Миновала неделя, а Гульшагида всё ещё не бралась за поручение Абузара Гиреевича. Ежедневно проходила мимо завода, и каждый раз что-то мешало ей завернуть туда. На сердце было неспокойно. И всё же она тянула день за днём. И в больнице не всё ладно. Больные всё ещё смотрят на неё как-то отчуждённо. Когда она заходит в палату, ни у кого не оживляется лицо. А ведь великие целители недугов не раз говорили: «Если при виде врача больной не радуется, этот врач – не врач!» Может быть, именно эта неурядица на работе и мешала Гульшагиде с уверенностью взяться за общественное дело. Про неё наверняка скажут: «Для себя не умеет и похлёбку сготовить, а в чужом доме берётся кашу варить». Ко всему прочему – и постоянного угла до сих пор не было. Фатихаттай хоть и легко пообещала, но сделать оказалось труднее. И это очень тяготило Гульшагиду.

Только после ещё одного напоминания Абузара Гиреевича она зашла на завод. Приняли её очень хорошо. Условились, что Гульшагида в меру возможного примет участие и в амбулаторном приёме больных, и в санитарных наблюдениях. Теперь долг выполнен – это как будто подняло настроение. Своими впечатлениями она поделилась с некоторыми врачами больницы. Её похвалили. И Гульшагида ещё больше ободрилась.

Но радость была преждевременной. В конце рабочего дня, когда Гульшагида собралась домой, её догнала на лестнице председатель месткома – врач Клавдия Сергеевна, почему-то всё ещё неприязненно относившаяся к Гульшагиде.

– Связь с заводом, конечно, дело хорошее, – начала она таким тоном, от которого у Гульшагиды забегали мурашки по спине, – но свои больничные дела тоже не следует забывать. Напомнили бы вы сестре Диляфруз, что в нашем обществе существует такая необходимая вещь, как моральный кодекс.

– Разве Диляфруз что-нибудь натворила? – недоумённо спросила Гульшагида. – По-моему, она скромная девушка.

– Скромная! – усмехнулась Клавдия Сергеевна, выпустив прямо в лицо Гульшагиде клубы папиросного дыма, и злорадно принялась рассказывать, что Диляфруз… «путается с Мансуром». – Разве сын профессора Тагирова пара простой медицинской сестре! – продолжала Клавдия Сергеевна. – На что эта замухрышка может надеяться?

Диляфруз… с Мансуром… Вот уж что не могло прийти в голову Гульшагиде. Она не хотела верить Клавдии Сергеевне. Но почему же Диляфруз краснеет и сторонится Гульшагиды? Уж не потому ли, что в своё время и о Гульшагиде поговаривали, будто у неё «что-то есть» с Мансуром? Пошептались и перестали. Неужели Диляфруз всё ещё помнит этот слушок?..

До чего надоели всякие сплетни! Плюнуть на них – и жить своим умом. Давно бы пора, ведь не семнадцатилетняя девушка. Она холодно посмотрела на Клавдию Сергеевну и молча прошла мимо неё.

Но разговор этот всё же запомнила. Правда, Гульшагида и не подумала читать мораль Диляфруз. Однако неприятный осадок остался, и временами ревность терзала сердце. В такие минуты Гульшагида сторонилась людей, замыкалась в себе. Кому нужны её страдания? Главное сейчас в другом: завоевать доверие больных. Ей всё ещё не удаётся это. Наверное, сама виновата: слишком занята своими переживаниями. А ведь больные очень чутки, быстро улавливают равнодушие врача.

* * *

Сегодня в отделение Гульшагиды поместили старичка-гипертоника. У пожилых людей гипертония – частое явление. Гульшагида решила навестить больного, хотя его положили уже после очередного обхода. Захватив аппарат для измерения кровяного давления, она направилась в палату.

Новый больной лежал на койке у окна; за окном – солнечный, морозный день; крыши домов белые, дым из труб стоит столбом, ветер не колышет деревья сада, тоже опушённые инеем.

– Здравствуйте, бабай! – Гульшагида подсела на койку к больному и сразу узнала в нём старика, у которого летом так часто покупала цветы. – Что у вас болит, Муртаза-бабай?

– Я где-то словно бы видел тебя, дочка? – старик разглядывал Гульшагиду из-под согнутой ладони.

– Конечно, видели. В прошлом году я чуть ли не каждый день приходила к вам за цветами.

– Ай, милая! Теперь узнал. Ну как ты поживаешь? – Старик протянул ей обе руки. – Давай поздороваемся. Долго ты не показывалась. Я уж думал – уехала куда-нибудь.

– Работала в деревне.

– Да, да, ты ведь как-то говорила, что деревенская… Разговор уходил в сторону и мог затянуться.

– Скажите, на что жалуетесь, бабай?

– Какая-та мудрёная хворь сидит во мне, дочка. Гупрытыптай, что ли, называется. Из-под затылка в череп будто острый клин вбивают. Голова, как у полоумного, всё клонится вниз. Тяжёлая, прямо песком набита! А в глазах – туман, словно из угарной бани только что вышел. И мутит часто. Ноги, как у пьяного, заплетаются…

– У вас, должно быть, гипертония, бабай.

– Вот-вот! – закивал старик.

– Откуда она взялась у вас, Муртаза-бабай? Вы ведь цветовод, всё время на свежем воздухе.

Старик помрачнел.

– Эх, дочка! От палисадника Муртазы и следа не осталось. Может, и хворь моя оттого приключилась. Этого уже я точно не могу сказать…

– На новое место, что ли, переехали – пришлось бросить палисадник?

– Если б переехали, не обидно… А то ведь… – старик безнадёжно махнул рукой со вздутыми венами. – Из-за одного негодного пензонера всё началось.

– Какого пенсионера?

– Да завёлся у нас по соседству такой кляузный человек. Делать ему нечего, только и знает кляузничать. Теперь многие старики получают пензию, а всё же не перестают заниматься чем-то полезным. А этот… Разве обязательно писать кляузу на соседа? Ежели я что не так делаю, так приди объясни мне. Коль правда, я и сам пойму. А он только и знает, что бумагу пачкает. Грамотный, вишь ты. Вот и донёс на меня. Дескать, занимается старик подпольной торговлей цветами… Ты видела мой палисадник. Сколько можно вырастить цветов на участке величиной со скатерть? Только и удовольствия было – попить со старухой чайку среди цветов! А под осень, бывало, наделял букетами первоклассников, что живут по соседству. Они только и крутятся возле меня: «Бабай, а мне дашь цветов? А мне дашь?..» Ну, чего греха таить, продашь десятка два букетов. Так разве на этом разбогатеешь! Семян, рассады, удобрений надо купить… Эх! Вот этот пензонер и погубил мой цветник. Пришли по его навету люди и приказали: «Кончай, старик, спекулировать. Мы коммунизм строим, цветов в парке хватает». Да кабы хватало – другое дело. А то ведь просят люди – одному для учительницы, другому для невесты, третьему…

– Успокойтесь, Муртаза-бабай, тут случилось какое-то недоразумение.

– Да я не виню власть, дочка. Это всё пензонер. Был бы я помоложе, нашёл бы управу на доносчика. А то ведь как состаришься, словно малый ребёнок делаешься: затаишь обиду да и махнёшь на всё рукой.

Успокоив деда, Гульшагида измерила у него кровяное давление. Да, гипертония налицо, давление у бабая перевалило за двести.

– Давно болеете? – спросила Гульшагида.

– Да уж вот около года надоедаю докторам.

– А какие лекарства давали вам?

– Какую-то белую пуговку – ни горечи в ней, ни сладости. Сказали: «Утром проглоти одну, днём – одну, вечером – ещё одну». Вот и всё леченье. Резиновой, кажись, эта пуговка называется.

– Резерпин, – подсказала Гульшагида. – А польза была?

– Сначала вроде была, а потом опять стало хуже. Тут уж доктор напрямик сказал мне: «Ничего не поделаешь, бабай, – старость». Так-то оно так, дочка, да охота ещё пожить малость. С Новотатарской-то слободы[38] нет возврата.

– Не волнуйтесь, Муртаза-бабай, подлечим вас. Сестра Диляфруз принесёт вам лекарства, как она скажет, так и пейте. Хорошо? Потом уколы будем делать.

– Хорошо, дочка, хорошо. Я аккуратный человек. Похвастаюсь немножко: ведь растяпа не сможет выращивать хорошие цветы.

Муртазу-бабая больше всего мучали сильные головные боли. После нескольких уколов он почувствовал облегчение. Выпадали минуты – он принимался рассказывать Гульшагиде, как надо разводить цветы. Однажды добавил к своему рассказу: «Ты, видать, любишь цветы. Значит, любишь человека. Это уж верная примета!»

При каждом удобном случае он повторял больным эту поговорку, связывая её с Гульшагидой. И вот произошло нечто любопытное и трогательное: больные стали приветливей и доверчивей смотреть на Гульшагиду, когда она входила в палату. Помогали ей наладить отношения с больными и добрые советы Абузара Гиреевича. Да и новая заведующая отделением Магира-ханум не оставляла её без помощи. Гульшагида понимала и ценила это – относилась к ней как к родной старшей сестре.

Однажды Магира-ханум пригласила её к себе выпить чашку чая, – ведь в домашней обстановке можно поговорить по душам, откровенно.

Магира-ханум жила в верхней части города. Когда-то у неё была просторная квартира. Но вот случилась беда – и остались две маленькие комнаты. В одной жила сама Магира-ханум, в другой – сыновья.

Гульшагида почти ничего не знала о жизни этой женщины. Сегодня, когда они сидели вдвоём за чаем, – сыновья ещё не вернулись с работы, – Магира-ханум, перелистывая семейный альбом – память прошлых лет, поведала ей тяжёлую историю.

До войны её муж был видным работником здравоохранения. Жили хорошо. Растили троих сыновей. Война принесла горе миллионам людей. Не обошло оно и семью Магиры-ханум. Муж на фронте пропал без вести. Двух сыновей она было устроила в суворовское училище, третьего оставила при себе. Очень тяжело жилось в военные годы. Магира-ханум с утра до ночи работала в госпитале, в квартиру вселили эвакуированных.

– Может быть, всё перегорело бы во мне, обошлось бы. Я утешала себя мыслью, что не мы одни осиротели… – Магира-ханум, тяжело вздохнув, продолжала: – Но впереди ожидали ещё более тяжёлые испытания. Сначала судьба обрадовала было нас, но вскоре эта радость обернулась мукой…

После окончания войны она вдруг получила от мужа письмо. Родной, близкий человек, которого считали погибшим, – жив! Могла ли ожидать большего счастья верная жена! Магира-ханум тут же выпросила отпуск за свой счёт и поехала к мужу на Север. Оказывается, он до самой победы над фашистами томился в плену.

Что же, в простоте душевной подумала Магира-ханум, в войну без пленных не обходится.

Но дело оказалось гораздо сложнее: мужу на неопределённое время запретили проживать в Казани. Всё же надежда не оставила энергичную женщину: «Вернусь домой – буду хлопотать. И на службе помогут». Нет, не помогли. Случилось того хуже. Тютеев, работавший тогда начальником госпиталя, заявил ей:

«Я вынужден отчислить вас с работы. Причина известна вам…»

Магиру-ханум словно обухом по голове ударили. Она как умела защищала мужа: ведь он не виноват, что раненый попал в окружение, тысячи людей попадали. Придёт время – всё выяснится…

Но Тютеев не дал ей кончить, стукнул кулаком по столу:

«Откуда мы знаем, что ваш муж не предатель!»

«Опомнитесь, что вы говорите, Шахгали Галеевич?! Разве он такой человек? Сколько хорошего сделал для людей, в том числе и для вас. Когда пришло сообщение, что он пропал без вести, вы ведь горевали вместе со мной! Неужели забыли?!»

– Но Тютеев, глядя мне в глаза, заявил: «Что вы сочиняете? Когда это я горевал!..» Более того – получалось так, будто мой муж делал ему только плохое… Тогда я напомнила ему о том, что всю войну безупречно проработала в госпитале, получала награды, была донором… Тютеев, с кем-то посоветовавшись, согласился оставить меня на работе, но при одном условии: если разведусь с мужем. Я очень любила свою работу. Но с гневом отвергла это бесчестное предложение.

– С большим трудом, – продолжала Магира-ханум, – я устроилась в больницу, где работаю и поныне. Если б не Абузар Гиреевич, может, и не смогла бы устроиться, – он куда-то сходил, перед кем-то поручился за меня. Вовек не забуду этого!.. И всё же не обошлось гладко. Старшего сына вскоре отчислили из суворовского училища. Он не слишком тяжело пережил этот удар – то ли его не тянуло к военной профессии, то ли хватило выдержки смолчать. Но средний слезами обливался – не хотел уходить…

Магира-ханум помолчала минуту, тяжело вздохнула.

– Нет, не уговорам Тютеева я поддалась, а ради моего ребёнка уступила… пожертвовала своим счастьем!..

Магира Хабировна закрыла лицо ладонями, опустила голову на стол.

– Я разошлась с мужем… Поймёт ли кто-нибудь до конца эту трагедию? Сколько слёз я пролила тайком от детей. Пожелтела вся, высохла…

Сейчас все её сыновья уже самостоятельные люди. Старший и младший – инженеры, средний – кадровый офицер.

– Сыновей вывела на дорогу, но личную свою жизнь перечеркнула. Ведь когда разошлась с мужем, мне было едва за тридцать. И осталась я вдовой при живом муже, – закончила свою горькую повесть Магира Хабировна. – Очень тяжело было! Никому не пожелаю испытать такое.

– Где он теперь? – всё же спросила Гульшагида.

– В Средней Азии. Семьёй обзавелся. Я не виню его. Ему тоже нелегко пришлось…

Слушая эту исповедь, Гульшагида думала: «Вот у кого надо учиться терпению и стойкости. Ведь Магира-ханум так самоотверженно работает в больнице. Никому и в голову не придёт, сколько довелось пережить этой деликатной скромной женщине».

* * *

Через несколько дней Абузар Гиреевич передал Гульшагиде, что Фатихаттай просит её зайти. «Неужели подыскала комнату?!» – обрадовалась Гульшагида и после работы сразу побежала к Тагировым.

– Полсвета обошла, а всё же нашла! – такими радостными словами встретила её Фатихаттай. – И хозяева очень хорошие. Живут только вдвоём – старушка да дочь-студентка. Квартирка тёплая, сухая, на солнечную сторону окнами смотрит. И трамвай тебе, и троллейбус рядом. Один изъян – печка дровами топится. Ну, с этим уж примирись. Денег, сказали, не много возьмут. «Пусть, говорят, дров привезёт – и ладно».

Не теряя времени, Гульшагида вместе с Фатихаттай отправилась смотреть квартиру.

По узенькой лестнице поднялись на второй этаж деревянного дома, стоящего в глубине двора. Перильца лестницы когда-то были любовно украшены резьбой, теперь резьба наполовину отвалилась, да и ступеньки скрипят под ногами.

– Открой, Хатира, это мы! – говорила Фатихаттай, стуча в обитую рогожей дверь.

В квартире стоял по-деревенски тёплый воздух, пахло блинами.

– Гостью привела! – бойко заговорила Фатихаттай, едва они вошли в узкий коридорчик.

Гульшагида мельком огляделась. С правой стороны – дверь на кухню, у левой стенки стоит большой сундук, на нём гора подушек. Прямо, в конце коридорчика, дверь, – должно быть, ведёт на «чистую половину». Полы тщательно вымыты, под ногами дерюжные дорожки.

– Проходите, проходите! – приветливо говорила пожилая женщина с веснушчатым лицом, в пёстром ситцевом платье; голова у неё повязана белым платком по-татарски. – Как живы-здоровы, дочка? Всё ли у вас благополучно? – Хозяйка протянула обе руки будущей квартирантке, словно давнишней знакомой.

– Её Гульшагидой зовут, – объяснила Фатихаттай. И обратилась к хозяйке: – А где же твоя Асия, дома, что ли, нет?.. Ух, как жарко ты натопила, Хатира!

– Это только с мороза так кажется.

Из соседней комнаты донеслись звуки гармошки.

– Асия, перестань играть, гости пришли! – позвала Хатира, приоткрыв дверь. – Раздевайтесь, дочка, раздевайтесь, – говорила она Гульшагиде. – Чужих в доме нет.

В прихожей показалась худенькая, с тонкой шеей девушка лет двадцати. Волосы у неё распущены по плечам. Одета в розовую, с короткими рукавами блузку, в синие брючки. При виде Гульшагиды она с радостным криком бросилась ей на шею. Потом укоризненно сказала Фатихаттай:

– Почему же сразу не сказали, что это Гульшагида-апа ищет комнату.

Гульшагида и сама очень обрадовалась, что попала к бывшей своей пациентке, с которой так дружна была в больнице. Мать Асии чем-то напоминала акъярскую Сахипджамал, только старше была и полнее.

– Вот счастье! Вот счастье! – повторяла Асия и, взяв Гульшагиду за руку, повела на «чистую половину».

В большой комнате подоконники уставлены цветами в горшках. Некоторые уже расцвели. В правом углу – посудный шкаф, окрашенный в чёрный цвет, – такие теперь можно видеть только в старинных татарских домах. Посуда в шкафу самая разнокалиберная, но весёленькая, цветастая. В простенке между окнами комод, покрытый тюлем. На комоде – всякая утварь и безделушки. Гульшагиде запомнились овальное зеркало да самовар «рюмочкой» со всякими завитушками. На противоположной стене – дешёвый коврик и шамаиль[39]. У печки, на полу, – туго набитый спортивный рюкзак и палка.

– Сейчас самовар поставлю! – заторопилась Хатира-апа и скрылась на кухне.

Асия, глядя в окно, грозила кому-то кулаком. Невольно посмотрела в окно и Гульшагида. Во дворе на брёвнах сидели стайкой пять-шесть подростков. Шапки набекрень, воротники рубашек расстёгнуты, в руках – изогнутые клюшки. Видно, разгорячились после игры в хоккей…

– Ждут Асию – мяч по льду гонять, – добродушно объяснила Хатира-апа, вернувшись с кухни. – У неё все мальчишки во дворе друзья. Посмотрите свою комнату, Гульшагида…

Маленькая, словно скворечник, комнатушка с одним окошком, совершенно пустая, даже кровати нет. Только письменный столик в углу. Старые, потемневшие обои кое-где порвались, висят клочьями.

– Тут две студентки жили, – объяснила Хатира-апа. – Сделать ремонт – у самой сил не хватает. А у Асии – в руках гармонь, на губах песня…

– Мама, ты не очень-то расписывай меня! – нахмурилась Асия. – Гульшагида-апа знает меня лучше, чем ты думаешь.

– Хатира, надеюсь, клопов нет? – осведомилась Фатихаттай; ей показалось, что Гульшагиде не очень-то понравилась комната.

– Что ты, что ты, разве мы потерпим такую нечисть в доме! – обиженно ответила хозяйка.

– Когда можно переехать? – без дальних слов спросила Гульшагида.

– По мне – хоть сегодня, доченька. Асия завтра отправляется в какой-то там поход. Поскорее переедешь – и мне веселее будет.

– Куда вы собираетесь, Асия? – полюбопытствовала Гульшагида.

– В марийские леса, – ответила девушка, заплетая косу. – Небольшой туристический поход.

– А сердце?.. Советовались с врачами?

Асия слегка покраснела.

– Я уже забыла, где оно у меня. Пожалуйста, не напоминайте.

За чаем шёл оживлённый разговор о всяких житейских пустяках, было как-то по-особенному уютно. Когда Гульшагида и Фатихаттай стали собираться домой, кто-то постучал в дверь.

– Наверно, опять этот Салах. Вот зачастил, – говорила Хатира-апа, поднимаясь из-за стола.

Гульшагида крайне удивилась, увидев знакомого молодого врача Салаха Саматова. А он ещё больше растерялся.

– Как вы… здесь?

– А вы?..

Других слов они не успели найти. Выскочившая из своей комнаты Асия объяснила Салаху:

– Гульшагида-апа теперь у нас будет жить!