В воскресенье около двенадцати дня к Тагировым явился Юматша.

– Я к Мансуру, – сказал он Фатихаттай, открывшей ему дверь.

Юматша настроен сегодня благодушно. Пухлые губы у него сами складываются в улыбку, в глазах задорные искорки. Он в обычном своём светло-синем полупальто с шалевым воротником, на голове пыжиковая шапка, на ногах ботинки с «молниями».

– Ты, модник, уж не на свадьбу ли собрался? – насмешливо спросила Фатихаттай. – А кто жених? Уж не сам ли надумал обзавестись семьёй?

– Мёд тебе в уста, Фатихаттай. Пусть ангелы скажут «аминь» в заключение твоих слов. А кто женится – мне ещё и самому не ясно… – Он кивнул на дверь в комнату Мансура: – Дома?

– Где ему ещё быть? – ответила Фатихаттай, не скрывая своего недовольства, что Мансур сидит, как барсук в норе. – Совсем закиснет. Хоть бы ты вытащил его на свет божий.

– Попробую, Фатихаттай.

– Тогда раздевайся… Посмотреть на нашего Мансура со стороны – так вроде бы молодец молодцом. Ступит – медь расплющит, топнет – из железа искры посыплются… А вот – сидит дома, словно хворый. Нехорошо! Молодость не приходит дважды.

Юматша разделся, долго причёсывал перед зеркалом свои непокорные чёрные волосы.

– Золотые слова говоришь, Фатихаттай! Если бы у меня была такая советчица, я считал бы себя самым богатым человеком в мире.

– Ладно уж, не прибедняйся. Хватит тебе и своего богатства. Шагай смелее, нечего стесняться. У нас девушек нет. Если уж ты пришёл говорить с Мансуром, так скажи ему напрямик: сколько бы он ни сидел, уткнувшись в книги, всё равно ему столько не прочесть, сколько мы с Абузаром прочли. Пусть лучше вспомнит о молодости, которая, говорю, дважды не даётся.

Но Юматша всё ещё не отходил от зеркала.

– Вот купил новую рубашку, Фатихаттай, да, кажется, неудачно. Воротник жмёт. Что, если такая не удачная жена попадётся, а?

– Если долго будешь выбирать, обязательно такая попадётся. А рубашку, модник, коль хочешь знать, всегда покупай на один номер больше. После стирки она сядет и будет впору. Видал, шея-то из воротника выпирает, как тесто на дрожжах. Ох, должно быть, сластёна ты, Юматша!

Юматша расхохотался.

– Есть такой грешок. Верно говоришь, Фатихаттай, аппетитом бог не обидел.

– Слушай, Юматша, – к слову пришлось, – хочу спросить тебя, всё забываю каждый раз. Гульшагида как-то тоже интересовалась, а я не смогла ей ответить… Скажи, каких ты кровей: мишар, ар или типтар[44], а может башкир, удмурт, мордвин? Или же коренной татарин? Имя-то у тебя очень чудное, не поймёшь, мужское или женское.

– Значит, и Гульшагида интересовалась мной? О боже! Коли так, придётся объяснить. Меня из разного теста сваляли, тётушка Фатихаттай. – Юматша сел верхом на стул, принялся бойко объяснять: – На полях бабушкиного Корана записана вся моя родословная: моего отца звали Ахметша, деда – Батырша, прадеда – Бадамша, прапрадеда – Гарапша, прапрапрадедушку – Тимерша, а уж самого древнего «прапра» – Даулетша, деда этого «прапра» – Гадельша. На том записи в Коране и кончаются. Когда я, несчастный, появился на свет, родители уже не смогли найти имени, кончающегося на «ша». Тогда ткнули в меня пальцем и наугад назвали: «Будь Юмартша». Что означает – щедрый. А в детстве я долго не выговаривал «р». Бывало, спросят меня: «Мальчик, как зовут тебя?» Я отвечал то «Юмайтша», то «Юмалтша». Постепенно буква «р» выпала из середины слова и забылась. Вот я и стал Юматша. Такова моя родословная… А галстук-то не замечаешь, Фатихаттай?! Новенький, только вчера купил!

– Этот твой галстук увидит и слепой, в точности павлиний хвост! Кончай скорее свои разговоры с Мансуром да садись пить чай. Ты, наверное, ещё и не завтракал, холостяцкая головушка!

Юматша обнял Фатихаттай, погладил по плечу и только после этого направился в комнату Мансура.

Фатихаттай, качая головой, посмотрела ему вслед: «Нет тебе нужды искать невесту, парень. Кто-то уже вскружил тебе голову, потому и форсишь, и болтаешь без умолку…» Она посмеялась беззвучно и направилась в кухню.

Мансур, в пижаме, сидел за книгой. Волосы растрёпаны, лицо помято. На работе – в белой шапочке, в белом халате, при галстуке, всегда аккуратный, подтянутый – он выглядел куда солидней, а дома всё ещё смахивает на замухрышку студента.

– Привет другу! – воскликнул Юматша, подняв руку. – Как говаривали древние римляне, nulla dies sine linea! Что значит – ни дня без строчки, трудись каждый день!

Мансур встал, слегка потянулся.

– Ты что, разговелся с утра? – сказал он, пожимая Юматше руку. – О чём болтал с Фатихаттай битый час?

– Я, брат, люблю побеседовать с умными людьми.

Юматша рассеянно перелистал книгу, которую читал Мансур, и отодвинул в сторону.

– В три на новом стадионе начинается хоккей. У меня два билета. Пойдём?

– Что-то не хочется, – равнодушно сказал Мансур. – Вот зачитался…

– Завтра дочитаешь. В выходной день надо отдыхать.

Фатихаттай принесла два стакана чая.

– Вытащи его, сынок Юматша! Вытащи этого медведя из берлоги. Не то в сидня превратится.

– Слыхал? – подмигнул Юматша Мансуру. – Слова Фатихаттай для меня закон.

Мансур согласился нехотя. Но когда прошлись немного по улице, особенно когда стали приближаться к стадиону, он оживился, с интересом стал оглядываться вокруг. Мальчишкой он часто бегал здесь. Но после возвращения с Севера как-то не приходилось бывать. Помри он вчера – так и не увидел бы, как неузнаваемо изменился вонючий мелководный Булак. Там, где раньше кишела людьми ярмарка Ташаяк, где ютились низкие деревянные домишки, ларьки и палатки, теперь раскинулась просторная площадь, на которую выходят величественные ворота стадиона; по обе стороны от ворот тянется высокая железная ограда. А там, где когда-то шумел скотный базар, начиная от угла бывшей Мокрой, поднялись высокие каменные корпуса. Простор, ширь, свет.

– О-о-о! – удивлённо протянул Мансур. – Кажется, я и в самом деле, как говорит Фатихаттай, начал закисать, не знаю, что творится под боком.

Стадион понравился Мансуру своей красотой, размахом, открывающейся панорамой. Кремль с его высокими белокаменными стенами, остроконечными башнями и каменными зданиями, возвышающийся на горе, подчёркивал неповторимую свежесть вновь созданного района. Было что посмотреть. Но от хоккея друзья не остались в восторге. Обе команды играли слишком грубо. К тому же Казань проиграла.

Всё же Мансур не раскаивался, что пришёл на стадион. В его душе зашевелился былой спортивный задор. В своё время он считался неплохим, подающим надежду боксёром. В своё время… Когда же успели пройти годы?..

На обратном пути Мансур шагал, опустив голову, погружённый в раздумья. А люди, догоняя и обгоняя двух молчаливых приятелей, спорили на ходу об игре, досадовали на проигрыш местной команды. Мансур не слышал ничего, в голове кружились невесёлые мысли. Жизненная игра куда сложнее хоккея, в ней невозможно подсчитать очки…

Пройдя по Кремлёвской, они повернули на улицу Баумана. Юматша неожиданно засмеялся.

– Чему ты? – удивился Мансур.

– Знаешь, вчера я был у неё…

– У кого? – не понял Мансур.

Юматша подхватил его под руку, заговорщически продолжил:

– У Гульшагиды… Рассказал о твоём настроении, о некоторых благородных глупостях, которые ты наделал…

– Безумец! Кто тебя просил?! – вскричал Мансур.

– А ты не кричи – ещё примут за пьяных… Знаешь, что она сказала мне напоследок?.. «Вы, говорит, оказались очень странным послом».

– Жаль, что не дала тебе хорошей затрещины. Надо бы проучить тебя, чтобы в следующий раз не совал нос, куда не следует.

– А откуда ты знаешь, что не следует? – Юматша вскинул чёрные брови. – Тут, брат, целый клубок тайн. Если хочешь знать, я всего лишь исполнил чужую волю… – И Юматша краешком глаз взглянул на приятеля. Сколько доброжелательного лукавства было в этом взгляде!

Они приближались к троллейбусной остановке. Оба увидели – в троллейбус входит Диляфруз. Юматша, забыв о Мансуре, бросился к троллейбусу, но перед самым его носом дверь захлопнулась. Юматша бил кулаком в дверь, стучал в окно, но машина тронулась. Тогда Юматша бросился на середину улицы, должно быть, намереваясь остановить показавшееся такси, но, поскользнувшись, упал. Потом вскочил и всё же нырнул в дверцу затормозившей машины. На прощанье он помахал рукой Мансуру.

Мансур недоумённо смотрел вслед автомобилю, пока он не скрылся. Он не сразу понял, что произошло. Потом задумался, сопоставил факты – у него заскребло на сердце… Да, да! Диляфруз не случайно отвергла благородный его порыв… Перед глазами Мансура возник берег Кабана, где они сидели под проливным дождём. Дрожащие губы Диляфруз произнесли: «Я не жертвы хочу! Я хочу любить и быть любимой!» И вдруг Мансур понял, почему так весел и дурашлив сегодня Юматша, почему он, увидев Диляфруз, бросился за троллейбусом… Ага, значит, Диляфруз и подослала Юматшу к Гульшагиде… Она ведь отлично знала тогда, какую жертву собирается принести Мансур… Так оно и есть…

Повалил мокрый снег. Мансур шагал по каким-то незнакомым улицам, узким переулкам. Куда? Сам не знал. Где-то в глубине души зарождалась смутное, до сих пор не изведанное чувство: было похоже, что он освобождается от чего-то тяжкого, и одновременно открывает для себя что-то новое.

– Здравствуй, Мансур!

Услышав кокетливый и укоризненный женский голос, Мансур вздрогнул от неожиданности и поднял голову. Перед ним стояла сияющая Ильхамия – в зелёном пальто с красивым меховым воротником, на голове высокая белая шапка, на ногах белые ботики. Щёки горят смуглым румянцем, – неужели она только что вернулась с юга?.. Впрочем, не всё ли равно…

– Сделал вид, что не заметил меня, хотел пройти мимо, – продолжала она всё так же кокетливо и укоризненно. – Вот уж не ожидала я, что ты умеешь так важничать. Гордец!.. Ну ладно, предлагаю мировую…

Она с улыбкой протянула Мансуру руку в белой перчатке, ожидая, что он поцелует кончики пальцев, обтянутые прозрачным капроном. Но Мансур то ли не догадался об этих тонкостях, то ли сознательно уклонился, – во всяком случае, он ограничился неловким рукопожатием, заставив Ильхамию слегка поморщиться от боли.

– Простите, Ильхамия, я задумался и действительно не заметил вас.

– Что же это за тяжёлые мысли клонят вниз голову джигита? – Теперь Ильхамия уже не могла скрыть обиды, и потому жеманство её было явно фальшивым.

– Так, жизненная суета, – ответил Мансур, не замечая ни вибрации её голоса, ни смены настроений.

– Суета?! – Теперь Ильхамия победно взглянула на него краешком смеющихся глаз. – А я только вчера вернулась из Гагр. Признаться, соскучилась по Казани!

– Что это вам вздумалось поехать на курорт в такое время года? – удивился Мансур, упорно не обращая внимания на её заигрывания.

– Ах, Мансур, не задавай ребяческих вопросов! Для тех, кто умеет и хочет жить по-настоящему, курорт открыт круглый год. Можно ведь не замечать зимы… Что это мы остановились посреди тротуара, мешаем людям? Посидим в садике.

Мансур попытался отговориться, что дома его ждёт работа.

– Нельзя быть вечно занятым человеком! – Ильхамия уверенно взяла его под руку.

Она говорила без умолку, восторгалась Гаграми, хвалила предприимчивых людей, «умеющих жить», охала, вздыхала над судьбой неумелых и недогадливых. Но так как Мансур слушал равнодушно, она вынуждена была замолчать.

Они всё же сели на скамью. Деревья стояли в инее, словно в пышном цвету. Было тихо и тепло.

– Ну, как ваши живы-здоровы? – всё ещё пыталась завязать разговор Ильхамия. – Я собиралась зайти проведать, да, признаться, терпеть не могу эту вашу полусумасшедшую Фатихаттай. Впрочем, в вашем доме вряд ли кто вспоминает обо мне! – Ильхамия вновь перешла на свой кокетливый тон.

– Нет, почему же, – невольно усмехнулся Мансур. – Фатихаттай нет-нет да и скажет: «Вот хорошо, когда никто не беспокоит по телефону».

– Ты грубиян, Мансур! Невозможный грубиян! А ну-ка, скажи, за что ты меня разлюбил? – играя глазами, Ильхамия посмотрела на него, как бы говоря: «Вот я тебя прутиком!»

– Не знаю, – равнодушно ответил Мансур. И добавил: – Я не знаю – любил ли.

– А я знаю! Все знаю! Нас умышленно разъединили! – быстро проговорила Ильхамия.

– Это что же, очень большое несчастье? Конец мира?

– Не смейся! – уже по-настоящему обиделась Ильхамия. – Это всё работа той красавицы. Ты знаешь, о ком я говорю. Она хочет сразу поймать двух зайцев, – голос Ильхамии стал язвительным. – Нет, не выйдет у неё! Как побыла делегатом, сразу слишком многого захотела. Быстренько перевелась в Казань! Затеяла какую-то работу на общественных началах, чтобы начальству угодить… Подумаешь, общественный деятель! И джизни она сделала предметом насмешек, он только о ней и бредит. И ты из-за неё переменился…

Лицо у Мансура стало серьёзным, он покачал головой.

– Относительно вашего джизни ничего не могу сказать, а что касается меня, «красотка» не сделала мне ничего плохого.

– Просто ты упрямый человек, Мансур. И к тому же слепой, ничего не видишь. А возможно – и дурак круглый… Если б я не приняла кое-какие меры…

– То что было бы?

– Свадьба была бы, вот что! – выкрикнула Ильхамия. – А может, и была уже… Он её катает на своей машине… Мне – наплевать. Но жаль отдавать джизни во власть этой интриганки…

Мансур упорно молчал, уставившись на свои сложенные на коленях руки.

– Что, не веришь?! Так покажи свои ладони гадалке, она тебе всё выложит. На базаре цыганки толпами шляются! – кольнула девушка.

– Вы ошиблись, Ильхамия. К гадалке идти я не собираюсь. Но вот раздумываю: слишком тяжела у меня ладонь, если поглажу вас по щеке, пожалуй, сверну скулу.

– Что?! – Ильхамия вскочила, словно её ужалила пчела. – Повтори, что ты сказал!..

Мансур устремил взгляд на ажурный кран, стоявший на той стороне улицы, и словно забыл о разъярённой Ильхамие. Забросил руки за спинку скамьи, шапка у него съехала на затылок, волосы прядями упали на широкий лоб, лицо сосредоточенное, сердитое.

Ильхамия повернулась и ушла. Мансур тоже поднялся со скамьи, спустился на берег Кабана. Озеро покрыто льдом. Не понять, где они сидели с Диляфруз? Кажется, вон под тем одиноким деревом, что маячит вдали. Нет, это не то дерево… То было наклонённое, а это стоит прямо… Любопытно вертится колесо жизни: не так давно Диляфруз отказала Мансуру, а сейчас он сам прогнал девушку. Словно по чьему-то недоброму умыслу повторяются эти круги…

Мансур вернулся домой уже в сумерки. Из зала выбежала Гульчечек, бросилась на шею отцу. Тут же принялась рассказывать обо всех новостях за день: они с Фатихаттай ходили на базар, катались на санках; у бабушки болела голова, куклу задавила машина, у неё сломалась рука, хирург сделал операцию; теперь дедушка с бабушкой ушли в гости к дяде Мише.

Мансур поднял дочку на руки, поцеловал в обе щёки.

– Ты сегодня колючий! – недовольно сказала Гульчечек, высвобождаясь из его рук.

Мансур умылся, сел к столу, Фатихаттай молча поставила на стол мясо, лапшу, кисель. Потом и сама присела на стул в сторонке, сложив руки на груди.

– Где пропадал? Гульшагиду не видел?.. Почему она совсем перестала бывать у нас? – спрашивала она, глядя исподлобья.

В голосе её слышался упрёк. Мансур ответил ей в том же тоне:

– Должно быть, некогда ей заходить. Говорят, к свадьбе готовится.

– Какая ещё свадьба? – отмахнулась Фатихаттай. – За кого это она выходит?

– Наверно, за Фазылджана…

– И ты повторяешь, дурачок, чужую брехню! – резко оборвала Фатихаттай. – Слова путного от тебя не услышишь. Как же, держи карман шире, достанется Гульшагида этим противным «мышиным глазкам»!

Не желая больше пререкаться с Фатихаттай – язык у неё достаточно наточен, – Мансур вышел в зал и, присев к роялю, заиграл с непонятной для себя яростью.

Звуки будто звали кого-то, порывались к кому-то, потом бешено, словно волны морского прибоя, ударялись о берег, рассыпаясь тысячами брызг. Но вот вступила задумчивая, печальная и величественная мелодия; кажется, в саду осыпаются цветы и листья, где-то замолкает и останавливает своё течение иссякнувший родник. И вот опять нарастают беспокойство и тревога, звуки снова ищут и зовут, прорываются, бегут, сталкиваются, падают – сверкают молнии, грохочет гром… Наконец в природе устанавливается тишина. Заходит солнце. Выплывает луна на небе…

Что творится с Мансуром? Слёзы сдавливают горло. Нет, нет! Только не слабость! В нём снова просыпается непокорность судьбе. Снова гремят могучие, страстные, полные надежды звуки… «Гульшагида обо всём теперь знает. Юматша сказал ей…» Должно быть, Мансур выкрикивает эти слова под музыку и начинает ещё яростнее ударять пальцами по клавишам… Глаза у него закрыты, он раскачивается в такт музыке…

Раздаётся резкий телефонный звонок. Мансур слышит, но продолжает играть. Трубку подняла Фатихаттай.

– Дома… Кто спрашивает?.. Из хирургической клиники?.. Сейчас позову.

Мансур нехотя прервал игру, подошёл к телефону.

– Слушаю. Что? Что?! Не говорите пустое! Разве можно так шутить?.. Да, понимаю… Когда это случилось? Немедленно, сейчас же, готовьте операционную… Вызовите Наталью Владимировну. Кто там есть из врачей?.. Татьяна Степановна?.. Сейчас буду!

Он бросил трубку, схватил пальто с вешалки, коротко сказал встревоженной Фатихаттай:

– Юматша попал под машину! – и выбежал.

Фатихаттай плюхнулась на стул в передней, даже не успев ахнуть.

На улице Мансур остановил первую встречную машину и помчался в больницу. Пальто расстёгнуто, шапка в руках – в таком виде он влетел в вестибюль:

– Халат, быстро!

Навстречу ему вышла Диляфруз – лицо белее бумаги, губы трясутся.

– Мансур-абы…

– Знаю! – И, не сказав больше ни слова, Мансур побежал наверх, в операционную, перепрыгивая через две-три ступеньки, так что веяли полы халата.

Юматшу уже положили на операционный стол. Он был без сознания, лицо и губы словно мраморные, на лбу – холодные капли пота, дыхание еле ощутимо.

– Трещина в лобной части черепа, перелом левой ноги ниже колена, травма груди, – докладывала дежурный врач Татьяна Степановна Мансуру, пока он натягивал резиновые перчатки и подходил к столу.

Наталья Владимировна молча подала Мансуру скальпель. Раздумывать и колебаться было некогда…

В ходе операции выяснилось, что у Юматши ещё сломаны два ребра, порвана плевра и кровь просочилась в лёгкое…