– Алексей Лукич, у меня есть к вам просьба, – давно хотела обратиться. Я уже советовалась с Абузаром Гиреевичем. Он одобряет. Нашему отделению необходимо обзавестись «пламенным фотометром».

– «Пламенным фотометром»? – переспросил Алексей Лукич, даже изменившись в лице. – Вы что, фотографию собираетесь открыть?

Хотя после предупреждения профессора Тагирова Гульшагида и не надеялась быстро получить согласие Алексея Лукича, но его ответ всё же озадачил. Как это понять?.. Шутка?.. Нет, Алексей Лукич вроде бы не из шутников. Издевается над ней, принимает за простушку?.. Но Гульшагида как будто не давала повода к этому. Скорее всего – предупреждение: «Не суй нос, куда не следует, есть люди постарше тебя, они и решат».

– Алексей Лукич, вы должны понять, – всё же продолжала Гульшагида, – невозможно полагаться только на прежние методы диагностики, когда появились новые, замечательные аппараты.

– А вдруг подожжём всю больницу? – совершенно серьёзно произнёс Алексей Лукич.

В душу Гульшагиды запало весьма тревожное сомнение: неужели Алексей Лукич так завален административной работой, что лишён возможности хотя бы просматривать новинки медицинской литературы? Нельзя поверить, чтобы он не слышал о «пламенном фотометре» и теперь, задавая нарочно абсурдные вопросы, даже не старается скрыть своё невежество перед молодым врачом.

– Я видела этот фотометр в московских клиниках! – горячилась Гульшагида. – Право же, нет никакой опасности пожара. При помощи аппарата можно в течение нескольких минут определить химический состав крови.

– Сколько стоит этот аппарат? – вяло спросил Алексей Лукич. И когда Гульшагида назвала сумму, покачал головой. – Такой расход у нас не предусмотрен в смете.

– Так давайте внесём в смету на будущий год!

– Не знаю, утвердят ли такую сумму, – сомневался Алексей Лукич. – Нам ведь, Гульшагида Бадриевна, и на самые необходимые инструменты с трудом отпускают деньги. Вон в вашем отделении испортили аппарат Рива-Роччи, и я ломаю голову, где бы достать денег на покупку нового. Лев – могучий зверь, но и он не может перепрыгнуть через себя.

– Нет, это не доводы, Алексей Лукич. Извините меня, но я не могу примириться с такими рассуждениями.

Алексей Лукич посмотрел долгим, испытующим взглядом на взволнованную молодую женщину и опять покачал головой. Потом захлопнул какую-то папку, лежащую на столе. Это означало: «Вы свободны, можете идти».

И Гульшагида вышла. А в вестибюле она чуть не столкнулась с Мансуром. Оба остановились от неожиданности. Гульшагида в упор смотрела на него, широко раскрыв глаза. А он, сразу потупясь, торопливо поздоровался и повернул в хирургическое отделение, – должно быть, его пригласили туда на консультацию. Они не сказали друг другу и двух слов.

Домой Гульшагида вернулась сильно расстроенная. Некоторое душевное спокойствие, которое она с трудом обрела в последние дни, опять резко нарушено. Сердце заметалось в тоске и тревоге.

– Тебе письмо от Асии, – сказала Хатира, не замечая её настроения.

– Спасибо, – ответила Гульшагида, стараясь показать радость, чтобы не обидеть добрую тётушку Хатиру.

«…Мы поднимаемся в горы, – писала Асия, – и чем выше забираемся, тем больше растёт моя благодарность вам, Абузару Гиреевичу, Магире-апа и всем другим врачам. Сердце ничуть не болит, ни капли не устаю, дыхание нисколько не сдавливает. Правильно сказал Абузар Гиреевич: я теперь горная козочка! Могу быстро ходить на лыжах, даже хочется прыгать с трамплина. Бывало, я – хилая девчонка – не могла подняться без отдыха даже на второй этаж. А теперь забираюсь высоко в горы. Я никогда не испытывала такого счастья, как ощущение молодости и здоровья. Спасибо, тысячу раз спасибо врачам!»

Дальше она сообщала, что перед самым отправлением в поход получила письмо от Ильдара, только не успела сказать об этом Гульшагиде. «Так обрадовалась, даже плясала с письмом в руках». А в конце спрашивала: «Вы помните, Гульшагида-апа, наш разговор о выпавшей нам трудной любви? Ну что ж, наверно, есть такая любовь…»

Гульшагида, не дочитав, отложила письмо, задумалась. Вспомнила сегодняшнюю встречу с Мансуром в вестибюле. Закрыла ладонями лицо, уронила голову на стол. «Нет, нет, даже трудная любовь – и то не выпала на мою долю!..»

Если человек лишён собственного счастья, трудно ему принимать близко к сердцу чужую радость… Гульшагида сидит одна в полутёмной комнате, опершись на руку, и смотрит в чёрное окно. Ни мыслей, ни чувств, – всё застыло, обледенело. Даже слёз нет. Такое состояние Гульшагида испытывала и раньше. Но на этот раз приступ тоски был особенно острым. Теперь ей стало понятно, почему безвольные люди, впав от неудач или горя в отчаяние, теряют всякий интерес к жизни, даже насильно обрывают её.

У Гульшагиды был ровный, сдержанный характер, она не вспыхивала мгновенно, но уж если загоралась, то надолго. На другой день никто не заметил в ней резкой перемены. Но стоило вглядеться – и не трудно было увидеть: лицо у неё бледнее обычного, а под глазами залегли тёмные круги.

Едва она вошла в больницу и надела халат, как позвали к тяжелобольному. Она буквально побежала в палату. Диляфруз со шприцем в руках в полной растерянности стояла возле койки. Гульшагида взяла бессильно повисшую руку. Пульс совершенно не прощупывался. Послушала сердце – ни одного толчка. Больной был мёртв.

Его, оказывается, привезли около часа ночи. Он возвращался откуда-то, страшно спешил домой. И вдруг упал на улице. В больнице, после уколов, пришёл в сознание. Ночь провёл довольно спокойно. Рано утром, несмотря на предупреждение дежурного врача, самовольно встал и…

Эта неожиданная смерть была последней каплей горя, переполнившей сердце Гульшагиды. Во время обхода профессора она, докладывая о состоянии больных, дважды перепутала диагноз. В первый раз Абузар Гиреевич тактично поправил её. Но когда она повторила ошибку у постели второго больного, профессор поднялся с места.

– Что с вами случилось? – недовольно спросил он по-латыни. – Прошу в следующий раз быть внимательней! – и направился к двери. Это был уже самый строгий выговор.

Гульшагида в растерянности стояла посреди палаты. И больные неловко молчали, чувствуя, что произошло что-то неприятное.

Теперь Гульшагида ждала, что на планёрке профессор так отругает её, что стыдно будет смотреть в глаза людям. Но Абузар Гиреевич даже не упомянул о неприятном случае. Кажется, это было ещё тяжелее для Гульшагиды. Выходя из кабинета, она услышала за спиной приглушённый голос Салаха Саматова: «Ишь как оберегаем делегатку… Ни звука!»

Гульшагида замедлила шаг, – может, вернуться в кабинет, самой извиниться перед профессором? Но тут мимо неё прошла председатель месткома Клавдия Сергеевна, бросила на ходу:

– Это тебе не работа на общественных началах.

Кровь бросилась в лицо Гульшагиде. Отчитать обидчицу?.. Но она, пересилив себя, направилась в палату.

Через неделю, во время ночного дежурства, одна из санитарок протянула ей клочок бумаги: «Вот – подняла с пола, не вы ли обронили?» Это была кем-то подброшенная записка без подписи. В ней были повторены уже знакомые слова: «Это тебе не работа на общественных началах».

Неужели начинается травля?..

А утром, перед сдачей дежурства, – новая беда. В кабинет зашла встревоженная Диляфруз, протянула прописанный Гульшагидой рецепт:

– Нет ли здесь ошибки, Гульшагида-апа?

Гульшагида взглянула на рецепт и побледнела. В нём была проставлена двойная доза лекарства!

Вскоре явилась расстроенная Магира-ханум, а вслед за ней и сам профессор.

– Почему вы так рассеянны? – спросил Гульшагиду Абузар Гиреевич. – Что с вами?

– Не знаю, – ответила она, низко опустив голову.

– Кто же знает, если не вы? – нахмурился профессор. – Вы понимаете, чем угрожает больному двойная доза строфантина?

– Это моя грубая ошибка, – тихо произнесла Гульшагида.

– По-моему, эта ошибка граничит с преступлением, – безжалостно сказал профессор. – Магира-ханум, – обратился он к заведующей отделением, – у Гульшагиды Сафиной что-то не ладится. Пока она не придёт в себя, пожалуйста, возьмите под строгий контроль её работу. Прошу вас.

Профессор вышел. Наступило тягостное молчание. Потом Магира-ханум обняла Гульшагиду за плечи, спросила как можно мягче:

– Что случилось, Гульшагида?

Гульшагида подняла на неё глаза и вместо ответа сама задала вопрос:

– Кто сказал вам о моей ошибке в рецепте? Диляфруз?..

– Нет, врач Саматов.

Гульшагида, кусая губы, уставилась в окно. Во дворе качались голые ветки, словно чьи-то костлявые руки грозили Гульшагиде. А она не переставала гадать: «Кто сообщил об ошибке Салаху? Сам нечаянно заметил или передала Диляфруз?»

Она резко обернулась к заведующей отделением:

– Скажите правду, Магира-ханум, вы не доверяете мне, остерегаетесь меня?

Добрую женщину поразила эта необычная нервозность всегда спокойной и тактичной Гульшагиды.

– Что с вами? – повторила она всё тот же вопрос. – Вы словно горите изнутри. Почему я должна остерегаться вас?

– Должно быть, Абузар Гиреевич не знает, как от меня избавиться? – продолжала Гульшагида.

– Спросите лучше, есть ли ещё человек на свете, который бы так заботился о вас. Вы сами не знаете, что говорите, Гульшагида.

– Простите!.. – на глазах у Гульшагиды выступили слёзы. Она достала из сумочки подброшенный клочок бумаги. – Вот, читайте.

Магира-ханум, пробежав глазами несколько строк, брезгливо швырнула записку на стол. Опять наступило молчание.

– Кто мог написать эту гадость? – наконец спросила Магира-ханум.

– Не знаю. Почерк вроде Саматова… За что он обливает меня грязью?! – с болью спрашивала Гульшагида. – Что плохого я сделала ему?

Магира-ханум не сразу ответила.

– Я давно работаю с Салахом, и, по правде говоря, не думала, что он такой подлый и мелкий человечек… Помнится, он поговаривал об аспирантуре. Сначала Абузар Гиреевич относился к его намерению благосклонно. А потом… Вы должны знать это… Потом – разочаровался в нём. Абузар Гиреевич остановил свой выбор на вас. Возможно, за это Саматов и мстит вам.

– Где мне искать управы на него? – уже растерянно спрашивала Гульшагида.

– Тут я ничего не могу сказать. В таких делах я плохой советчик. Самой никогда ни с кем не доводилось вести тяжбу…

Гульшагида так расстроилась, что на несколько ночей лишилась сна – всё думала и думала. Вывод напрашивался только один: она ещё плохо знает людей; жизнь не так уж часто наступала ей на мозоли и не закалила в борьбе с подлостью и коварством.

После бессонных ночей и раздумий Гульшагида приняла решение, – правильным было это решение или неправильным, она не знала, но ничего другого не нашла. Она решила высказать всё в глаза самому Салаху Саматову. Однажды утром столкнулась с ним в кабинете Магиры-ханум. Даже не поздоровавшись, резко спросила:

– Скажите, почему вы при виде меня всегда начинаете паясничать – кривите физиономию, подмигиваете?..

Саматов захохотал в ответ.

– Не смейтесь! – Гульшагида сделала шаг к нему. – Я никому не позволю издеваться над собой!

– Перестаньте, не петушитесь! – вмешалась Магира-ханум. – Давайте заниматься делом…

Она направилась к двери. Следом за ней пошёл было и Салах.

– Подождите! – остановила его Гульшагида. – Если уж начали разговор, доведём его до конца.

– Я к вашим услугам! – Салах, кривляясь, отвесил поклон.

– Ещё раз повторяю – перестаньте паясничать! Я говорю с вами вполне серьёзно.

– Пожалуйста, товарищ делегат.

Гульшагида долго смотрела на него горящими глазами.

– Вы ведь не мальчишка.

– Я и сам того же мнения.

– Но и у мальчишки не достало бы глупости высмеять моё делегатство.

– Виноват, я политически неграмотный.

Ясно было – Салах продолжал насмехаться над ней, теперь уже в глаза. Жгучий гнев вспыхнул в сердце Гульшагиды.

– Даже политически неграмотный субъект должен полностью отвечать вот за эту мерзость!.. – Гульшагида швырнула ему в лицо обрывок записки.

Саматов поймал бумажку на лету, глянул и сейчас же бросил, словно схватил горячий уголь.

– В ваших интересах поднять этот пасквиль и уничтожить. Я узнала ваш почерк, Салах. Если хотите, можно устроить специальную экспертизу.

Салах сразу сник, растерялся.

– Как попала к вам в руки эта бумажка? – пробормотал он.

– Лучше бы подумали о том, что я могла передать записку Алексею Лукичу или потребовать товарищеского суда. Ну, что молчите? Струсили?! – Гульшагида горько усмехнулась. – Поднимите, говорю, сберегите на память свою грязную писанину. И впредь не смейте ни подличать, ни паясничать. Иначе получите заслуженную пощёчину!