И с Диляфруз надо было объясниться. Невозможно бесконечно притворяться слепой и глухой, делать вид, будто ничего не замечаешь и ничто не трогает тебя. Если у Диляфруз не хватает смелости поговорить откровенно, разговор должна начать Гульшагида, она старше. Пора положить конец всему этому.

Однажды она специально дождалась, когда Диляфруз пойдёт с работы. Встретила её на узкой садовой дорожке, взяла под руку.

– Диляфруз, милая, почему ты меня избегаешь в последнее время? – Девушка вздрогнула, но ничего не ответила, шла рядом, глядя в землю. – Какая чёрная кошка пробежала между нами? – допытывалась Гульшагида.

Они шли по скользкой садовой дорожке. Погода всё время стояла переменчивая – то похолодает, то снова потеплеет, начнёт капать с крыш. Вот и сегодня оттепель. На улицах толпы народа. Все идут не спеша, спокойно, наслаждаясь тёплой погодой. Но у Гульшагиды неспокойно на сердце. Что это? Вдруг откуда-то повеяло душистым запахом полевых цветов. Летом в Акъяре такой запах ветер приносит с лугов. А откуда такой аромат в больничном саду, да ещё зимой?.. Это Диляфруз надушилась. Может, она торопится на свидание? А Гульшагида держит её под руку и не отпускает. Они уже вышли на городскую улицу.

– Раньше ты была так приветлива со мной, Диляфруз, – продолжала Гульшагида. – Письма писала мне в Акъяр… Что случилось? Или я чем-то виновата перед тобой? Обидела чем-нибудь? Скажи мне, Диляфруз.

– Нет, нет, не думайте так! – дрожащим голосом произнесла Диляфруз. – Вы никогда не делали мне ничего обидного…

Навстречу им посредине улицы неслись с большой скоростью две машины, словно старались обогнать друг друга.

Вдруг Диляфруз рванулась вперёд, крикнув Гульшагиде: «Простите, я очень тороплюсь!» – бросилась наперерез этим машинам. Одна из них чуть не сбила её. Раздался режущий ухо лязг тормозов. Но Диляфруз, даже не оглянувшись, бежала по другой стороне улицы.

– Сумасшедшая девчонка! – закричал вслед ей шофёр, грозя кулаком.

Всё это произошло так быстро, что Гульшагида не успела прийти в себя. Сердце у неё замерло, она потеряла из виду голубую шапочку Диляфруз.

Весь вечер Гульшагида провела в тревоге. А утром, на работе, хотела было отругать Диляфруз за взбалмошную выходку, но девушка, сославшись на какое-то дело, убежала.

Вскоре после этого случая Гульшагиду вызвали на заседание партбюро. Она пошла туда встревоженная. Возникали всякие неприятные предположения, – Диляфруз, Саматов… Вон как косится на неё член бюро, она же председатель месткома, Клавдия Сергеевна, то и дело нервно затягиваясь папироской. На заседании присутствует инструктор райкома.

Но всё обошлось мирно. Выяснилось, что на партбюро вызвали её по совершенно другому вопросу. Её попросили – да, да! – руководить кружком партийного просвещения. Кружковцы уже приступили к изучению материалов партсъезда, но занятия срываются из-за несерьёзного отношения руководителя.

Гульшагида не сразу согласилась. Времени у неё сейчас в обрез. Она готовится к сдаче кандидатского минимума, ведёт на общественных началах амбулаторный приём на заводе. Но, пораздумав, всё же не набралась духа отказаться от нового поручения.

Когда она возвращалась с партбюро, встретился Абузар Гиреевич, спросил, как дела с «пламенным фотометром».

– Вы были правы, Абузар Гиреевич, – невесело улыбнулась Гульшагида, – «пламенный фотометр» при первом же прикосновении опалил мне крылья. Алексей Лукич отрезал: «Не предусмотрено сметой».

– Я предупреждал вас… В прошлом году мы уговорили его купить дополнительно один аппарат. Так ему влепили выговор за нарушение финансовой дисциплины. Теперь его трудно подбить на самостоятельный поступок. Он человек инструкции.

– Но ведь инструкции иногда отстают от жизни.

– Вероятно, но за это уж отвечают те, кто составляет инструкции.

– Вряд ли, – возразила Гульшагида. – Обычно за устаревшие инструкции никто не отвечает, сама инструкция становится как бы фетишем.

– Поэтому, я думаю, вам следует продолжать борьбу за фотометр, – заключил Тагиров.

Дома, после ужина, Гульшагида, не теряя времени, разыскала блокноты, записи прежних своих выступлений в Акъяре о съезде партии. Освежая память, перечитывала газеты, бюллетени тех дней, испещрённые красным и синим карандашами.

Откуда-то приглушённо доносится песня. Наверно, Хатира включила радио. Негромкий голос певца не мешал Гульшагиде работать.

На первое занятие Гульшагида пошла не без волнения. Ей захотелось одеться торжественней, и она надела новый чёрный костюм, в котором была на съезде, и белую блузку.

Просторная комната для лекционных занятий, к удивлению Гульшагиды, была переполнена людьми. Вместо двадцати человек, записавшихся в кружок, явилось вдвое больше. Здесь были не только санитарки и сёстры, но и выздоравливающие больные.

Вдруг Гульшагида увидела, как вошли и сели в последнем ряду профессор Тагиров и… Фазылджан Янгура. «Зачем они здесь? Что им тут нужно?..» – заволновалась Гульшагида. Однако надо начинать. Слегка побледнев, она подошла к столу, открыла свои записи. Больше всего она боялась искусственного пафоса, громких и пустых фраз, – не так-то легко было находить простые, задушевные, содержательные слова. К тому же её слушают два профессора… Особенно смущал её Янгура. Зачем он здесь? Чтобы позлословить потом о её неумении толково провести беседу?..

Всё же через пять-десять минут она взяла себя в руки. Голос перестал дрожать, и слова стали звучать уверенней. Сегодня было вводное занятие, первое знакомство со слушателями, и Гульшагида ограничилась рассказом о приподнятой и в то же время деловой атмосфере, царившей на съезде, о своих чувствах и волнениях, о встречах и разговорах с примечательными людьми. Её задушевный, эмоционально окрашенный рассказ расположил слушателей. Немало интересного рассказала она и о московских больницах, в которых ей удалось побывать. Когда она сказала, что мечтает видеть свою больницу здравницей коммунистического труда, ей даже аплодировали. Было задано много вопросов.

Оба профессора не остались до конца беседы. Но когда Гульшагида, ответив на все вопросы, вышла в коридор, Абузар Гиреевич и Янгура всё ещё стояли у окна и о чём-то разговаривали. Гульшагида поздоровалась с ними, смущённо сказала:

– Вы, право, поставили меня в неловкое положение. Ведь беседа моя рассчитана на слушателей не очень-то подготовленных.

– Простите, Гульшагида-ханум, моей вины тут ни капельки нет, – располагающе улыбнулся Янгура. – Меня зазвал Абузар Гиреевич: «Вы должны послушать молодого врача – делегата съезда». И я не раскаиваюсь, что слушал, хотя и не до конца.

Из больницы вышли втроём. У подъезда Абузар Гиреевич сел в машину, а Янгура предложил Гульшагиде немного пройтись по пути к её дому. Гульшагида смутилась, – как-то неудобно было перед Абузаром Гиреевичем; а с другой стороны, её отказ мог бы удивить профессора, далёкого от предрассудков.

– Я очень рад этой счастливой случайности, – заговорил Янгура. – А то ведь у вас не допросишься встречи. Позову в театр – отказываетесь…

– Не надо об этом, Фазылджан Джангирович. Поговорим о чём-нибудь другом…

– Хорошо, поговорим о другом… Я слышал, будто вас обидел один негодяй! – вдруг сказал он. – Это правда? При первой же встрече я сверну ему шею.

Гульшагида внутренне сжалась, не нашлась что ответить.

– Вы же на десять голов выше этих злоязычников, Гульшагида-ханум! – горячо говорил Янгура. – Отвечайте молчаливым презрением этим злопыхателям.

Они проходили по бульвару. По обеим сторонам дорожки высокие сугробы. На площадке дети слепили огромного снежного человека. Вместо глаз вставили угольки. Все это было очень забавно. Но сейчас Гульшагиде не до забав, она вздохнула.

– Советовать легко, Фазылджан Джангирович… Впрочем, я не хочу сожалений. Сама сумею защитить себя. До свидания! Мне вот сюда…