Для первого дня Гульшагида вернулась с работы рано. В одной руке – пакет с мелом, в другой – рулоны обоев. Вчера, встретив здесь Салаха, она уже хотела отказаться от комнаты. Асие, провожавшей их, успела сказать: «Есть старинная татарская поговорка: «Две бараньих головы не поместятся в одном котле». Асия со свойственной ей прямотой и непосредственностью ответила: «Салаху ещё далеко до того, чтобы стать головой. Пока он путается только под ногами. Он ничем не помешает. Если не переедете к нам, обидите на всю жизнь». Да, так и сказала: «На всю жизнь». Что тут оставалось делать…

Пока Гульшагида раздевалась, Хатира-апа сообщила, что поход у Асии почему-то отложили. Девушка подтвердила это и, не вдаваясь в объяснения, сейчас же куда-то убежала.

– Хочу привести в порядок комнату, Хатира-апа. Надо бы согреть воду…

Гульшагида достала из чемодана старенький халат, переоделась, повязала волосы платком и принялась за дело. Содрала со стен старые обои, привязала к лыжной палке Асии самодельную мочальную кисть, принялась белить потолок. Кончив побелку, развела клей из крахмала, оклеила комнатку новыми обоями. Потом вымыла полы. Комнатка стала чистой и весёлой, как девочка в новом платье.

Тётушка Хатира помогала Гульшагиде. Когда всё было кончено, присела на стул посреди комнаты, хлопнула руками по коленям.

– Не зря говорят: «Умелая да расторопная молодуха вскипятит чугун на снегу, да ещё пельмени сварит».

Это про тебя сказано, дочка! Мы с Асиёй сколько ни собирались, так и не удосужились взяться за ремонт. А с тобой живо всё сделали. Ишь как заблестело!

– Нужда заставит – ещё не то сделаешь, тётушка Хатира, – скромно ответила Гульшагида.

– Вот и видно, что ты в труде выросла. Асия у меня не такая – гармонь да песня на уме. Как жить будет – не знаю. Мне ведь не два века положено… – Хатира вытерла кончиком платка слёзы.

– Не беспокойтесь, – сказала Гульшагида, – как свалятся заботы на голову, всё сумеет сделать. А сейчас у неё пора такая – она ещё сама не знает толком, что ей нужно.

– Я тоже так думаю, да уж не знаю… В её годы у меня уже двое детей родилось, только не суждено им было жить, бедняжкам.

Главное дело сделано. Гульшагида переоделась, глянула на часы.

– Тётушка Хатира, времени ещё хватит, магазины не закрыты. Я успею купить себе кровать.

– Пойдём вместе. На санках и привезём, санки у нас есть.

– Не беспокойтесь. У магазина всегда стоят люди, привезут.

Через какой-нибудь час в сенях, у стенки, стояла новенькая никелированная кровать с пружинной сеткой.

– Пусть пока в сенях постоит. Комната высохнет хорошенько, тогда и внесём. А сегодня я посплю в коридоре, на сундуке, – возбуждённо говорила Гульшагида, довольная тем, что хлопоты с новосельем подходят к концу, – щёки у неё порозовели с мороза, во всём теле она чувствовала бодрость.

– Зачем в коридоре? – возразила Хатира. – В комнате с Асиёй поспишь. У нас и раскладушка есть.

– В горле пересохло, тётушка Хатира. Самовар, что ли, поставить? – предложила неугомонная Гульшагида.

– Зачем его ставить, коли он только что вскипел! – И Хатира принялась накрывать стол. – Как попьёшь чайку, так и в голове делается яснее.

У Гульшагиды ещё оставалось кое-что из деревенских гостинцев. Хозяйка и постоялица пили чай не торопясь, со вкусом, с разговорчиками. На веснушчатом лице Хатиры выступили капли пота. Она развязала платок под подбородком, слегка стянула его за ушами, как делают это молодухи.

– Давным-давно не баловалась копчёной гусятиной, вот и довелось, – приговаривала она, обгладывая гусиное крылышко. – Спасибо, доченька! Да исполнит бог все желания того, кто растил и коптил этого славного гуся.

«Сейчас молитву прочтёт», – подумала Гульшагида и невольно глянула на шамаиль. Она выросла в семье, равнодушной к религии, ей всегда несколько странно было видеть религиозных людей. Тётушка Хатира, вытирая ладонью пот со лба, лукаво усмехнулась, словно разгадав мысли Гульшагиды.

– Ты, доченька, кажется, принимаешь меня за казанскую абыстай[40], – то и дело посматриваешь на шамаиль. Ты, должно быть, не читаешь по-арабски?

– Когда я училась, в школах не только арабский, но и латинский алфавит уже вышел из употребления[41].

– Так вот, доченька, в этом шамаиле не «аятель курси»[42] начертана. Здесь – слова поэта Тукая.

прочитала нараспев Хатира-апа.

– Вот как! – удивилась Гульшагида. – А я-то думала… Откуда вы взяли этот шамаиль? Купили, что ли, раньше?

– Нет, не купили. Таких вещей не было в продаже… Дело было так… В селе Иш-Буби жил очень знающий учитель по имени Касим. Он изготовлял такие шамаили. Старик мой упросил Касима изготовить и для нас, – любил, покойный, книги. Бывало, как ввяжется в спор с муллами – не уймёшь. Муллы доказывали, что мусульманский дом должен быть украшен только словами из Корана, и требовали, чтобы мы выбросили из дома эту греховную надпись. Но старик мой не послушался. Он доказывал, что мусульмане должны гордиться книгами своих великих мудрецов. Очень любил, покойный, Тукая. Бывало, подожмёт под себя ноги, сядет вон в том углу да как начнёт читать нараспев Тукая – мы, женщины, столпимся в другой половине дома, слушаем и диву даёмся. Любил читать стихи. Асия у меня вся в отца: то поёт, то стихи читает… Шамаиль этот я берегу как память о моём старике и о Тукае. Я хорошо помню похороны Тукая. Мои родители жили тогда против Сенного базара. Нас, девушек, конечно, не выпускали на улицу, мы смотрели в щёлку между занавесками. Народу было тьма-тьмущая! Говорили, что вся Казань поднялась. И не было человека, чтобы не плакал…

Стенные часы со стоном пробили десять. Гульшагида беспокойно спросила:

– Асия всегда так поздно приходит?

– Гармонь дома, – значит, долго не загуляется, – спокойно ответила Хатира.

– Она что, на вечеринках играет или в самодеятельных концертах участвует?

– Вы спросите, где только она не участвует. И в кружках, и по радио… Очень любит музыку. Если б знала, что у неё такой талант откроется, не глядя ни на что, отдала бы её в музыкальную школу. Был такой случай – школьная её учительница даже домой к нам приходила, уговаривала: «Не закрывайте девочке дорогу, обучайте музыке». Возможно, я согласилась бы. Но это был тяжёлый год: как раз умер мой старик. В таком горе до музыки ли было… Осталась вдовой – опять как-то неудобно: где это видано, чтобы у татар обучали девочку музыке? Музыка, внушали мне со всех сторон, нужна только калекам, просящим подаяние на базаре, да скоморохам… Гармонь-то я всё же купила Асие, – очень уж сильно тосковала она во время болезни, пусть, думаю, хоть немного позабавится…

Вернулась Асия. На голове кокетливая белая шапочка, чёрное пальто с белым воротником сшито в талию. Щёки у девушки разгорелись на морозе; глаза блестят.

– Ну, теперь, мама, ты довольна, что есть с кем чаёвничать? – говорила она, раздеваясь.

Тётушка Хатира только улыбнулась в ответ.

«Всё же – где она так долго была?» – невольно подумала Гульшагида, но сочла неудобным расспрашивать девушку: найдёт нужным – сама скажет. Но Асия и матери ничего не сказала, а Хатира в свою очередь не поинтересовалась. Она совсем о другом заговорила:

– Ты бы посмотрела, дочка, какая красивая стала комната у Гульшагиды.

Асия открыла дверь и, поражённая новенькими, бледно-розовыми, уже просыхавшими обоями, воскликнула:

– Ай, как красиво! Кто это так быстро сделал?

– Глупенькая, кто нам сделает! Гульшагида клеила, а я помогала.

Асия недоверчиво повела бровью и ушла в свою комнату. Вскоре вышла, уже переодевшись в простенькое домашнее платье.

Удивительно, до чего одежда меняет человека! Теперь стало заметно, как порой грустная тень набегает на лицо девушки, хотя она и старается выглядеть весёлой. Кое-как допив чашку чая, она взяла в руки гармонь и, чуть склонив голову на плечо, принялась играть что-то печальное. Глаза у Асии полузакрыты, лишь тонкие ноздри слегка вздрагивают. Каштановые волосы собраны на затылке в большой пучок и скреплены какой-то замысловатой заколкой. Эта причёска делала её точёную шейку ещё более привлекательной.

Хатира была на кухне, и Гульшагида, в каком-то забытьи, одна слушала игру. Перед её глазами вставали то Акъяр, то улицы Москвы, то гостиница «Юность», где она жила вместе с другими делегатами, то высотное здание Московского университета, залитое вечером огнями и похожее на волшебный дворец. Вот она будто сидит в зале Дворца съездов, потом – идёт по Кремлю… Нет, она уже в клубе, до отказа переполненном слушателями. А вот, закутанная в тулуп, сидит в кошёвке, возвращается из райцентра в Акъяр. Аглетдин-бабай, понукая лошадь, кричит протяжно, по-дорожному грустно: «Эге-гей, гляди-ка-а!» Голосу его вторит колоколец под дугой.

Гульшагида подсела ближе к Асие. Девушка всё играла, сменяя одну грустную мелодию другой, словно рассказывая о своих глубоко скрытых тайнах. «Где же её моряк Ильдар? – опять невольно подумала Гульшагида. – И зачем ходит сюда Салах? Сегодня они, может, были вместе? Как относится к нему Асия? Догадывается ли она, что представляет собою Салах?..»

Но вот гармонь умолкла. Выждав минуту, Гульшагида спросила девушку:

– Отчего ты порой такая грустная?

И Асия не таясь открылась ей.

– Очень тяжело мне, Гульшагида-апа, трудно жить одними письмами. А в последнее время и писем нет. Вот уже три месяца… Может, опять плавает мой Ильдар где-нибудь под льдами океана. У него ведь очень трудная служба. А если мы всю жизнь будем в разлуке?.. Как подумаю – ужас берёт!.. Почему, Гульшагида-апа, к одним счастье приходит так легко, а к другим?..

– Милая моя Асия, не надо, не мучай себя. У меня ведь тоже… Видно, счастье не для таких, как мы с тобой… Лёгкое счастье всё равно не сделало бы нас счастливыми, а настоящее – не даётся…

– Может, и вправду так. Иногда мне до того тяжело, что хочу забыть Ильдара. Потом снова… Любовь, говорят, украшает жизнь, приносит радость. А я пока знаю одни лишь муки, вижу одни шипы. Может, он вообще не вернётся, а я всё буду ждать его…

Асия опять растянула гармонь. Она подбирала какую-то новую мелодию. И Гульшагида, словно угадав, что нужно гармонистке, коснулась её плеча рукой, тихо запела:

Асия сразу же уловила мелодию, стала вторить на гармошке.

– Что это за песня? – спросила Асия, когда Гульшагида кончила петь.

– Это у нас в Акъяре поют.

– А кто сочинил?

– Откуда я знаю?

Асия уже уверенней наигрывала мелодию. Попросила Гульшагиду спеть ещё раз. Разве можно было отказать? И снова зазвучала грустная песня.

Хатира-апа давно уже вышла из кухни и, прислонясь к дверному косяку, слушала. А когда гармонь и песня смолкли, она спряталась за стенку, чтобы не видно было, как по лицу её текут слёзы.

– Асия, – вдруг начала Гульшагида, считая, что настала подходящая минута, – ты не будешь сердиться на меня… ну, если я спрошу… Скажи: как это можно – любить одного, а гулять с другим?

– Я не гуляю с другим, – быстро ответила Асия, словно ожидала этого вопроса.

– А Салах? – в упор спросила Гульшагида.

– Ну какое же это гуляние! Салах нужен мне только в такие минуты… когда уже совсем не знаешь, куда девать себя.

– Но всё же, Асия…

– Не говорите мне об этом! – нервно сказала девушка. – Вы, наверно, никогда не испытывали такой смертельной тоски, такого одиночества. Это ужасно!

– Знаю, Асия, знаю! И у меня бывают невыносимо грустные минуты. Но я терплю, креплюсь.

– А если терпеть невмочь? Да и надо ли?!

– Всё равно терплю.

Асия наклонила голову, опустила задрожавшие ресницы. Гульшагида обняла её за плечи. Ей тоже хотелось плакать. Она думала о Мансуре, о Диляфруз, о себе… О многом думала она и не находила ответа. Ну хотя бы взять Диляфруз… Неужели она ветреная девушка? Ведь Саматов причинил ей немало горя. А теперь… Теперь, говорят, она встречается с Мансуром… Как тяжело всё это…