Очередное заседание партбюро собралось в кабинете главврача. На повестке дня один вопрос – пристройка правого крыла.

– Этот вопрос мы поставили не ради информации, – заговорила Гульшагида. – Задача всем ясна. Лишним было бы объяснять её значение и трудность. Так же ясно и другое: первостепенная задача нашего коллектива – лечение больных. Но тем не менее парторганизация не может всё возложить только на главврача и стоять в стороне от вопроса расширения больницы. Вот об этом и следует посоветоваться, товарищи, прежде чем выносить вопрос на общее собрание коллектива. Сейчас заслушаем сообщение Алексея Лукича.

Партбюро состояло из пяти человек: три женщины и двое мужчин. Самая молодая среди тех и других – Гульшагида.

Пока Алексей Лукич докладывал существо вопроса, у Гульшагиды хватило времени наблюдать, как держатся члены бюро. Председатель месткома Клавдия Сергеевна, хоть по-прежнему и не любила Гульшагиду, брала под сомнение всякое её деловое предложение по работе, сейчас не осмеливалась возражать против расширения больницы, поскольку вопросом этим заинтересовались руководящие организации. Она сидела с отчуждённым лицом, непрерывно курила, глядя куда-то в сторону. Заведующая физиотерапевтическим кабинетом Сания Сайфетхановна, худенькая женщина средних лет, сосредоточенно слушала доклад Алексея Лукича. Лечащий врач Юрий Львович, со шрамом на щеке, оставшимся после войны, сидел опустив голову; на первых порах трудно было понять его отношение к докладу главврача.

Если не считать столкновений с Клавдией Сергеевной и Алексеем Лукичом, Гульшагида ещё не успела достаточно глубоко узнать подлинные деловые качества и характеры этих людей. Между тем, каждому партийному руководителю, особенно молодому, совершенно необходимо знать ближайших своих помощников. К чести членов бюро, никто не остался в стороне от обсуждения насущно важного вопроса. Алексей Лукич, кажется, впервые осознал, что пристройка правого крыла – это уже не слова, а дело. И потому, рассуждая осмотрительно, он всё же дал понять, что готов вместе с другими разделить ответственность за строительство. И Сания Сайфетхановна, и Юрий Львович внесли ряд дельных предложений. В конечном счёте и Клавдия Сергеевна поняла, что отмалчиваться ей, как председателю месткома, невозможно. Она заверила, что профсоюзная организация поддержит благое начинание бюро.

Теперь Гульшагида уже не чувствовала себя одинокой. В мыслях у неё уже складывались конкретные намётки задуманной работы.

В конце заседания она сообщила, что есть один неприятный вопрос, в котором тоже необходимо разобраться. Партийное бюро в его прежнем составе не успело обсудить, а вернее – замолчало эту историю. Между тем молчание в данном случае нетерпимо.

– Вы, конечно, знаете, – докладывала она, – что произошло с нашей палатной сестрой Леной Скворцовой. Она ведь и в самом деле намеревалась броситься под поезд. И только благодаря случайности не осуществила этого ужасного намерения. У меня был искренний и подробный разговор с ней. Выяснилось, что Салах Саматов действительно вероломно обманул её: клялся, что женится на ней, а теперь отказывается от своего ребёнка. Хуже того: он угрожает Лене Скворцовой всякими неприятностями, если она будет жаловаться на него. Под влиянием этих угроз и одиночества Лена впала в крайнюю депрессию. К счастью, всё же нашлись люди, удержавшие Лену от рокового поступка. Вы знаете, что Саматов беспартийный. Напрашивается предложение, чтобы этим сложным вопросом в первую очередь занялся местком. Конечно, наше партийное бюро тоже выскажет своё мнение. Об этой тяжёлой, но неизбежной процедуре я советовалась с Клавдией Сергеевной. Но она категорически возражает против вмешательства месткома.

– Да, возражаю, – подтвердила председатель месткома. – Вопрос этот глубже и сложнее, чем доложила товарищ Сафина. Дело в том, что Лена сама виновата в своём легкомыслии. Мужчина может позволить себе вольности, но женщина, поскольку ей приходится отвечать за последствия, должна быть настороже.

– Клавдия Сергеевна, – пыталась урезонить Гульшагида, – ведь Лена совсем молоденькая девушка, она искренне доверилась Саматову. Неужели у него нет совести?..

– Сперва, извините, фигли-мигли, а потом взывания к совести! – гремела мужским басом Клавдия Сергеевна. – Таких вертихвосток не защищать надо, а попарить крапивным веником.

Её сторону приняла и Сания Сайфетхановна:

– Надо ещё учесть, что мы не можем ронять авторитет врача. Если посмотреть в корень, речь идёт не только об одном Саматове. Пятно ляжет на весь коллектив. Охотники до сплетен примутся злословить, – дескать, вот они какие, врачи. Да и чего практически мы можем добиться?.. Женить Саматова на Лене?.. Но она теперь и сама ненавидит его. Случай, конечно, тяжёлый… Что ж, пусть он послужит Лене уроком.

Гульшагида выжидательно посмотрела на главврача. Алексей Лукич Михальчук начал издалека, сказал, что это, конечно, очень сложный и трудный случай. Саматова он не украшает, как, впрочем, и Лену. А закончил он компромиссным предложением:

– Лучше всего не выносить сор из избы… Я согласен, впрочем, применить административные меры против аморального поведения Саматова: запишу ему выговор. Вы знаете, он уже и так понижен в должности. Выговор послужит ему последним предупреждением. Только бы эта некрасивая история не выходила за пределы нашего коллектива.

– Как же это так, товарищи? – даже растерялась Гульшагида. – Мы много говорим о моральном облике строителя коммунизма. По этому поводу хорошие слова вещают наши плакаты и лозунги. В кружках мы изучаем моральный кодекс… А как столкнулись с конкретным фактом – уклоняемся от борьбы за человека. Новые, хорошие, чистые люди не упадут к нам с неба готовыми. Потом – неужели мы оставим молодую девушку в беде одну? Нас должна волновать и судьба ребёнка, который появится на свет. Неужели мы позволим Саматову оставить на волю случая это беспомощное существо? Да и сам Саматов не совсем уж безнадёжен. Его надо вытащить из ямы, хотя бы за ушко. Будет больно? Ну что ж, в данном случае боль полезна. Мне кажется, кое-кто из нас ошибочно понимает долг и положение врача в обществе. Да, следует оберегать авторитет врача. Но, покрывая Саматова, мы можем нанести ущерб авторитету целого коллектива медицинских работников.

До сих пор молчавший Юрий Львович вдруг горячо поддержал Гульшагиду:

– Вопрос о моральном облике Салаха Саматова нам следовало бы поставить гораздо раньше. Но мы, как помните, однажды уже замяли одно скандальное дело, касавшееся Саматова. И в конечном счёте оказали ему медвежью услугу. Нельзя повторять ошибку. Почему бы, например, не поставить Саматова перед судом чести? Как смотрит на это местком? Вы, Клавдия Сергеевна, и в тот раз старательно выгораживали Саматова. Даже заявили, что готовы отвечать за его поведение…

– Это неправда! – перебила Клавдия Сергеевна. – Я так не говорила. Я сказала, что верю ему. Мы должны верить людям.

– Мне думается, что коммунисты должны сочетать веру в людей с проверкой, – возразил Юрий Львович.

– Выходит, что мы вроде бы оказались виноватыми в испорченности Саматова? – подхватила Сания Сайфетхановна, привыкшая подпевать Клавдии Сергеевне. – Юрий Львович всегда что-нибудь выдумает.

– Он от рождения против линии месткома! – добавила Клавдия Сергеевна.

– Дорогая Клавдия Сергеевна, у месткома не должно быть какой-то особой, своей линии. Мы все идём по одному пути – по пути партии, – спокойно отпарировал Юрий Львович.

«Вот кого нужно было выбрать секретарём», – невольно подумала Гульшагида, сознавая, что в обсуждении, казалось бы, частного случая она не сумела повести за собой бюро. Она хотела бы очень честно и принципиально решить вопрос о Саматове. Но как именно?.. Получалось, что она и сама недостаточно продумала вопрос, прежде чем ставить его на обсуждение. Да и не посоветовалась хотя бы в райкоме.

Опять выступил главный врач, теперь уже более решительно:

– Я завтра же вызову Саматова и настоятельно порекомендую ему уволиться по собственному желанию. А репутацией больницы мы не можем рисковать. Это совершенно ясно. И особенно было бы несвоевременно рисковать теперь, когда на бюро горкома предстоит большой разговор о нашей работе. Если уж мы действительно будем добиваться пристройки второго крыла, то надо быть начеку во всех смыслах. Я знаю по опыту, иной раз и не очень уж серьёзное ЧП мешает решению большого дела. Руководящие товарищи могут повернуться к нам спиной.

– Значит, предоставляем волку возможность снова заскочить в стадо? – с горькой усмешкой сказал Юрий Львович.

Члены бюро набросились на него с упрёками: дескать, он обижает их, они ведь тоже ищут правильного решения вопроса.

Гульшагида остановила поднявшийся шум.

– Товарищи, начинается какая-то перебранка. Я уверена – и в горкоме, и в Совете Министров, и в горсовете работают люди, наделённые государственным умом. Коренной вопрос о расширении больницы они не позволят смешать с частностями. И никто не повернётся к нам спиной. Но я вижу также, что в бюро нет единого мнения о Саматове. Что ж, не будем торопиться, подумаем и, возможно, вернёмся к вопросу.

На том вроде бы и покончили.

С заседания Гульшагида возвращалась с Юрием Львовичем.

– Объясните мне, – попросила она, – почему у нас возникли такие противоречия? Большой, очень ответственный вопрос мы обсудили довольно удачно и пришли к единому мнению. А о пятиминутном деле спорили битый час и не смогли договориться. Я чего-то недопонимаю здесь.

– Вы сравнительно новый человек в больнице, Гульшагида Бадриевна, многого ещё не знаете, – пытался объяснить Юрий Львович. – Я не первый раз избираюсь в состав бюро. Раньше наше партийное бюро механически утверждало всё, что предлагал главврач, – Алексею Лукичу было приятно это. Сегодня мы впервые поспорили с ним и в первом вопросе, и во втором. И, признаться, я удивился тому, что в первом случае он присоединился к мнению бюро. Ну, а во втором он уж никак не мог уступить по давней своей привычке не выносить сор из избы. Его поддержали Клавдия Сергеевна и Сания-ханум. Опять-таки по привычке. Что ж, поживём, поработаем – научимся приходить к правильным единым мнениям.

На следующий день Салах Саматов, проходя мимо, ненавидяще взглянул на Гульшагиду и даже не поздоровался. Значит, ему передали вчерашний разговор на бюро. И вероятней всего – Клавдия Сергеевна. Нехорошо, не по-партийному получилось. А к вечеру Гульшагида с удивлением узнала, что Саматов увольняется из больницы по собственному желанию и уже есть приказ по этому поводу.

Гульшагида тут же направилась к главврачу.

– Алексей Лукич! – с негодованием обратилась она. – Я не понимаю вашего приказа. Почему бы в самом деле не поставить Саматова перед коллективом, перед судом чести?! Это имело бы большое воспитательное значение.

– Присядьте сначала, – пригласил Алексей Лукич. – В старину говорили: женский темперамент уместен на балах. Но, говоря современным языком, когда решаешь судьбу человека, этот темперамент плохой советчик.

– При чём тут темперамент! Саматов уже подал заявление, а вы подписали приказ…

– Да, есть такое заявление. И приказ заготовлен. Так разве в этом дело? Мне кажется, первая обязанность секретаря парторганизации – это забота об интересах всего коллектива. Саматовы приходят и уходят. А коллективу надо работать. Без ссор, без шума… Если закружит вихрь, толковой работы не жди… Потерпите, дайте мне высказаться до конца. Я старше вас… Понимаю, вы молоды, энергии у вас много, негодования против дурных поступков – ещё больше. Когда-то и я был таким. Знаю и верю – молодость любит честность в делах и помыслах, ибо молодая душа ещё ничем не запятнана. А после… пожилой человек уже многому не удивляется, ибо давно понял, что и сам он не такой уж идеальный…

– Простите, Алексей Лукич… Я этого не понимаю. И не хочу понимать!..

Раздался стук в дверь. Встревоженный голос позвал:

– Гульшагида Бадриевна, новая больная! Сердце!

Гульшагида выбежала за сестрой, поднялась наверх, в отделение. Больная лежала на койке, дышала кислородной подушкой. Гульшагида взяла руку больной, пульс не прощупывается. Послушала сердце – из-за хрипов в груди ничего не слышно. На вопросы не отвечает. Губы посинели. Подышав кислородом из подушки, немного успокоилась, потом снова принялась стонать, хватать ртом воздух. Картина ясна: тяжёлая форма пневмонии.

– Приподнимите ей голову повыше, – распорядилась Гульшагида. – К рукам, к ногам грелки. Диляфруз, быстро кордиамин… Пусть сейчас же проверят кровь.

Гульшагида взяла только что начатую историю болезни, чтобы сделать первую запись, прочла фамилию больной: «Султанмуратова Бану, сорок пять лет…»