Диляфруз тихонько плакала, прижавшись в угол дивана. Уже третий час длится операция. Наконец показался Мансур. Он еле держался на ногах. Диляфруз бросилась к нему. В её больших карих глазах – ужас, надежда, мольба.

Мансур взял её за локоть.

– Диляфруз, наберитесь сил… Я не могу вас обманывать. Он в очень тяжёлом состоянии.

Мансур подхватил покачнувшуюся Диляфруз, опять усадил на диван. Девушка хотела что-то сказать, но язык не повиновался. Мансур дал ей выпить воды. Потом осторожно стал спрашивать, как же это могло случиться.

– Сама не успела понять, Мансур-абы… Мы вышли из кинотеатра «Вузовец». Только повернули на улицу Бутлерова… смотрим – катится с горы на санках ребёнок. А тут из-за поворота – грузовая машина. Юматша бросился между ними. Мальчишка отлетел в одну сторону, Юматша – в другую… Мансур-абы, милый, я хочу видеть его.

– Это невозможно, Диляфруз.

Она умоляюще смотрела на него большими тёмными глазами.

– Когда-то вы меня пожалели. Тогда я обиделась на вас за это. А теперь – я прошу вас: пожалейте меня, Мансур-абы.

Мансур повернулся к санитарке:

– Халат.

Он взял Диляфруз под руку и повёл наверх.

Юматша, с забинтованной головой, по-прежнему был без сознания; глаза закрыты, губы почернели, на скулах, под глазами, ссадины, левая нога в гипсе. Трудно узнать в нём того смеющегося Юматшу, каким он был всего несколько часов тому назад.

Мансур боялся, что Диляфруз заплачет, упадёт в обморок. Но она даже не всхлипнула. Тихо ступая, подошла к койке Юматши, наклонилась, вглядываясь в лицо его. Потом выпрямилась, молча вышла из палаты.

– Я хотела бы остаться с ним… дежурить, – с трудом проговорила она в коридоре.

– Сегодня нельзя, Диляфруз. Сегодня я сам проведу ночь около него. А вы отправляйтесь домой. Сейчас я вызову машину.

Уже одетая, собравшись уходить, Диляфруз вдруг заплакала:

– Почему я такая несчастная, Мансур-абы?..

Мансур не умел утешать. Он только повторял:

– Терпение, умница моя, Диля, терпение!

Диляфруз сжала ему руку.

– Мансур-абы, дорогой, умоляю… Ради всего, ради моей покойной сестры Дильбар, ради её детей, ради моей любви… умоляю, спасите его…

* * *

В свободный от дежурства день Диляфруз, едва начинало светать, всё равно появлялась около хирургической клиники. То она, запрокинув голову, смотрела на одно из окон верхнего этажа, то, войдя в подъезд, две-три минуты разговаривала с кем-нибудь из персонала, то снова возвращалась на прежнее место и смотрела вверх, наконец, опустив голову, медленно удалялась. В следующий раз – будь холод, ветер, буран – она в то же самое время приходила, вставала на вчерашнее место и опять неотрывно смотрела на одно из окон верхнего этажа. На лице – молчаливое горе и бесконечное терпение, но это молчание давалось ей нелегко, она худела с каждым днём, на лице остались одни большие тёмные глаза.

Диляфруз, конечно, могла бы справиться и действительно справлялась по телефону о состоянии Юматши. Но этого было мало ей. Какая-то огромная сила – откуда бралась она? – приводила её каждое утро под окна палаты, где лежал Юматша. Ей казалось, она была даже уверена: если не придёт сюда, если не посмотрит утром на это окно, то совершит какое-то непоправимое преступление перед Юматшой, не будет знать покоя, будет метаться и каяться.

В дни дежурства она отсюда направлялась прямо на работу в свою больницу. Ей часто приходилось ходить пешком почти на другой конец города, ибо в ранние утренние часы не всегда удавалось сесть в трамвай или автобус. Диляфруз не жаловалась, не падала от усталости. Только бы Юматша поправился. Но состояние Юматши ухудшалось с каждым днём. Нарастал отёк мозга. Если губительный процесс захватит жизненно важные центры, больного уже ничто и никто не спасёт…

В клинике собирался консилиум за консилиумом. Для наблюдения за больным были созданы специальные группы из хирургов, терапевтов, травматологов. Группой терапевтов руководил Абузар Гиреевич Тагиров; в те дни, когда сам не мог побывать в клинике, подробно расспрашивал Мансура о состоянии больного. Сегодня Мансур вернулся с работы особенно удручённый.

– Отёк мозга угрожающе нарастает, – говорил он, сжав руками голову, – температура всё время высокая. Дыхание тяжёлое…

Утром, без семи минут десять, профессор Тагиров открыл дверь хирургической клиники. Его встретили Самуил Абрамович, Фазылджан Янгура и Мансур. Янгура был особенно приветлив с профессором. Он взял Абузара Гиреевича под руку, повёл в свой кабинет, расспрашивал на ходу о настроении и здоровье Мадины-ханум. Профессор слушал рассеянно, молчал.

Собрались и другие специалисты. Все направились в палату, где лежал Юматша. Янгура опять не преминул взять под руку Абузара Гиреевича.

Профессор Тагиров не терпел елейного обхождения и излишнего внимания к себе, сделал движение, чтобы освободиться от поддержки Янгуры, но Фазылджан держал его крепко.

– У нас очень крутые лестницы, – не переставал повторять он.

Вот и палата. Больной лежал без сознания, с закрытыми глазами. Врачи обступили его койку. Абузар Гиреевич проверил пульс больного, выслушал сердце. Из рук в руки переходили анализы, рентгеновские снимки.

Сегодня был открыт очаг новой опасности: началось воспаление лёгких! Но профессора по-прежнему считали нарастание отёка мозга самой большой опасностью. Посоветовавшись между собой, решили ввести мочевину.

– От обилия мочевины может возникнуть осложнение, – предупредил Абузар Гиреевич, – почки не справятся с её выведением. Поэтому нужно обратить особое внимание на меры предупреждения уремии.

Опасения профессора подтвердились. Отёк мозга остановился, но, несмотря на меры, принятые против уремии, остаточный азот в крови больного стал катастрофически нарастать.

– Жаль молодого человека, – высказался как-то Янгура, покидая очередной консилиум, – он и на этот раз держал под руку Абузара Гиреевича. – Способный был бы хирург. И вот – глупая случайность…

Абузар Гиреевич пропустил мимо ушей эти почти безнадёжные слова. Он беспокоился, как бы больного не постиг паралич дыхательных центров. Этим своим опасением он поделился с Янгурой и Мансуром.

– Аппарат искусственного дыхания у вас в исправности? Возможно, придётся воспользоваться им. Пожалуйста, будьте настороже.

Когда Мансур вышел, Янгура подсел на диван к профессору.

– Конечно, – продолжал он развивать свою незаконченную мысль, – спасти ребёнка от гибели под машиной – поступок огромной гуманности. Но ведь ещё не известно, что получится из этого ребёнка. А сейчас мы теряем молодого специалиста, на подготовку которого было затрачено столько сил и средств.

– В данном случае, Фазылджан, вряд ли следует рассуждать столь утилитарно, – задумчиво проговорил Тагиров. – Юматша вряд ли успел обдумать свой поступок. Но он выполнил свой долг. Остальное уже касается нас с вами. Остальное – наш долг.

– Не спорю! – Янгура торопливо поднял руки. – Спорить с вами – значит проиграть.

– Почему? – Абузар Гиреевич нахмурил брови. – Я не святой апостол, могу ошибиться, как и все прочие.

Зазвонил телефон. Янгура поднял трубку, послушал и, не ответив ни слова, положил на рычаг.

Профессор стал прощаться, – ему ещё надо успеть на завод – сегодня амбулаторный приём. Он усмехнулся из-под усов и добавил:

– Гульшагида очень строга, опаздывать нельзя.

– Вы это серьёзно, Абузар Гиреевич? – спросил Янгура осторожно.

– О чём это вы?

– Да вот – об этих приёмах на так называемых общественных началах.

– А как же иначе?

– Ну, как бы сказать, – Янгура с трудом подбирал слова, – конечно, ново, полезно… но не кажется ли вам, что, идя таким путём, мы можем размельчить медицину?

– Откуда у вас такое опасение? – совершенно серьёзно спросил Тагиров.

– Откуда?.. Видите ли, в нашем дворе частенько бывают субботники, – начал Янгура издалека. – Одни выходят, другие – нет. Никто не считает себя обязанным, потому что всё равно, вышел или отсиделся дома, никто спасибо не скажет.

Абузар Гиреевич опять усмехнулся, теперь уже неприязненно.

– Выходит, мои посещения заводской поликлиники – тоже субботники?

– В сущности – да.

– Возможно, что так. Но вывод отсюда один: будем всё делать для того, чтобы и те, и другие субботники не превращались в пустую формальность. Слов нет, наше начинание далеко не совершенно, тут много ещё надо обдумать, ибо речь идёт не об очистке двора. Может быть, врачам-энтузиастам, работающим, не щадя себя и своего времени, нужно установить какие-то поощрения. Скажем, при назначении пенсии или при очередном отпуске… Но это лишь моё частное мнение. Одно ясно и бесспорно: труд врача надо уважать и ценить, потому что он очень нужен для людей. И мы ведь не Ходжа Насреддин. Помните, Ходжа поклялся, что, пока не научится плавать, в воду не полезет. Но ведь плавать-то надо! Значит, лезь в воду.

– М-да, – протянул Янгура. – Любит человек моду. Даже почтенные учёные бывают подвержены этой слабости.

– Я не совсем понимаю вас, Фазылджан.

– Да что тут понимать, Абузар Гиреевич? В мелочах барахтаемся, суету разводим, а о большой медицине, о теории частенько забываем. Времена Амбруазов Парэ[45] давно канули в вечность. На открытия самоучек вряд ли следует надеяться. За малыми делами не следует забывать главных перспектив науки…

Янгура сделал паузу, ожидая, что скажет профессор. Но Абузар Гиреевич молчал. Янгура вынужден был продолжить:

– Вы, Абузар Гиреевич, своим авторитетом могли бы повлиять на оздоровление атмосферы в медицинской науке.

Профессор Тагиров покачал головой, чуть улыбнулся.

– Оставим меня в покое, Фазылджан. Во-первых, я не считаю положение бедственным; во-вторых, не гожусь в наставники. А потом… вспомните-ка поговорку: «Только глупый конь подражает выходкам неразумного жеребёнка».

Янгура неловко сжался.

– Я не ожидал, Абузар Гиреевич, что вы обидитесь. И кроме того… может быть, вы разрешите мне не принимать на свой счет замечание о неразумном жеребёнке?

– Вы меня ничем не обидели, – ответил профессор. – А вопрос о жеребёнке, пожалуй, оставим открытым.

За окном шёл снег, посвистывал ветер. А в кабинете было тепло и тихо. И, право, не хотелось обрывать интересный разговор.

Янгура прошёл по кабинету, засунув руки в карманы халата. Признаться, ему не очень-то приятно было оставлять за Тагировым последнее слово о неразумном жеребёнке.

– В самом деле, Абузар Гиреевич, вдумайтесь хорошенько, – возобновил Янгура беседу, стараясь придать своим словам наибольшую убедительность. – Мелким речушкам не годится громко шуметь. Мелковаты, донышко видно. Да, да… Им, этим выскочкам, приятно увидеть своё имя в газете. А вам-то зачем это? Подлинного, а не раздутого авторитета у вас и без того достаточно. Давайте, дорогой Абузар Гиреевич, по крайней мере, пока мы одни, посмотрим на жизнь трезвыми, открытыми глазами. Какой смысл обольщать себя и других, если мы заранее предвидим, что это дело обречено на провал? Какую долю внесёте в коммунизм вы, учёный с мировым именем, тем, что на пресловутых общественных началах примете в каком-нибудь медпункте пять-шесть больных? Между тем государственные интересы требуют от специалистов, чтобы они внесли гораздо большую долю в построение коммунизма. У вас, Абузар Гиреевич, есть своё поле широкой деятельности, – пожалуйста, развёртывайте, проявляйте свои знания и способности. Весь медицинский мир скажет вам спасибо! И партия, и народ поблагодарят…

Профессор развёл руками, поднялся с кресла.

– Простите, Фазылджан, я вынужден перебить вас. Дела, знаете, дела… – Он направился к двери. И, уже держась за дверную ручку, добавил: – Повторяю, я не гожусь в наставники. Я всего лишь люблю своё дело, и не отказывайте мне в праве на это.