– Я уже сказал вам, Гульшагида Бадриевна, – в смете не предусмотрено, а если не предусмотрено, значит, и денег нет, – и Алексей Лукич Михальчук отмахнулся, словно от надоедливой мухи.

Но Гульшагида не отступала:

– Это не ответ, Алексей Лукич. Деньги можно найти.

– А где их найдёшь? На дороге не валяются. Я не хочу получить ещё один выговор за нарушение финансовой дисциплины. Я и первый-то выговор всё ещё вот здесь ношу! – и он похлопал себя рукой по шее.

– Будем просить вышестоящие организации, объясним положение…

Он посмотрел на Гульшагиду с таким выражением, словно хотел сказать: «Ради бога, не мучай меня!» А вслух выпалил:

– Не впутывайте меня в это дело, Гульшагида Бадриевна! У меня и без того голова распухла. Если этот фотометр, будь он неладен, очень нужен вам, пожалуйста, ищите и хлопочите сами.

– Он не мне нужен, а больным, Алексей Лукич.

– Всё! – Михальчук хлопнул ладонью по столу. – Не будем терять время, переливать из пустого в порожнее. У меня других дел по горло, и они тоже касаются больных. Вы теперь секретарь парторганизации, Гульшагида Бадриевна, и вам следует знать, что такое государственная дисциплина.

Это верно, – несколько дней тому назад Гульшагиду на отчётно-выборном партсобрании избрали членом бюро, а затем и секретарём парторганизации больницы. Она отказывалась, сколько могла, но её не стали слушать. Надеясь, что, как секретарь, сумеет теперь воздействовать на Алексея Лукича, она ещё раз подняла вопрос о фотометре.

Нет, не помогло и секретарство. Гульшагида решила обратиться непосредственно в горздрав. Теперь у неё прибавилось энергии: с Мансуром они встречаются часто, ходят в кино; здоровье Сахипджамал улучшается с каждым днём. И среди больных авторитет Гульшагиды заметно укрепился. Саматов и покровительствующая ему Клавдия Сергеевна вроде бы притихли. Но по их косым взглядам Гульшагида ясно чувствовала, что ещё предстоят стычки. Теперь это не пугало её. И вот она – в горздраве.

– Слышал, слышал! – встретил её Тютеев, поднимаясь из-за стола. – Общественную работу неплохо ведёте. И в газете похвалили работу вашей поликлиники. Пожалуйста, садитесь. Чем могу быть полезен?

После переезда в Казань Гульшагида всего однажды была у Тютеева. В тот раз у него болела голова, он искал в ящиках стола пирамидон, и он плохо слушал Гульшагиду. Сегодня он не то чтобы очень весел и радушен, но, во всяком случае, внимателен. В душе Гульшагиды даже мелькнуло сомнение: может быть, напрасно говорят о бюрократизме и прочих изъянах этого человека? Может, он уже изменился к лучшему? Ведь человеку свойственно меняться.

– Я пришла к вам, Шахгали Галиевич, с большой просьбой.

– Если в наших силах – пожалуйста, рады будем выполнить вашу просьбу.

Гульшагида рассказала о «пламенном фотометре».

– Что вы сказали? Фото? – удивлённо и наивно переспросил Тютеев. – Фотокружок, что ли, хотите организовать для врачей? По таким вопросам вам лучше бы договориться с месткомом.

Подобно Алексею Лукичу, Тютеев даже не сумел, а возможно, и не счёл нужным скрыть своё невежество. Не смутило его и повторное объяснение Гульшагиды. «Раз «фото», значит, что-то общее с фотографией, – твердил он. – Возможно, тут есть какая-то связь с медициной, но, повторяю, лучше вам договориться с месткомом».

В медицинских учреждениях бюрократизм особенно отвратителен. Здесь даже малейшее бездушие тяжело отражается на чьём-то здоровье, а возможно, кому-то и стоит жизни. Но тот же фотометр: он не просто облегчает труд медицинского персонала, но помогает правильней ставить диагноз; именно от правильного диагноза и зависит успешное лечение больного.

Фотометр – далеко не последнее слово современной медицинской техники. Но Гульшагида считала его первым шагом в осуществлении своей главной мечты. А главная её мечта была направлена на то, чтобы приобрести для больницы все новейшие приборы и аппараты, которые она видела в Москве, на выставке медицинской техники.

А второй её заботой была теснота в больнице. Да, как это ни странно, надо ждать очереди на больничную койку. Но ведь любой недуг нужно лечить вовремя. Это известно каждому фельдшеру, и всё же приходится иногда говорить больному: «Приходите через месяц, когда освободится место». В других стационарах положение, возможно, не столь бедственное, но больница, в которой работает Гульшагида, – общереспубликанского значения, и потому теснота даёт о себе знать особенно остро. Надо быть совершенно бессердечным человеком, чтобы отослать обратно больного, приехавшего из отдалённого района. Недуг у него и без того запущен. Нередко приходится помещать такого больного в коридоре…

Обо всём этом Гульшагида тоже намеревалась доложить Тютееву. Но сразу же убедилась, что это бесполезно. И ушла, ни слова не сказав о тесноте. Что же теперь делать? Смириться?..

Гульшагида раздумывала несколько дней. А потом решила направиться в горком. Секретаря горкома она знала – встречались и на областной конференции и на съезде КПСС.

Гульшагида говорила с ним долго, поведала обо всех неполадках в больнице, пожаловалась на свою неопытность в партийной работе.

– Возможно, я смотрю на некоторые вопросы со своей невысокой колокольни, не умею решать их по-государственному. Но ведь больные-то страдают. Разве тут утерпишь…

Секретарь горкома сдержанно улыбнулся.

– А вы думаете, я очень знал партийную работу? Я был рядовым инженером, работал начальником цеха. Взяли вот и перевели на партийную работу.

Секретарь был старше Гульшагиды самое большее на пять-шесть лет, ну а с ровесником говорить как-то легче. Гульшагида рассказала и о своих спорах с Алексеем Лукичом, и о встрече с Тютеевым, и об их отношении к её требованиям. Возможно, на этом и следовало закончить. Но, видя, что секретарь слушает с неубывающим вниманием и лицо его остаётся приветливым, Гульшагида не ограничилась «пламенным фотометром», рассказала о том, что мешает по-настоящему развернуть работу общественной поликлиники, и о той тесноте, в которой им приходится работать в больнице…

– Простите, я увлеклась, – вдруг спохватилась она, взглянув на часы, – слишком много времени отняла у вас.

Оказывается, не впустую отняла.

На следующий же день она подробно рассказала Алексею Лукичу о своей беседе с секретарём горкома и сообщила, что вполне возможно – на бюро горкома заслушают доклад главврача больницы. Тут Михальчук вспылил, гневно выкрикнул:

– Я знаю, что такое бюро горкома! Вы на мою голову затеяли это, глупая женщина!

– Алексей Лукич, пожалуйста, успокойтесь! – попросила Гульшагида, обескураженная такой вспышкой.

– А кто, как не вы, нарушил спокойствие?! До сих пор всем было терпимо, только вам, видите ли, стало тесно!..

Алексей Лукич ходил взад-вперёд по кабинету, размахивая длинными руками. Гульшагида не могла сдержать лёгкой улыбки. Это привело главврача в ещё большую ярость. Он помянул про себя недобрым словом и Абузара Гиреевича и всех других, кто рекомендовал принять на работу эту ведьму. И вдруг выбежал из кабинета, хлопнув дверью, оставив Гульшагиду в полнейшем недоумении.

А на следующий день он сам предложил Гульшагиде осмотреть вместе с ним больницу. Осмотр показал, что здание сильно обветшало, палаты и кабинеты неудобны и тесны, многое из оборудования устарело. Теснота так давила, что негде было поставить некоторые уже привезённые аппараты и они не первый год лежат на складе, покрываясь пылью, даже ржавчиной. Об этом поразительном факте Гульшагида узнала впервые.

Вернувшись в кабинет, Алексей Лукич извлёк из дальнего ящика заветный документ – смету расходов на текущий год. Денег, отпущенных по смете на ремонтные работы в больнице, не хватило бы даже на побелку потолков и покраску стен.

– Видите, каково положение?! – в отчаянии сказал Алексей Лукич и схватился руками за голову. – Кто сможет распутать эту чертовщину?!

– Вы должны распутать, – ответила Гульшагида, набираясь твёрдости. – А я попробую помочь вам.

Алексей Лукич только рукой махнул. Потом отошёл к окну, принялся рассматривать правую сторону больничного корпуса, где по давним проектам предстояло выстроить новое крыло больницы. Гульшагида, перехватив его взгляд, подтвердила:

– Правильно думаете, Алексей Лукич: пока не будет отстроено правое крыло, мы не изживём проклятую тесноту.

Главврач даже присвистнул.

– У вашей фантазии, Гульшагида Бадриевна, очень быстрые крылья! – Но он сказал это без обычного своего раздражения. – Ещё петухи не пропели, а у вас уже солнце всходит… Не забывайте, здесь вам не деревня. У нас в городе сорок больниц, а казна у государства не бездонная. Откуда взять столько денег, чтобы ублаготворить всех. Меня и так каждый год ругают за то, что прошу лишние сто рублей.

Тон у Алексея Лукича был сегодня жалобный; главврач уже не рвал и не метал, а только защищался. Что ж, в таком случае можно продолжить вчерашний разговор. Вчера Гульшагида уже подумала, что он вообще перестанет разговаривать с ней.

Гульшагида сказала:

– И на этот раз, Алексей Лукич, найдутся охотники ругать нас. Но нужно доказать им нашу правоту. Если мы сами не сделаем этого, никто за нас не сделает.

Словно рассуждая сам с собой, Алексей Лукич проговорил:

– Когда Абузар Гиреевич был депутатом, он немало хлопотал об этом правом крыле. Уже и проект составили. Все равно ничего не вышло.

– Где этот проект? – живо заинтересовалась Гульшагида.

– Где ему быть, в архиве лежит. Пылью покрыт…

Гульшагида в тот же день разыскала проект и весь вечер тщательно рассматривала его. Насколько она понимает, проект безнадёжно устарел. Нужен новый, отвечающий уровню развития современной медицины и медицинской техники. Она, как сумела, изложила на бумаге свои соображения о проекте. А о подробностях должны сказать специалисты – строители.

Михальчук прочитал докладную, послушал Гульшагиду, покачал головой:

– Смотрю я на вас, Гульшагида Бадриевна, и не могу надивиться. С чего вы начали? С этого окаянного «пламенного фотометра». А теперь – подавай вам новый корпус! Боюсь, как бы вам самой не опалить крылышки в этом пламени.

– Если дело только в этом, Алексей Лукич, то не беспокойтесь, пожалуйста.

В глазах Гульшагиды светились и задор, и улыбка с хитринкой.

– Я старше, мой долг – предупредить вас, – серьёзно произнёс Алексей Лукич. – Никто нам не даст денег на постройку нового корпуса, ведь хозяйственный год уже начался. Такие дела не делаются так просто. Если наш доклад будут слушать в горкоме, мы должны говорить об этом строительстве, только как об отдалённой перспективе.

– Нет, Алексей Лукич, отдалённая перспектива – это совершенно новая больница, а правое крыло нам нужно начать строить нынешним же летом. Деньги будем просить на капитальный ремонт. Для этой надобности у горсовета найдутся средства. Я уже кое-что разузнала. Но мы проставим такую сумму, чтобы хватило на пристройку правого крыла. Ведь, по существу, в наших условиях эта пристройка – тот же капитальный ремонт.

– Нет, это как-то не умещается в моей голове, – безнадёжно сказал Алексей Лукич.

Гульшагида посоветовалась с профессором Тагировым, с членами партбюро, с врачами. Все они, во всяком случае на словах, одобрили её план. Гульшагида позвонила секретарю горкома, прося разрешения ещё раз зайти к нему.

– Вы меня сами вдохновили, – сказала она по телефону, – теперь я вам покоя не дам.

Случилось так, что по дороге она встретила Мансура, и он проводил Гульшагиду до двери горкома.

– У нас в Акьяре есть Аглетдин-бабай, выполняющий в больнице обязанности конюха, кучера и завхоза, – оживлённо рассказывала Гульшагида Мансуру. – Так вот, он, бывало, говорил мне: жил на свете один человек, пожелавший всё сделать одновременно, – он разорвался на части от этого желания. Кажется, я начинаю походить на этого человека. За всё хватаюсь – и удержать некому, только Алексей Лукич иногда дёргает меня за полу.

Ей доставляло удовольствие рассказывать Мансуру обо всём этом. Он внимательно слушал. А Гульшагиде только этого и не хватало, чтобы ещё больше поверить в задуманное дело.

Разговор в горкоме закончился тем, что секретарь пообещал сам заехать в больницу в ближайшие же дни.

На утренней летучке Гульшагида сообщила эту новость Алексею Лукичу. Он, видно, надеялся, что эта женщина пошумит-пошумит да и перестанет, – ясность ошарашила его. Но вскоре он всё же набрался духу: созвал всех санитарок, технических работников больницы и отдал строгое распоряжение всюду навести чистоту и порядок. Сам неукоснительно наблюдал, как выполняется его приказ. Теперь он уходил домой поздно вечером, даже похудел, бедняга. Но к назначенному дню больница засверкала чистотой. Не сумели только найти места в палатах, чтобы разместить больных, лежавших в коридорах.

Секретарь горкома приехал не один. С ним были зампредседателя Совета министров, министр здравоохранения и председатель горсовета. Завидя в окно столь представительную делегацию, Алексей Лукич опять схватился за голову. Но, взглянув на спокойную Гульшагиду, кажется, устыдился перед женщиной своего малодушия. Вышел навстречу гостям, подтянутый, строгий, озабоченный.

Ещё идя по коридору больницы, зампредседателя Совета Министров обратил внимание на сохранившиеся кое-где старые надписи: слова татарские, а буквы латинские.

– На каком языке сделаны эти надписи? – с шутливой улыбкой осведомился он.

– На татарском, конечно, – ответил Алексей Лукич, не поняв шутки. – Только буквы начертаны латинские.

Гость уже серьёзно продолжил:

– Неужели никто из больных и из медперсонала не умеет читать по-татарски? Ведь латинский алфавит отменён в Татарии ещё в 1939 году.

Секретарь горкома не замедлил ответить:

– Должно быть, с того времени больницу не посещало высокое начальство.

Зампредседателя Совета Министров умолк, сделав строгое лицо.

В течение двух часов они ходили по больнице, заглядывая в каждый уголок. Потом вышли на улицу, осмотрели место, где намечалась пристройка правого крыла.

– Постоянно у вас такая теснота? – спросил секретарь горкома.

Ему ответили:

– Сейчас ещё терпимо. Бывает, и в коридоре койки не умещаются.

Прощаясь, секретарь горкома сказал:

– Значит, заслушаем, Алексей Лукич, ваш доклад на бюро горкома. Так ведь, Рабига-ханум? – обратился он к министру здравоохранения. – Ну, и примем соответствующее решение.

Заместитель председателя Совета Министров и секретарь горкома отбыли, Рабига-ханум задержалась в больнице. Она собрала весь врачебный персонал, взгрела как следует Алексея Лукича за его инертность, дала персоналу некоторые советы и попросила Гульшагиду помочь Алексею Лукичу в подготовке доклада.

– О боже! – воскликнул Алексей Лукич, проводив министра. – Высокие гости бывали у нас и прежде. Я уже знаю, чем это кончается. Здесь, на месте, делают вид, что сочувствуют тебе, входят в положение, а потом – заслушают доклад и… влепят выговор.