И вот она в Казани.

Была на приёме у министра здравоохранения. Её направили работать в знакомую больницу, где проходила практику, когда училась на курсах.

Ещё не совсем опомнившись от хлопот с переездом, не переставая грустить по Акъяру, она принимала больных от врача Магиры-ханум. Прежний заведующий отделением получил новое назначение, на его должность перевели Магиру-ханум. Гульшагида вступила в должность лечащего врача.

В палатах уже нет никого из прежних больных. А Гульшагиде чудится, что они всё ещё здесь. Вот на этой койке лежала Галина Петровна, на этой – Асия. А здесь – особо памятный «Сахалин». Кажется, открой дверь – и послышится шутливый голос Николая Максимовича; вот сейчас застенчиво улыбнётся Зиннуров…

– Это ваш новый врач, – в каждой палате говорила больным Магира-ханум. – Её зовут Гульшагида Бадриевна Сафина. Надеюсь, всё у вас будет хорошо.

Но у больных глаза испытующие, выжидательные. С первого взгляда вряд ли можно довериться этой красивой и стройной молодой женщине, хотя она и врач. Казалось, глаза спрашивают: «Откуда прилетела эта жар-птица? Кто она – маменькина капризная дочка или невеста какого-нибудь начальника?»

– А вы, значит, уходите от нас? – почти в каждой палате спрашивали больные у Магиры-ханум. Узнав, что она остаётся заведовать отделением, словно бы успокаивались, просили не забывать их.

Всё это нервировало Гульшагиду. А тут ещё – Диляфруз почему-то сторонится её. В последующие дни Гульшагида пыталась вызвать девушку на искренний разговор. Ничего не выходило, – в глазах Диляфруз смущение и растерянность, в движениях непонятная суетливость.

После радушия и приветливости, окружавших её в Акъяре, Гульшагида тяжело переносила холодность Казани. К тому же – нет постоянного жилья, почему-то никто не позаботился об этом; сколько можно жить в гостинице, «сидя на чемоданах»? Она уж и санитарок и сестёр спрашивала: не знают ли, где сдаётся подходящая комната? Говорила и с Магирой-ханум. Добрая женщина предложила было жить пока у неё. Гульшагида поблагодарила, но не согласилась. У Магиры-ханум и без того четверо в двух комнатушках.

Если кто и помог бы подыскать жильё, это тётушка Фатихаттай. Гульшагида несколько раз проходила мимо дома Тагировых, надеясь повстречать Фатихаттай, но этого не случилось. Зайти к Тагировым запросто – не решилась. Она уже знала, что сплетня о ней и Янгуре достаточно нашумела в городе. Абузар Гиреевич далёк от предрассудков всякого года, но Мадина-ханум, будучи женщиной интеллигентной, всё же достаточно чувствительна к мнениям окружающих, – кто знает, как она отнесётся к Гульшагиде? И труднее всего встретиться с Мансуром. Странно, но Гульшагида чувствовала себя виноватой перед ним, хотя вины-то и не было.

Янгура частенько звонил ей по телефону, однажды явился в гостиницу. Они довольно долго беседовали, потом он не преминул спросить:

– Как у вас с жильём?

– Ищу по объявлениям на столбах, – невесело улыбнулась Гульшагида.

– Странно, странно, – Янгура несколько раз на разные лады повторил это слово.

– А что же делать? Здесь никто мне квартиры не приготовил.

– Коль вызывали, министерство обязано предоставить вам жильё. Если не позаботятся, идите к секретарю обкома или председателю Совмина. Они должны удовлетворить вашу справедливую просьбу.

– Нет, Фазылджан Джангирович, к высшему начальству я не пойду, – твёрдо отрезала Гульшагида.

Янгура, потирая лоб, заметил:

– Да, вы не такая. Другие не постеснялись бы.

– Как-нибудь устроюсь, – сказала Гульшагида. – Не зря говорят: «Кому душа дана, тому и жизнь даётся».

Янгура нехотя улыбнулся.

– Вы оптимистка. Ну… – Он помолчал, словно колеблясь. – А если я предложу помощь, как вы посмотрите на это? – Янгура уставился своими маленькими пристальными глазами на Гульшагиду. – Как близкий друг предложу.

Гульшагида покачала головой.

– Не утруждайте себя, Фазылджан Джангирович. Я должна сказать вам прямо: если вы предложите даже не комнату, не квартиру, а золотой дворец, – всё равно не пойду. Не будем больше говорить об этом, иначе мы поссоримся.

– Вы считаете меня недостойным человеком? – глухо спросил он, поднимаясь с места.

– Нас многое разделяет, Фазылджан Джангирович.

– Спасибо за откровенность, – сказал Янгура и взял шляпу.

И всё же после этого разговора в сердце Гульшагиды остался какой-то осадок. Ей казалось, что она говорила с Янгурой мягче, чем следовало, и дала ему повод надеяться на что-то. А её слова о золотом дворце – всего лишь слова…

Утром профессор Тагиров сделал Гульшагиде выговор:

– Сегодня во время припадка у больного вы явно растерялись. А растерянность врача плохо влияет на больных. Они могут подумать, что врач не уверен в себе, неопытен. Возле больного – думайте только о больном.

Что ж, упрёки справедливы. Гульшагида молчала. Профессор, заложив руки за спину, прошёлся по кабинету. Лицо у него было задумчивое, строгое.

– Вот что, – начал он уже другим, доверительным тоном, – мне хотелось бы побеседовать с вами по очень важному вопросу, касающемуся не только вас, но и меня. Не сможете ли вечерком заглянуть к нам домой? Там поспокойнее.

Гульшагида обрадовалась приглашению, прежние её сомнения как будто рассеялись. Кстати, она потолкует с Фатихаттай о жилье.

Но на другой день вечером, войдя в знакомое парадное с широкой лестницей и амурчиками, она опять заколебалась. Чуть было не повернула обратно. Что подумает о ней Мансур? Захочет ли уделить ей внимание? Да и как посмотрит на неё Мадина-ханум?.. Всё же она преодолела свои колебания.

Её, как всегда, встретили приветливо.

– Ну-ка, ну-ка, покажись, погляжу, какая ты стала после Москвы? – говорила Фатихаттай, гладя её по спине. – Только бы не сглазить – тьфу, тьфу! – Москва тебе впрок пошла.

– Проходи, раздевайся, дочка, – радушно пригласила и Мадина-ханум. – Ну как здоровье, настроение?

– Спасибо, очень хорошо, Мадина-апа. Сами-то как поживаете?

– Мы уж по-стариковски.

– Эй, Мадина, оставь это своё «по-стариковски». Пока не поживём в коммунизме, не уйдём с этого света, – возразила Фатихаттай, принимая пальто у гостьи.

Мансура не было дома, и Гульшагида почувствовала себя свободнее. Желание встретиться и страх перед встречей всё время боролись в ней.

Кажется, не прошло и пяти минут, а Фатихаттай уже внесла самовар, быстро накрыла стол. Как всегда, перед Абузаром Гиреевичем она поставила маленькую чашку и розетку с мелко наколотым сахаром.

– Ну, доченька Гульшагида, рассказала бы нам, что видела и слышала на съезде, – заговорила Фатихаттай, разливая чай. – Мы здесь по телевизору смотрели… Где ты сидела-то? Только разок вроде бы мелькнула на экране и пропала… Скажи, неужели там и чёрные были?

– И чёрные были, и жёлтые, и белые… Участвовали коммунисты восьмидесяти стран, Фатихаттай.

– Ай-яй!.. И Гагарина видела? И Титова?

– Видела.

– Выходит, такие же люди, как и мы?

– Нет, Фатихаттай, с крыльями, – рассмеялся Абузар Гиреевич.

– Если б без крыльев, разве могли бы подняться в такую высь, – невозмутимо отразила шутку Фатихаттай.

Гульшагида рассказывала, а сама тихонько наблюдала за всеми. По-прежнему ли искренне относятся к ней? Гадала: о чём собирается говорить с ней профессор?

После чая Абузар Гиреевич сразу же пригласил Гульшагиду в свой кабинет, предложил стул, сам сел рядом.

– Хотя ваш переезд сюда несколько затянулся, но это оказалось к лучшему, – начал он. – За это время вы побывали на съезде – такое счастье не каждому выпадает… А теперь, дорогая, не теряя минуты, готовьтесь к экзаменам. Подробно поговорим об этом в другой раз… В последнее время я что-то частенько стал прихварывать. Знаете, пока жив, помогу вам поработать над диссертацией, тогда душа моя будет спокойна. Я не перестаю, Гульшагида, возлагать на вас надежды.

– Спасибо, Абузар Гиреевич. Вы всегда меня ободряете. Очень хочу оправдать ваше доверие.

– В добрый час! Теперь у вас крылья окрепли. Вы побывали на курсах, прошли неплохую практику. Если бы у меня в ваши годы так сложилось…

Профессор встал, прошёлся по тесному кабинету, снова опустился в кресло.

– Я говорил вам, что хотел бы посоветоваться… Ну, дело ещё не дошло до совета. Надо перед этим кое-что уяснить… – Он помолчал с минуту, затем очень серьёзно спросил: – Скажите, Гульшагида, откровенно, что произвело на вас самое сильное впечатление на съезде?

За столом частично уже говорили о съезде, и всё же вопрос застал Гульшагиду врасплох. Она даже растерялась, хотя, казалось, ответить было не так трудно…

– Глубоких и незабываемых впечатлений было очень много, Абузар Гиреевич. Но сейчас я вряд ли найду слова… Так трудно выделить главное… Мне казалось всё диковинным.

– Это слишком обычный ответ, – с некоторой обидой заметил профессор.

Гульшагида ещё больше растерялась.

– Если бы я знала, что вы будете экзаменовать, то подготовилась бы, собралась с мыслями, – неловко улыбнулась она.

– Ещё неизвестно, кто кого экзаменует. Я слушаю…

Гульшагида решительно не знала, с чего начать. Если бы этот вопрос ей задали где-нибудь на собрании, она нашла бы, что ответить. Заговорила бы, например, о том, что на съезде глубоко поняла величие, глубину и реальность идей коммунизма. Рассказала бы, как взволновали её выступления делегатов, проникнутые верой в победу коммунизма. Коммунизм – это не просто доброе желание хороших людей, а закон развития человеческого общества. Коммунизм – это высшая правда на земле, за которую следует бороться, не жалея сил, а если понадобится, то и жизни. Но искушённому профессору Тагирову, к тому же человеку очень близкому, не будешь ведь говорить те же слова, что и на собрании. А сказать просто и вместе с тем достаточно убедительно – она не умела сейчас. Покраснев, как ученица на экзамене, смутившись ужасно, она еле пролепетала:

– Я, Абузар Гиреевич, знаете… после съезда впервые так остро почувствовала всю прелесть жизни… ну, и настоящее величие, красоту человека…

Она умолкла, в душе недовольная собой, ругая себя за косноязычие.

Профессор снова встал и прошёлся. Нет, он не разочарован ответом Гульшагиды. Он продолжает говорить с ней как с человеком равным.

– Вам не приходилось читать записки американского учёного Розбери? Он говорит: в настоящее время в Соединенных Штатах больниц строится мало, лечение с каждым днём дорожает, следовательно, заключает он, человеческая жизнь всё более обесценивается. В шестидесятые годы двадцатого столетия обесценивается жизнь человека! – воскликнул Абузар Гиреевич. – Человека, открывшего тайну атомной энергии, побывавшего в космосе! Цена на породистых собак и кошек в Америке растёт, а человек у них всё более обесценивается. Богачи возят на курорты собак и кошек, а человек зачастую не может найти кусок хлеба. Что это значит? Это ли не плевок буржуазного строя в лицо человечеству?

Взгляд профессора скользнул по книжным полкам. Затем он повернулся к Гульшагиде, продолжая с нарастающей горячностью:

– Помню, лет пятьдесят тому назад, во время холеры, я записал в своём дневнике: «Если бы я был всемогущ и при этом мне сказали бы: «В твоей власти сделать людей счастливыми, что ты сделаешь для них в первую очередь?», я бы ответил: «Наделю всех людей крепким здоровьем! Избавлю их от всех болезней». Это, разумеется, была всего лишь юношеская мечта, рождённая состраданием к измученному народу. Тогда я ещё не знал простой истины: для того, чтобы спасти людей, погибающих от множества разных болезней, нужно прежде всего разрушить старый, обветшалый мир и построить новый. Но сегодня… – профессор говорил всё громче, – сегодня я чувствую себя по-настоящему всемогущим! Вы, молодые врачи, счастливы тем, что лучшую пору своей жизни живёте в новом, социально справедливом обществе, и вы вряд ли сможете даже приблизительно понять радость… радость старых врачей, что и они дожили до этих счастливых времён. Я возвращаюсь сейчас мысленно в родную Чишму… в старую Чишму, – пояснил он. – И вижу перед собой голодающих людей, вымершие от холеры деревни… И я говорю себе: «Вон где были мы и вот куда пришли!..»

Профессор остановился перед портретом академика Павлова, продолжил свои рассуждения:

– Великий Пастер сказал: «У науки нет родины». А наш не менее великий Павлов любил повторять: «Если у науки нет родины, у учёного она должна быть!..» И вот я, Абузар Тагиров, теперь уже старый учёный, горжусь тем, что у меня есть Советская Родина!…

Он несколько минут молча стоял у окна, будто прислушиваясь, как на улице, в темноте, всё громче голосила метель. Вдруг круто повернулся к Гульшагиде:

– Я прервал вас. Извините. Продолжайте, пожалуйста.

Странно, но это было именно так, – сейчас Гульшагиде стало легче говорить. Она принялась рассказывать, как ходила в московские клиники, какие видела там новые приборы и аппараты, рассказала о выставке достижений советской медицины. Добавила от себя: ей кажется, что развитие медицины у нас обеспечено всевозрастающей ролью общественности, распространением в народе санитарного просвещения.

Помолчав, она решительно добавила:

– Я слышала, в некоторых городах в виде опыта практикуется медобслуживание на общественных началах. Как вы смотрите на это?

– Мы тоже начали было это дело. Но не хватило организованности, забросили работу на полпути. Ведь каждое дело требует своего организатора, вожака, энтузиаста… Вот если бы вы попробовали свои силы на этом благородном поприще, было бы замечательно!

– Я? – смущённо переспросила Гульшагида. – Я, Абузар Гиреевич, новый человек здесь. Не знаю ни людей, ни условий.

Профессор остановился перед ней.

– Вот и хорошо, что новый! А знание – дело наживное… Недалеко от нашей больницы есть огромный завод. Каждый раз, проезжая мимо, я смотрю на него. Мы, врачи, должны стать ближе к рабочему месту человека, знать, в каких условиях он трудится, тогда и лечить будем успешней. Вы как-нибудь зашли бы на завод да условились с дирекцией. Думаю, это не помешает вашей работе над диссертацией, наоборот – обогатит вас фактическим материалом. Если бы не годы, право, сам взялся бы за это благородное начинание.

Гульшагида поняла, что профессор доверяет ей самое сокровенное. Отказаться – значило бы не только обидеть Абузара Гиреевича, но и себя лишить важного, интересного дела.

Гульшагида согласилась попробовать свои силы.

– Пожалуйста, постарайтесь, Гульшагида! – обрадовался профессор. – Только не откладывайте в долгий ящик. Прошу вас.

Слово за слово – они заговорили о медицинских новинках, о диагностических аппаратах. Гульшагида сказала, что в Москве ей очень приглянулся «пламенный фотометр», при помощи которого можно быстро определить химический состав крови.

– Знаю я этот аппарат, – отозвался профессор. – Хорошая вещь. Но в Казани его не найти. Полезно было бы приобрести, если удастся уговорить Алексея Лукича.

– Как это – если удастся уговорить? – удивилась Гульшагида. – Главный врач в первую очередь должен сам заботиться о медицинских новинках.

Профессор улыбнулся из-под усов. Этой своей улыбкой он словно хотел сказать: «Вы ещё недостаточно знаете Алексея Лукича».

На этом и кончилась их беседа. Гульшагида вышла из кабинета профессора. Мансур всё ещё не вернулся с работы. Может быть, нарочно задержался, узнав, что в доме будет Гульшагида. Гульшагида заглянула на кухню, к Фатихаттай. Повела разговор о комнате.

– Моё прежнее слово твёрдо, – ответила тётушка Фатихаттай. – Раз сказала – найду, значит, найду. Можешь не беспокоиться… А вот за Мансура приходится тревожиться, – неожиданно и без всякой связи начала она о том, что так жаждала услышать Гульшагида. – Теперь у него свет клином сошёлся на Юматше. Шагу не сделает без него…

– Кто такой Юматша? – нетерпеливо спросила Гульшагида.

– Один молодой хирург. Ничего, хороший джигит. Да разве молодому мужчине только приятель нужен?

– Мансур всё ещё дружит с Ильхамиёй? – Гульшагида спросила и сама зарделась от собственной смелости.

– Что я могу сказать?.. Одно знаю: она перестала надоедать нам. Был слушок, что Мансур увлёкся какой-то другой девушкой, но это было летом. Бывало, приоденется и уйдёт. А сейчас – всё больше дома сидит, если не у Юматши… Отругать бы тебя, Гульшагида, как следует… Ведь знаю, что любишь…

– Фатихаттай, милая, не терзай меня! Насильно мил не будешь… Ну, я пойду. Когда о комнате похлопочешь?

– Денька через два позвони или сама забеги.

– Спасибо, тётушка Фатихаттай. До свидания.

– До свидания, умница моя, до свидания. – И уже в передней прошептала на ухо Гульшагиде: – Не путайся ты с этими мышиными глазками. Вовек тебе не прощу, если не послушаешься.

«Мышиными глазками» Фатихаттай называла Янгуру. «Неужели и до неё дошла сплетня?» – с ужасом подумала Гульшагида.