приготовить хороший ужин. Быстро переоделась, повязала вокруг тонкой талии фартук и принялась за дело. Убралась в комнате, вытерла пыль, вымыла полы и вовремя успела приготовить ужин. Двум рукам проворной молодухи хоть сто дел дай – всё мало. Она ещё и перед зеркалом повертелась, наводя красоту, – всё старалась для Юматши выглядеть интересней.

Заверещал звонок. «Вернулся!» Диляфруз помчалась в прихожую. Но, открыв дверь, отпрянула: перед ней стояла моложавая женщина, держа за руку мальчика лет пяти-шести.

– Здесь живёт Юматша Ахметшин? – спросила женщина. В её голосе и взгляде было что-то странное.

– Да, – тихо ответила Диляфруз, и у неё задрожали колени.

– Можно войти?

– Пожалуйста.

– Самого-то Юматши нет дома? – оглядываясь кругом, спросила женщина.

– Сейчас должен прийти.

– А вы кто будете ему? Сестра?

– Жена, – ответила Диляфруз, вся съёжившись под пристальным взглядом странной гостьи.

– О-о-о! – вдруг протяжно воскликнула женщина, потом начала всхлипывать, рыдать.

Диляфруз растерянно смотрела то на неё, то на ребёнка. Круглолицый, чёрненький мальчик, глаза внимательные, чёрные. Чего только не почудится в такую минуту! Да, в лице мальчика проступают черты Юматши. Вот и глаза – чернее переспелой черёмухи…

Диляфруз вышла на кухню, взяла стакан, чтобы налить воды, – стакан выпал у неё из рук, разлетелся вдребезги.

– Ах! – вскрикнула Диляфруз и, присев, машинально начала собирать осколки с пола. Снова бросила их на пол, опять начала собирать.

Она налила воды в другой стакан и вернулась к рыдающей женщине, – но это была уже не прежняя, улыбчивая, счастливая Диляфруз, а строгая медсестра. В это время, отперев дверь своим ключом, вошёл Юматша. При виде его женщина вскочила со стула.

– Это вы! – и бросилась ему на грудь, зарыдала ещё пуще.

Диляфруз, сама не зная зачем, ушла на кухню. Стакан дрожал у неё в руках, вода расплескалась на пол.

– Диля, воды! – послышался голос Юматши.

Диляфруз выплеснула оставшуюся воду в раковину, отчуждённо, через плечо, взглянула злыми глазами на дверь и не отозвалась.

– Диля, воды! – повторил Юматша.

Диляфруз не откликнулась. Тогда Юматша сам явился на кухню, нечаянно наступил на захрустевшие осколки и остановился. Затем взял у Диляфруз пустой стакан, налил воды, а другой рукой схватил её за локоть и повёл в комнату.

Женщина уже сидела на стуле. Стуча зубами о стакан, выпила поданную Юматшой воду. Немного успокоилась. И, глядя то на побледневшую Диляфруз, то на Юматшу, говорила, шмыгая носом.

– Пожалуйста, извините меня, я такая нервная. Зашла поблагодарить вас… Я ведь до сих пор не знала подробностей. Только сегодня мне сказали… Это вы спасли моего ребёнка и сами чуть не погибли…

После этих слов потрясённая Диляфруз начала приходить в себя. А Юматша погладил мальчика по голове и сказал ему, что опасно кататься на санках по городской улице.

Прошло довольно много времени, пока успокоили и проводили женщину. Наконец она ушла, рассыпаясь в бесконечных благодарностях.

Когда закрылась дверь за ней, Юматша, взяв Диляфруз за локти, посмотрел ей в глаза, спросил:

– Ты почему так испугалась?

У Диляфруз дрожали длинные ресницы вновь засиявших глаз. По своему обыкновению, она в ответ молча покивала головой. Бледность ещё не сошла с её лица, и не совсем унялась дрожь.

– Как же тут не испугаться… – наконец промолвила она.

– Всё это пустяки, – сказал Юматша. – А ведь можно, пожалуй, испугаться и по-настоящему… Сколько сейчас времени? Семь часов. Немного рановато. Попьём сперва чайку. Что-то в горле пересохло.

– Нет, теперь я уже не испугаюсь! – рассмеялась Диляфруз и стала накрывать на стол.

Юматше всегда нравилось смотреть на её хлопоты. В Диляфруз как-то очень естественно уживалось детское и взрослое. Юматша, конечно, не совсем понимал женскую психологию, но надеялся, что эти беспричинные страхи, сомнения друг в друге со временем пройдут, забудутся, как и многие другие причуды молодости. После оба они и сами будут плохо верить, что когда-то их мучили подозрения, недоверие и другие неприятные чувства. Они будут смеяться над собой, но сегодня ещё многое невольно ранит сердце.

Попили чай. Между тем начали бить часы.

– Раз, два, три… – считал Юматша, поглядывая на Диляфруз. – Восемь.

– Что это за шутки? – начиная тревожиться, спросила Диляфруз.

– Разве ты никуда не идёшь? – многозначительно спросил Юматша. – Ведь время ровно восемь.

– К портнихе нужно бы сходить…

– Тогда иди.

– Нет, нынче не пойду. Мне хочется побыть с тобой. Так напугала меня эта женщина.

Юматша, взглянув на неё, подошёл к книжному шкафу, вытянул из какой-то книги бумажку и прочёл её, делая ударение на каждом слове:

– «Милая Диляфруз, жду тебя сегодня в восемь часов вечера у кинотеатра «Чаткы». С.»

– Что это за глупую записку ты сочинил? – спросила Диляфруз, убирая со стола. – Зачем?

– Вот, читай сама. Она тебе адресована. Должно быть, ты забыла о назначенном свиданье…

Диляфруз взяла у него записку, глянула и запылала.

– Где ты её взял? – растерянно спросила она.

– Не всё ли равно… Впрочем… – Юматша показал книгу, – вот здесь.

И Диляфруз сразу всё вспомнила. Это было время, когда она дружила и встречалась с Салахом. Однажды, уходя с работы, он сунул эту записку Диляфруз. А она спрятала её в один из своих учебников. И вот теперь случайно Юматша натолкнулся на записку, не обозначенную ни числом, ни годом.

– Это давнишняя записка… Ещё в девичью пору, – еле слышно сказала Диляфруз.

– А кто писал?

– Салах…

– Ты можешь это доказать? – С. – ещё не значит Салах. Это может быть и Садри, и Степан, и Салим…

– Юматша! – оскорблённо воскликнула Диляфруз, встав перед мужем. – Что за допрос? Ты меня унижаешь! Я ни в чём не виновата! – и она зарыдала, закрыв ладонями лицо.

Игра перешла границы. Юматша уже раскаивался, что затеял шутливый допрос, принятый Диляфруз так болезненно. Он принялся успокаивать жену, вытирая ей слёзы платком.

– Диля, я уже тебе говорил… Я не страдаю глупой, необоснованной ревностью. Я сразу понял, что это старая записка, и решил подшутить над тобой. Ну, прости, пожалуйста. Неужели ты всерьёз поверила? Я был бы непроходимо глуп, если бы стал попрекать тебя записками, полученными ещё в девичьи годы. Ты ещё раз прости меня, но мне почему-то кажется… я сам не могу объяснить, почему… Кажется, что между этой запиской и той, которая осталась после твоей сестры Дильбар-ханум, есть какая-то связь. Ты вправе спросить: какая? Когда я натолкнулся случайно на эту записку, мне вдруг показалось, что твоя сестра могла в своей записке, в посмертной, упомянуть того же самого С. Скажи, Диля, есть ли у меня почва для таких подозрений? Скажи, Салах Саматов был знаком с твоей сестрой, Дильбар-ханум?

Диляфруз была поражена. Она и сама давно испытывала угрызения совести, что не была до конца искренна перед мужем, но не знала, как открыться в этом. А теперь ей тем более не хотелось бы впутывать в дело Саматова, который и без того сплетничает и клевещет. Но никуда не денешься, надо быть откровенной.

И Диляфруз призналась: да, она познакомила Саматова со своей сестрой, они вместе бывали у неё… Навещал ли Саматов Дильбар-ханум в больнице, перед тем как она согласилась оперироваться у Мансура, Диляфруз не может сказать точно, но вполне возможно, что навещал…

Юматша слушал эту исповедь, курил, смотрел в тёмное окно. Притихшая Диляфруз уже не плакала, сидела, сжавшись, в углу дивана. На лице – горе и страдание. Она боялась, что теперь Юматша за скрытность разлюбит её, и она на всю жизнь останется несчастной.

Но муж больше не попрекнул её ни одним словом, и разговора на эту тему больше не возобновлял, ни в этот вечер, ни после.

Проходили дни, Диляфруз начала успокаиваться после пережитой неприятности. Но вот сегодня Юматша, вернувшись с работы, рассказал жене новость, которая – уже по другому поводу – опять не на шутку взволновала Диляфруз.

Юматша случайно встретил на улице знакомого врача, работающего в железнодорожной больнице. Он рассказал, что в прошлое воскресенье был на домашней вечеринке у знакомых. Там встретил и Фазылджана Янгуру с… Гульшагидой.

– Должно быть, случайно очутились вместе, – перебила мужа Диляфруз: – Гульшагиду позвали, а она не знала, что Янгура тоже приглашён.

– Этого я не могу сказать, – продолжал Юматша. – Но слушай, что было дальше. Когда подвыпили, один из гостей, то ли под влиянием винных паров, то ли для того, чтобы испытать Гульшагиду, поднял тост «за счастье молодых», имея в виду Гульшагиду и Янгуру. Все встали. Гульшагида с негодованием потребовала от Янгуры объяснения. Тот отговорился: дескать, пусть шутка принесёт счастье. И разгневанная Гульшагида покинула вечеринку…

Диляфруз, не дав ему договорить, испуганно спросила:

– Ты и Мансуру-абы рассказал об этом?! – И, услышав утвердительный ответ, горько посетовала: – Ах, Юматша, зачем ты сделал глупость?! Ведь сам понимаешь, как тяжело, когда слышишь от людей такое. Ах, Юматша, Юматша, что ты натворил! Ты иногда нисколько не задумываешься над своими поступками!

И вправду, Юматша только сейчас понял свою ошибку. Но что поделаешь, слово – стрела, вылетит – не вернёшь. Он ведь рассказал с самыми добрыми намерениями – хотел осудить Янгуру, оправдать Гульшагиду, в то же время морально поддержать друга. Вот и накосил сена дугой!

– Я и в самом деле дурака свалял, – признался он. И после некоторого раздумья добавил: – А что, если я завтра пойду в больницу и объяснюсь с Гульшагидой?

– Не делай второй глупости, Юматша, – испугалась Диляфруз. – Это их тайна, она касается только двоих. В такое не посвящают и самых близких друзей. Сердечная рана очень болезненна. Ты даже не представляешь…

Юматша обнял жену…

– Умница ты моя, золотая!.. Ну, а если Мансур сам скажет Гульшагиде о том, что я ему наговорил?

– Не скажет! – без колебаний произнесла Диляфруз. – Я почему-то уверена, что не скажет… Мансур не захочет унижать Гульшагиду подозрениями.

* * *

В ближайший выходной день Юматша постучался в дверь квартиры Саматова.

– О-о, вот нежданный гость! – встретил его возгласом Саматов, но на лице у него было недоумение. – Проходите, пожалуйста, садитесь, – продолжал он, стараясь не выдать тревогу.

Юматша снял пальто, шапку, сел, держа между ног увесистую палку.

Жильё Саматова было в таком беспорядке, какой могут терпеть только люди, ведущие легкомысленный образ жизни: на столе – неубранные объедки, немытые тарелки, окурки; на полу – мусор; на стульях разбросана одежда хозяина. Сам Салах в майке и трусах.

– Милости просим! – говорил он, словно боясь молчания. Достал откуда-то из-за дивана начатую бутылку коньяку, изрезал на ломтики половинку лимона. – Пожалуйста! – Он первый поднял рюмку. – За ваше здоровье!

Юматша не заставил упрашивать себя, выпил. Но когда Салах начал наливать по второй, отодвинул свою рюмку.

– Я пришёл, Салах, для того, чтобы объясниться по-мужски, напрямик, – начал он, зажигая папироску. – Конечно, можно было явиться к вам на работу и объясниться официально. Но с глазу на глаз, по-моему, лучше.

Саматов опрокинул вторую рюмку.

– Пожалуйста, – буркнул он. – Теперь, как говорится, я в центре внимания. Обо мне болтает всякий, у кого язык зачешется.

– Только будем серьёзны, – предупредил Юматша. – Я говорю не потому, что язык чешется, а потому, что совесть требует. Скажите, вы были знакомы с покойной Дильбар Салимовой?

– О-о! Сразу допрос…

– Вы навещали её в больнице?

– Не помню.

– Пожалуйста, напрягите память. От этого многое зависит. Припомните: что вы говорили, какой совет давали?

– Вы что?! – закричал, вскочив, Салах. – Хотите мне отомстить за то, что жена ваша когда-то…

– Садитесь! – спокойно произнёс Юматша. – Не смейте упоминать имя моей жены. К золоту грязь не пристаёт. Меня привела к вам не месть, а вот эта бумажка. Читайте! – Он показал ему посмертную записку Дильбар-ханум. – Прочитали? Напомню: вы были у больной накануне, когда она вторично готовилась к операции. Вы – врач. Вы прекрасно знаете, что наносить больной психическую травму перед таким серьёзным испытанием, как операция, – преступление. Тем более – вскоре после того, как она однажды уже ушла с операционного стола… Погодите, выслушайте до конца. Как же вы, будучи врачом, человеком самой гуманной профессии, могли так жестоко травмировать больную? – Юматша глядел на него в упор, стиснув зубы, с горькой ненавистью.

Небритое лицо Салаха начало покрываться капельками пота. Он тяжело дышал и не мог проронить ни слова.

– Как же вы опустились так низко, гражданин врач?! Как позволила вам совесть опозорить свой диплом?!

Салах вдруг вскипел, забушевал:

– Сами зарезали больную и теперь хотите какими-то подложными бумажками очернить меня?! – истерически кричал он. – Нет, не удастся свалить свою вину на других!..

Юматша покачал головой.

– Я всё же думал, что вы мужчина. А вы – грязная тряпка!