Раньше после каждой встречи с Янгурой Гульшагида чувствовала странное угрызение совести. Сейчас этого чувства уже не было. И действительно – перед кем она должна отчитываться? Чью честь обязана оберегать?

Вдруг она остановилась в изумлении. На скамейке у крыльца дома, где она жила, сидел не кто иной, как Аглетдин-бабай в своей круглой, отороченной мехом шапке, с серебристой, словно молодой месяц, бородой.

– Аглетдин-бабай, вы ли это? – радостно подбежала она к нему, протягивая обе руки.

– А кому же ещё быть, как не мне? Хорошо ли поживаешь, доченька?

– Отлично, Аглетдин-бабай. Сами-то как чувствуете себя? Что нового в Акъяре? Всё ли там благополучно?

– В Акъяре так себе, ничего, – проговорил бабай, уже с заметным упрёком. – Кажется, ты уже начала забывать нас?

Гульшагида даже обиделась.

– Что вы, Аглетдин-бабай! Акъяр для меня был и навеки останется родным и дорогим. Я никогда не смогу забыть его. На днях заезжал Гарифулла-абы, секретарь райкома, проведать меня… Теперь вот вы обрадовали… Спасибо вам всем!.. Как это вы надумали приехать, Аглетдин-бабай?

– Значит, любовь привела сюда, – с доброй улыбкой сказал бабай.

– Почему же вы сидите здесь? Дома никого нет, что ли?

– Есть, почему нет. Я уже и в дом заходил, и базар ваш успел посмотреть. Теперь вот отдыхаю.

– Извините, бабай, я задержалась сегодня на работе. Занятия проводила.

– Вот и хорошо, что делала доброе дело. А за Аглетдина чего беспокоиться, он хозяин своему времени, как у нас говорят.

– Так пойдёмте в дом… Вы проголодались, наверно? – Она засыпала старика вопросами: – Как здоровье Бибисары, Сахипджамал, Нафисы-апа?

– Все, слава богу, живы-здоровы. Целый воз приветов прислали тебе.

Вошли во двор. Гульшагида увидела – перед сараем свалены дрова.

– Уж не мне ли привезли?

– Кому же ещё? Дрова неплохие, берёза да сосна. Не растащат ночью?

– Ещё раз спасибо. Никто не тронет наши дрова. Завтра же позову пильщиков.

– Эй, на что пильщики, когда есть Аглетдин-бабай!

Они вошли в дом. Старик снял шубу и, прежде чем сесть за чай, принёс из чулана свой мешок. Теперь Аглетдин был в чистеньком бешмете без рукавов, в тёплых белых носках домашней вязки, на голове тюбетейка.

– Вот это, что сверху лежит, тебе от Сахипджамал, – говорил он, подавая гостинцы. – Велела отдать в собственные руки. И копчёный гусь тоже её подарок. А гороховая и пшеничная мука от меня. Ты ведь любишь клёцки. Какие могут быть клёцки, если не подмешать гороховой муки! Мёд в бочонке принёс пчеловод Ходжавали. «Пожалуйста, говорит, пусть не обижает меня, пусть примет подарок, – благодаря ей я на ноги поднялся». И долговязый Мубарак, и его жена Майшакар, и Мутагар, и комбайнёр Митри Палыч, и жена Питяняя Якуба Нурлыгаян – все хотели послать тебе гостинцы, да я не взял. «Всего-то, говорю, на воз не покладёшь, Гульшагида не такая уж беднячка. А спасибо ваше да благодарности – это охотно передам». Ой, сколько благодарности тебе, доченька! Мутагар сейчас, как лошадь, бегает, о смерти и думать перестал. А у долговязого Мубарака шум в голове кончился, а Майшакар забыла, где у неё печень… – Аглетдин-бабай рассказывал с довольным смешком. Наконец, сославшись на то, что стариковская память похожа на решето, из неё многое просыпалось по дороге, закончил передавать приветы и благодарности.

– Спасибо, спасибо! – только и повторяла Гульшагида, краснея и смущаясь. – Я делала то, что могла. Для меня самая большая радость, что люди здоровы. Вернёшься в Акъяр – каждому в отдельности передай мой привет. Пусть и впредь не хворают.

– Любо слушать от доктора такие слова, – подмигнул бабай, лихо сдвинув тюбетейку на затылок. – И привет твой передам… Что и говорить, вспоминают тебя в Акъяре, дочка, вспоминают. И новый наш доктор тоже неплохой, да вот душевности твоей не хватает. С деревенскими больными надо умеючи говорить. Больной идёт к врачу, как к судье. Не сразу развязывает язык. Сперва прикидывает: доктор сам-то распознает болезнь аль нет? Не знаю, как в городе, а в деревне больных и добрым словом лечить надо.

Радость Гульшагиды не умещалась в груди. Она не предполагала, что в Акъяре так хорошо вспоминают о ней. Она думала, что акъярцы обиделись на неё после отъезда.

Напившись чая и дополнив свой рассказ ещё некоторыми подробностями об акъярском житье-бытье, Аглетдин-бабай умолк, дожидаясь, пока Хатира-апа выйдет на кухню. А когда она вышла, понизил голос до шёпота, поделился самым заповедным:

– Не сердись, доченька, – деревенские наказали мне вот о чём ещё узнать… Дело, как говорится, житейское, стыда в этом нет… Мастюра, дочка Гайфи, приехала из Казани с культурного семинара и рассказывала: дескать, наша Гульшагида замуж собирается. Вот мне в Акъяре и наказали самые близкие люди: «Разузнай, когда будет свадьба. Поскольку у Гульшагиды никакой родни нет в Казани, мы уж не позволим ударить лицом в грязь». Наши люди в Акъяре, сама знаешь, щепетильные. Девушку ли кто выдаёт, парня ли женят – в лепёшку расшибутся, но уж перед соседями не осрамятся. «Так что, говорят, всем селом поможем, а уж свадьбу справим как положено». Ты на меня не серчай, доченька. Я только слуга твоих друзей, передаю, что велено.

Гульшагида не знала, что сказать на это. И рассердиться хотелось, и плакать, и смеяться. А кончила тем, что, вздохнув, ответила:

– Пока что, Аглетдин-бабай, нет у меня намерения выходить замуж. Если надумаю, обязательно сообщу в Акъяр.

– Эх, память стариковская – дырявое решето! – спохватился Аглетдин. – Забыл ведь письмо передать от Нафисы. Она наказывала мне купить всякого добра для больницы. Вот тут на бумажке написала всё, что надо, а деньги – вот они, в узелке завязаны.

Гульшагида прочитала записку.

– Хорошо, Аглетдин-бабай, постараюсь найти всё, в чём нуждается Нафиса.

– Постарайся, доченька, постарайся, Нафиса сказала, очень нужно для больных.

Наконец-то старик отправился почивать на кухню.

Утром, вскоре после того, как Гульшагида ушла на работу, вернулась из туристического похода Асия. Она в шапке-ушанке, в брюках, за спиной – рюкзак, в руках – палка. Лицо обветренное, свежее.

– Ба, у нас гость! – воскликнула она ещё в дверях.

Хатира сказала ей, что за гость, откуда.

– Здравствуйте, бабай, здравствуйте! – приветствовала старика разговорчивая девушка. – Рада видеть земляка Гульшагиды-апа.

– Здравствуй и ты, доченька! Видать, в каком-то путешествии была. Значит, с благополучным возвращением тебя! Дай-ка помогу мешок снять.

Асия сняла дорожную одежду, помылась. И все втроём уселись за чай.

– Далеко ли была, дочка, что видела?

– Весь свет обошла, бабай. Где только не побывала, чего только не повидала!

– Э-э-э, – протянул бабай, – недаром старики говорили: «Не тот много знает, кто много прожил, а тот, кто много ходил». Ну как, хорошо устроен мир?

– Замечательно устроен!

– Так, так… А ладошки не чесались у тебя в дороге?

– Ладошки? – Асия взглянула на свои руки. – Нет, бабай, не чесались. Я ведь денег не жду.

– Деньги – это пустяк. Дрова вон сложили во дворе. Может, возьмёшься за один конец пилы, а я за другой…

– Да ведь нехорошо заставлять гостя работать, бабай!

– Я-то не гость, главное – ты не чувствуй себя гостьей в родном доме! – рассмеялся бабай. – Пила-то есть?

– Найдётся.

Они оделись и вышли во двор. Асия опять облачилась в дорожные брюки, короткую стёганку и ушанку, – совсем как парень-подросток. С мальчишеским проворством она открыла дровяник, вынесла пилу. Бабай осмотрел инструмент, свистнул.

– Это не пила, а сабля пророка! Ею не дрова пилить, а картошку резать. Напильник есть?

Группа мальчишек, как всегда, гоняла во дворе шайбу.

– Эй, космонавты, – крикнула Асия, – у кого есть напильник? Принесите живо! – А сама, вырвав из рук у мальчишки клюшку, принялась бегать за шайбой. – Гол!

Принесли напильник. Усевшись на толстое полено, Аглетдин-бабай принялся точить пилу. Асия устроилась рядом. Старик, не глядя на неё, что-то напевал вполголоса.

– Э, бабай, да вы петь умеете! – обрадовалась Асия. – Дома споём по-настоящему, ладно? Новые деревенские песни знаете?

– Дома-то у меня дыхание спирает, воздуха не хватает, – пошутил старик.

Асия подмигнула одному из мальчишек. Тот сразу понял, убежал и вскоре вернулся с гармошкой.

Аглетдин-бабай, держа пилу вверх зубьями, прищурив глаз, проверил, ровно ли сделан развод. Потом тряхнул дрынкнувшей пилой и, словно нечаянно увидев гармонь в руках Асии, лукаво усмехнулся:

– Что ж, давай посоревнуемся, чья музыка лучше. Начинай, дочка!

У Асии заблестели глаза, эта озорница была любительницей всего необычного.

И заиграла протяжную, грустноватую «Тафтиляу». Славно играет эта тонкошеяя! Бабай слушал, опустив голову. А когда Асия кончила, он провёл согнутым пальцем под глазами, вздохнул:

– Должно быть, я проиграл. Ввязался в спор, не рассчитав своих сил.

Асия протянула ему гармонь:

– Начинайте, бабай!

– Э, доченька, на таких гармошках я не умею, мне чтоб была с острыми клавишами… – Он ловко прижал подбородком один конец пилы, как скрипку, и, быстро действуя пальцами обеих рук, как-то по-особенному начал колыхать гибкое и упругое стальное полотнище. Произошло чудо – обыкновенная пила запела на разные голоса. Мальчишки даже разинули рты. Асия и та удивлённо смотрела во все глаза на бабая.

Игра игрой, а дело делом. Острой, умело разведённой пилой Асия и Аглетдин принялись резать плашки на ровные поленья. Мальчишки кололи кругляши и складывали в поленницу.

С устатку хорошо пообедали. Как раз вернулась Гульшагида с работы. Бабай не переставал хвалить свою напарницу:

– Девушка на все руки мастерица! Приезжайте летом вдвоём с Гульшагидой в гости в Акъяр. Такой концерт устроим для колхозников, что заслушаются.

Улучив минуту, Асия влетела в комнату Гульшагиды.

– Вы получили моё письмо, Гульшагида-апа? – тихо спросила девушка. – Я посылала его с турбазы.

– Да, получила. Очень рада за тебя, Асия.

– Знаете, от Ильдара только сегодня пришло ещё одно письмо. Очень хорошее, очень!.. И потом – мне пишет этот… – девушка замялась, – ну, Салах Саматов… Не хотите почитать?

Гульшагида прямо и строго посмотрела в глаза девушки.

– Не только читать, но и в руки не возьму грязную бумажку. И тебе не советую встречаться с этим проходимцем!

Асия не успела ответить, в дверь постучала Хатира и сказала, что спрашивают Гульшагиду. Асия мгновенно выскочила из комнаты. «Кто может спрашивать меня? – терялась в догадках Гульшагида. – Неужели Янгура? Неужели и здесь он будет докучать мне?..»

Но в дверях показался незнакомый ей молодой человек – коренастый, плечистый, в нарядном пальто с шалевым воротником. Гость держит в руках шапку, волосы густые, непокорные.

– Извините за беспокойство, – произнёс он, поклонившись. – Меня зовут Юматша Ахметшин. Здравствуйте!

По рассказам Фатихаттай, Гульшагида знала, что у Мансура завёлся близкий друг и коллега по имени Юматша. В душе шевельнулось беспокойство: уж не случилось ли что с Мансуром?

– Если разрешите, Гульшагида-ханум, мне нужно поговорить с вами.

– Пожалуйста, раздевайтесь.

Юматша подсел к столу. Он довольно свободно начал отнюдь не простой разговор. Но непосредственность и непринуждённость гостя располагали к этому.

– Должен предупредить – меня никто не уполномочивал на этот разговор. Поэтому вы имеете право считать меня самозванцем. Но я рассчитываю на ваше доверие, потому что, клянусь, далёк от какой-либо корысти.

Теперь Гульшагида насторожилась. Не переходит ли непринуждённость молодого человека в излишнюю смелость?

– Нет, нет, не беспокойтесь, я не позволю ничего лишнего! – уверял он, словно угадав её мысли. – Меня привела сюда исключительно забота о моём друге…

– Он болен? – спросила Гульшагида, стараясь не выдать своей тревоги.

– И да, и нет. Скорее – да. Но – не нуждается в больнице.

И Юматша повёл рассказ о Мансуре. Нового в этом рассказе было не так уж много. Правда, Гульшагиду поразили сила и острота душевных переживаний Мансура, побудивших его сделать предложение Диляфруз. А их разговор на берегу озера Кабан, в особенности мужественный ответ Диляфруз прямо-таки потрясли её.

– Вы понимаете, душевное состояние моего друга нельзя назвать хорошим, – сдержанно закончил гость.

– От кого вы так подробно узнали об этом разговоре? – спросила она после молчания. – Диляфруз рассказала вам обо всём или сам Мансур?

– Это, пожалуй, не имеет значения, – уклонился от ответа Юматша.

– Что же в данном случае требуется от меня? – продолжала спрашивать Гульшагида, чувствуя себя очень неловко перед этим совершенно незнакомым ей человеком.

– На этот вопрос я тем более не могу дать ответа. Я с самого начала предупредил – у меня нет никаких полномочий. Моя задача – искреннее желание рассказать вам правду. Как и куда прикладывать мемфисский камень[43] – это уже исключительно дело ваших ума и сердца. Моя же скромная миссия кончается. Разрешите попрощаться.

– Странным послом вы оказались, – сказала Гульшагида, провожая этого загадочного человека.

– Вы снова допускаете ошибку! – настойчиво повторил Юматша. – Меня никто не посылал. Я пришёл по собственному желанию, точнее – совесть и тревога за друга заставили меня прийти.