Диляфруз пришла сегодня в больницу в своём самом лучшем платье. Правда, под белым халатом платья не видно, но сияющее лицо её говорило о том, что она счастлива, что чёрное горе осталось позади. Она сегодня не ходила, а летала, излучая вокруг сияние. Ещё бы! Поправился и выходит сегодня из клиники её Юматша. А ведь его готовы были записать в безнадёжные. В три часа Диляфруз должна ехать за ним. А минуты идут так медленно.

Диляфруз на минуту выглянула в окно. Как светло на улице! На голубом фоне неба отчётливо виднеются прошлогодние грачиные гнёзда на голых верхушках деревьев. Скоро и у Диляфруз будет своё гнездо. От этих мыслей – что может быть слаще их? – у неё вдруг бешено заколотилось сердце. Думы полетели к Юматше. Что он делает сейчас? Может, он тоже смотрит в окно и считает минуты до выхода? Скучает ли о Диляфруз? Вчера они долго сидели в комнате отдыха. Он продержал её возле себя целых два часа, все говорил: «Не уходи, ну посиди ещё несколько минут».

После обеда Диляфруз зашла к Гульшагиде и попросила разрешения уйти сегодня пораньше. Гульшагида внимательно посмотрела на неё. Это уже не прежняя наивная девушка. Те же глаза, те же губы, но на лице кое-где появились строгие черты. Такие отметки остаются на лицах людей, переживших суровые испытания.

– Выписывается? – спросила Гульшагида.

Диляфруз чуть прикрыла ресницы, словно боясь пролить радость из глаз, молча покивала головой: «Да, да, выходит!»

– Тогда иди, милая, торопись! – напутствовала её Гульшагида.

Диляфруз не надо было напоминать – бегом спустилась с лестницы, накинула пальто, мельком глянула в зеркало и выбежала в вестибюль. Здесь её требовательно остановил Салах. Он был встревожен, глаза так и бегали.

– Зайди-ка сюда, – сказал он, показывая на дверь приёмного покоя.

– Некогда, Салах-абы. Тороплюсь.

– Зайди, говорю, на минутку!

В приёмном покое никого не было. Диляфруз остановилась было на пороге. Но Салах велел ей сесть, и она почему-то опять послушалась. А он, засунув руки в карманы халата, остался стоять посреди комнаты. Вдруг во взгляде его вспыхнула неприкрытая злоба.

– Это ты написала на меня заявление в партбюро?

Теперь Диляфруз поняла, что он зазвал её не по доброму делу, но она не сразу приготовилась к резкому отпору.

– Я ничего не писала, – коротко сказала она.

– Не ври! Все вы продались этой святоше, все пресмыкаетесь перед ней. А ты особенно стараешься с тех пор, как тебя сделали старшей сестрой.

Салах думал, что злого окрика вполне достаточно, чтобы смять, уничтожить эту всегда мягкую, застенчивую девушку. Он жестоко ошибся. Это была уже не прежняя Диляфруз, которую он знал. Девушка вскинула голову, уничтожающе взглянула на Салаха.

– Только люди с грязной совестью могут думать обо мне так!

Салах попробовал усмехнуться. Он, собственно, считал Диляфруз безвредной и позвал её с другой целью. Грубость, по его расчетам, была нужна ему только для того, чтобы запугать девушку, подавить её волю, заставить плясать под его дудку. От главного врача Салах узнал, что Сафину уговорить невозможно, что она будет добиваться общественного обсуждения его неблаговидных поступков. Теперь Алексей Лукич, раньше соглашавшийся отпустить его «по собственному желанию», разговаривает с ним уклончиво и документы не отдаёт на руки. И Салах подумал: нельзя ли будет через Диляфруз повлиять на Гульшагиду? Порой ведь женщины, хоть и слабенькие, отлично справляются с тем, чего не могут добиться сильные мужчины. Если понадобится, можно ещё сильнее запугать Диляфруз. Салах отлично понимал, что в эти дни решается судьба Диляфруз. По его представлениям, она должна была согласиться на всё, только бы не разрушить своё счастье.

– Диля, – начал Салах просящим, жалобным голосом, – я знаю, ты справедливая, честная девушка и, надеюсь, не примешь всерьёз грубые мои слова, – сам не понимаю, как они вырвались у меня. Я теперь в таком положении, просто не знаю, что делать. Меня хотят здесь утопить…

– По-моему, тебя хотят вытащить из омута, – перебила Диляфруз.

– Это они отводят глаза, Диля. А сами валят на меня, чего не было. Конечно, лежачего бить легко… Но ты ведь не из таких. У тебя добрая душа, ты умеешь прощать людям ошибки… У меня вся надежда только на тебя, Диляфруз. Только ты можешь понять меня и спасти… Поверь, у меня к тебе были всегда самые чистые чувства. Тебе понравился другой… Ну что ж, насильно мил не будешь. Я прошу тебя во имя моих чистых чувств, ради бога, защити меня от этой змеи Сафиной! Ну, попроси её, чтобы она оставила меня в покое… Она послушается тебя. Все говорят – она любит тебя. Диляфруз, если захочешь, ты сможешь это сделать… А с Леной мы сами…

Вначале Диляфруз никак не могла понять, чего добивается Салах. А когда поняла, кровь бросилась ей в лицо. Но и тут она не дала волю своему гневу, сдержанно ответила:

– Я не знаю ваших дел. Пожалуйста, не впутывайте меня.

– И не к чему знать, Диляфруз. Всё это выдумка, ложь, клевета. Ты только уговори Сафину. Пусть она забудет обо мне. Из больницы я и сам уйду… Верь мне, Лена гуляла с другим. Я с ней и не встречался… Диляфруз, умоляю тебя… Вовек не забуду… Хочешь, встану перед тобой на колени…

Диляфруз вдруг повернулась к двери.

– Диляфруз, не будь каменной, не доводи меня до крайностей!

– Я тороплюсь, Салах-абы. Право, некогда мне.

– Значит, отказываешься помочь? – произнёс он уже с угрозой. – Ну, смотри, Диля! Не пришлось бы раскаиваться. Если дело сложится плохо для меня, и я ведь не стану молчать!

– Не грозите, Салах-абы, – тихо, но твёрдо проговорила Диляфруз. – Я теперь ничего не боюсь. Я не Лена. У меня есть защитник.

– Юматша, что ли? – с издёвкой рассмеялся Салах. – А он знает, что ты гуляла со мной?.. – Жестокие зелёные глаза его, как жало, вонзились в сердце Диляфруз. – Не знает – так может узнать. Я ведь могу всё рассказать ему…

– Бесстыжий! – вне себя закричала Диляфруз и, толкнув дверь, выбежала из приёмного покоя.

Она пришла в себя лишь на улице. Остановилась. Какой ужас! А что, если Салах осмелится оклеветать её? Что подумает о ней Юматша?

Земля закачалась под ногами Диляфруз. Чтобы не упасть, она прислонилась к какому-то забору. Из глаз брызнули обжигающие слёзы.

Диляфруз знала, что Юматша при всём его добродушии ревнив. Но до нынешнего несчастного дня она истолковывала это в свою пользу. Где-то она читала или от кого-то слышала, что ревность – признак настоящей любви. Но если Юматша будет ревновать слепо, жестоко?..

Да, когда-то она увлекалась Салахом, гуляла с ним в парке, ходила в театр, в кино. Но ведь она даже поцеловать себя не позволяла. Ей казалось, что в ту пору она была совсем ребёнком.

Ещё утром, намереваясь встретить Юматшу, она надумала преподнести ему цветы. Вот и цветочный магазин совсем рядом. Если бы ей не встретился этот подлый Салах и не наговорил всяких гадостей, она бы не раздумывая забежала сейчас в магазин и выбрала самые красивые цветы. Потом бы взяла такси и понеслась в больницу. А что делать теперь? Такси с зелёными огоньками мчатся мимо неё. Остался позади и цветочный магазин… Может, вернуться в больницу и посоветоваться с Гульшагидой?.. А стыд?.. Перед тем как начать совместную жизнь с любимым, она будет делиться своими сокровенными тайнами с другими! Что же останется тогда от настоящей любви? И опять эта ужасная мысль: а если Юматша поверит клевете Салаха?!

* * *

Прошло уже более получаса, как Юматша спустился в вестибюль и ожидал Диляфруз. Начали волноваться и вышедшие провожать его врачи, сёстры, санитарки.

– На работе, что ли, задержалась? – недоумевал Юматша, взглянув на круглые часы на стене.

Позвонили в больницу. Там ответили, что старшая сестра давно уже ушла.

– Наверно, машину не может найти, – сказала одна из женщин. – В конце рабочего дня очень трудно раздобыть такси.

В ту же самую минуту распахнулась дверь, вбежала расстроенная Диляфруз. Волнение и бледность девушки можно было объяснить её опозданием. Диляфруз стояла у дверей, опустив ресницы. Юматша шагнул ей навстречу.

– Я опоздала, – прошептала она так тихо, что было слышно только ему. Потом, спохватившись, протянула один букет Мансуру, другой – Татьяне Степановне, – по дороге сюда она всё же вернулась в магазин, купила цветов.

– Ему, ему! – показал Мансур на Юматшу.

– Нет, вам! Юматше потом принесу.

Когда ехали в машине, Юматша взял Диляфруз за руку, спросил:

– Что случилось? Почему ты так взволнована?

Диляфруз не умела ни хитрить, ни обманывать. Её милые, лучистые глаза тут же наполнились слезами.

– Тебя обидел кто-нибудь? – забеспокоился Юматша.

– После расскажу, – тихо ответила Диляфруз, показав глазами на шофёра.

По лестнице они поднимались медленно. В правой руке у Юматши палка, а под локоть левой его поддерживала Диляфруз. Чем больше просила его Диляфруз не торопиться, тем быстрее он старался шагать, хотя чувствовал боль в ноге.

– Разбередишь ногу, – тревожилась Диляфруз. В то же время она понимала, почему Юматша торопится. Неизвестность подстёгивает каждого. А ей хотелось оттянуть горькую минуту объяснений.

Юматша жил на третьем этаже, в однокомнатной отдельной квартире. Он вынул ключ из кармана, посмотрел на него некоторое время и протянул Диляфруз:

– На, открывай.

В этих словах был и другой, более глубокий смысл. Диляфруз поняла это, неуверенно взяла ключ.

– Смелее, смелее! – улыбнулся и торопил Юматша. – Медведь не выскочит навстречу.

В нос ударил застоявшийся воздух, какой бывает в квартире, где долго никто не жил.

Юматша повернул штепсель, вспыхнул свет.

Диляфруз впервые ступила в его маленькую квартиру. Однажды она было сказала Юматше, что не войдёт сюда, пока они не распишутся, да получилось несколько по-иному.

В тесной прихожей Диляфруз сняла с Юматши пальто. Сама раздеваться не стала.

– Неужели ты собираешься повернуть от порога обратно? И не стыдно тебе? – Юматша сам снял пальто с Диляфруз, не перестававшей слегка сопротивляться.

Ещё большая тревога охватила Диляфруз, когда она увидела своё лицо в зеркале, – бледное-бледное. «Зачем я такая… Ведь моя совесть чиста… Неужели Юматша способен не поверить мне?..»

– Пойдём, покажу тебе апартаменты, – говорил Юматша, завладев рукой Диляфруз. – Вот это мой… нет, неправильно сказал… вот это наш зал, спальня и кабинет, – и он распахнул двустворчатые стеклянные двери.

Диляфруз чуть не ахнула. После её комнатки размером с курятник в Поперечном переулке эта комната в двадцать метров показалась ей удивительно красивой и просторной. В комнате ничего особенного не было, но бросились в глаза чистота и уют. Круглый стол, ваза, тахта, торшер, радиоприёмник, книжный остеклённый шкаф, за стеклом – прислонена к корешкам книг – фотография Диляфруз; на стене, в хорошей рамке, картина Шишкина.

– На затхлый воздух не обращай внимания, Диля, это только потому, что хозяина дома не было… Сейчас всё проветрим, очистим, – и Юматша распахнул форточку. Опять взял под руку притихшую Диляфруз и повёл на кухню. – Здесь – наша столовая и кухня. А здесь так называемый санузел во главе с ванной…

Он минуту помолчал, снова заговорил, стараясь развлечь девушку.

– Ну, чем же я буду тебя угощать? – Он открывал дверцы и ящики шкафа. – Варенье есть, чай и сахар есть, а вот булка… превратилась в сухарь.

Но Диляфруз оставалась безучастной, стояла в каком-то оцепенении, опустив голову. Юматша ожидал, что она оживится, обрадуется, как дитя. Ведь он многое сделал в комнате специально для неё, по её советам. А она словно ничего не видит.

– Давай сядем на диван, – настойчиво проговорил Юматша. Он уже понял, что, пока не пройдёт это оцепенение, Диляфруз ни на что не станет смотреть. – Рассказывай всё, как есть… Ну, кто тебя обидел?

– Салах… – с трудом выговорила Диляфруз, внезапно захлебнувшись слезами. – Он хочет оклеветать меня… перед тобой оклеветать… Наговорить про меня, чего не было и не могло быть…

– И только-то? – сказал Юматша, обняв её за плечи. – И из-за этого ты так переживала? Пусть сто Салахов придут ябедничать на тебя, всё равно не поверю!

– Он может что угодно наговорить, – добавила она, не поднимая головы.

– Если будет болтать что угодно, я возьму да и отрежу ему язык, а потом зашью рот, – ответил Юматша и принялся целовать руки девушки. – Трусишка, сейчас тебя никто не может разлучить со мной.

– Это правда, Юматша? – дрожащим голосом спросила Диляфруз.

– Разве я когда-нибудь говорил тебе неправду?

– Я так испугалась, что ты не поверишь мне и будешь ревновать.

– Ревновать не закаиваюсь, но клевету слушать не буду.

– Ты не обижаешься, что я не подарила тебе цветов? – помолчав, спросила Диляфруз. – Я боялась – люди могут подумать, будто я тебе на шею вешаюсь.

Юматша громко рассмеялся.

– Глупенькая, если ты повесишься мне на шею, я готов упасть к твоим ногам!

– Ну уж, не смейся, – засмущалась Диляфруз.

Тогда Юматша обнял её и смело поцеловал в губы.

Диляфруз быстро поднялась с дивана. Лицо у неё пылало, сердце колотилось часто и сильно, а глаза были полны безграничной радости и счастья.

Юматша включил радиоприёмник, встал перед Диляфруз:

– Ну давай станцуем, что ли.

И они начали плавно кружиться. Ещё и пыль не вытерта в комнате, нечего ещё ставить на стол, на кухне шипит и постукивает крышкой закипевший чайник, а они танцуют в своё удовольствие. Они счастливы, веселы, им сегодня ничего больше на свете не нужно, Юматша совсем не чувствует боли в ноге – кружится и кружится. Они вдвоём, – два сердца бьются в лад, два сердца безгранично верят друг другу, эта вера – самое большое богатство на свете. Это была их свадьба.