Фатихаттай принесла с базара неприятную новость – говорят, кто-то сильно избил профессора Янгуру. Лежит, бедняжка, в постели, всё лицо опухло.

Мадина-ханум сейчас же позвонила в больницу Абузару Гиреевичу, посоветовала навестить пострадавшего. Профессор не очень-то поверил базарному слуху, просил жену успокоиться: «Вечером придёт с работы Мансур, всё узнаем».

Но раньше, чем вернулся Мансур, к Тагировым прибежала перепуганная Ильхамия. По её словам, Фазылджан Джангирович отлучался в недолгую командировку, вернулся с таким распухшим лицом – сказать невозможно – она развела руками, желая показать что-то очень толстое.

Наконец пришёл с работы Мансур. Ильхамия метнулась к нему в комнату, выпалила:

– Джизни чуть не убили!

Мансур равнодушно покачал головой.

– Не веришь? – поразилась Ильхамия, широко раскрыв глаза. – Да ты знаешь, куда он ездил?

– Не знаю. Мне никто об этом не докладывал.

– Так вот знай! Тебе-то я скажу всю правду!.. Он ездил в Акъяр, к Гульшагиде! Сделал ей предложение! Там кто-то избил его!.. – выкрикивала Ильхамия.

Ни один мускул не дрогнул в лице Мансура. Спокойно, чуть насмешливо он ответил:

– Ну что ж, надеюсь, Фазылджан Джангирович пригласит меня на свадьбу.

Ильхамия совсем растерялась. Ничего невозможно понять. Ведь Янгура пришёл в ярость, когда она сообщила ему, что Гульшагида переписывается с Мансуром. Теперь Ильхамия ожидала, что в свою очередь Мансур будет потрясён её сообщением о сватовстве джизни. Ведь она так трагически рассказала об этой новости.

– Успокойтесь, – всё в том же ироническом тоне продолжал Мансур, – и разрешите мне на минуту оставить вас, я ещё не успел умыться после работы.

Его «минута» тянулась долго, – умывшись, он ушёл переодеться и только после этого, всё такой же непонятно равнодушный, вернулся в зал. Ильхамия уже сидела на диване рядом с Мадиной-ханум, что-то трещала ей.

– Юматша обо всём рассказал мне, – успокаивал Мансур встревоженную Мадину-ханум. – Они вдвоём с Самуилом Абрамовичем навестили Фазылджана Джангировича. Ничего опасного нет. Его довольно сильно покусали пчёлы… Ну, и, конечно, разыгрались нервы, – с лёгкой улыбкой добавил он.

– Ты напрасно улыбаешься! – возмутилась Ильхамия. – Не знаю, как там было с пчёлами, но джизни сам говорил мне, что сделал предложение Гульшагиде. Тебя это не трогает? Тебе безразлично? – нервно допрашивала она, смотря то на Мансура, то на Мадину-ханум, несколько растерянную от её натиска.

Мансур поднялся с места.

– Вы что ж, пришли сообщить мне о сватовстве специально для того, чтобы порадовать?

– Не смей так разговаривать со мной! – со слезами на глазах вскричала Ильхамия.

– Вот что, – уже серьёзно заговорил Мансур. – Вы напрасно хлопочете и пытаетесь вовлечь меня в эти хлопоты. Гульшагида сама себе хозяйка. Захочет ли она выйти за Фазылджана Джангировича или за кого другого – это её дело. Ни вы, ни я в этом случае не в силах что-либо изменить.

Фатихаттай не утерпела, всё-таки вставила несколько словечек:

– Что глупец, что ты – одинаковы!.. Не хочешь видеть, где твоё счастье!

«Где твоё счастье…» – повторил про себя Мансур, думая о Диляфруз. Нет, ничто теперь не может поколебать его решения. Он направился в переднюю, дал знак Фатихаттай, чтобы последовала за ним.

– Задержите немного нашу гостью, – попросил Мансур. – Ну, разговорами, что ли, займите. – Надел шляпу и вышел.

Фатихаттай одобрительно кивнула вслед ему. Женский разговор в зале затянулся. Наконец Ильхамия не вытерпела, спросила:

– Куда исчез Мансур?

– Что ему за удовольствие сидеть с нами, старухами, – притворно зевнув, сказала Фатихаттай. – Надел шляпу и был таков.

* * *

Солнце уже довольно высоко. День жаркий. На окраине города, вдоль заборов, зеленеет трава… А посредине немощёной улицы пыльно. По этой пыли носятся друг за другом босоногие мальчишки. Потом отдыхают на траве в тени забора. Во всём мире для них нет прекраснее этого уголка. Когда вырастут, в какие бы края ни забросила их судьба, они будут вспоминать именно этот родной уголок.

…Как встретит его Диляфруз? Когда Мансур позвонил ей на работу и сказал, что хотел бы непременно видеть её сегодня, она в первую минуту так растерялась, что не могла ответить ни «да», ни «нет». Потом согласилась. Они условились встретиться около памятника Тукаю.

Последний раз они виделись четыре дня назад. Произошёл короткий, но многозначительный разговор.

– Вы часто навещаете сироток – детей Дильбар? – спросил тогда Мансур. – Как им живётся?

– Какая там жизнь… Младшего хотят отправить к каким-то родственникам в деревню, старшего – устроить в ремесленное училище.

– Как относится к ним отец?

– Ничего хорошего… Как-то я зашла к ним… плачут, бедняжки, не хотят разлучаться. Отец за это избил их… Увидели меня – так и бросились навстречу… Хоть и маленькие, а понимают, что ожидает их впереди…

Мансур слушал с широко открытыми глазами. В глазах было страдание. Он неожиданно взял Диляфруз за руку, спросил взволнованно:

– Вы хотели бы сделать их счастливыми? – он и сам испугался своего вопроса.

– Если бы это было в моих силах! – горячо ответила Диляфруз.

На этом их разговор и кончился.

Все последующие четыре дня и ночи Мансур думал об одном и том же. А когда пришёл к твёрдому решению, позвонил Диляфруз. Сегодня он должен высказать ей всё…

А вот и сама Диляфруз подошла к памятнику. Глаза у неё светятся, на губах – улыбка. Ни тени волнения или робости на лице. Догадывается ли она, с каким намерением позвал её Мансур? Если догадывается, то как может оставаться такой безмятежно-спокойной?!

– Пойдёмте опять в какой-нибудь укромный уголок, – предложил Мансур, не выпуская маленькой руки Диляфруз. Девушка и не пыталась её освободить.

– Мне бы полагалось пригласить вас к себе, да ведь вы знаете… – чуть замялась Диляфруз.

– Давайте посидим в каком-нибудь саду.

– В этом районе и садов-то нет, Мансур-абы. Парк далеко, да там всегда полно народу, как на базаре… Может, спустимся на берег Кабана?

И вот они сидят на берегу озера. Диляфруз бросает в воду попавшиеся под руку камушки, задумчиво смотрит на расходящиеся по воде круги. Иногда, отвечая каким-то своим мыслям, еле заметно улыбается. Временами смотрит на тот берег. Её большие глаза, как всегда, будто лучатся. Она терпеливо ждёт, когда Мансур начнёт разговор, и ничем не проявляет волнения.

А Мансуру трудно собраться с мыслями. Он шёл с намерением высказаться просто и смело. Но когда настала минута – вдруг растерял слова. Где-то далеко в тумане он неожиданно увидел одинокую, печальную Гульшагиду. Откуда бы взяться ей? Ведь Мансур решил было не думать о ней. А потом – эта болтовня Ильхамии…

На чистом небе показались облака. Дунул ветер, покрыв рябью поверхность озера. Теперь вода приняла несколько оттенков: местами всё ещё искрится, переливается, слепит глаза; на середине – тревожно почернела, а у самого берега – лежит спокойной светлой полосой.

Диляфруз бросила камушек покрупнее, выбрав место, где ещё стояло затишье. На поверхности расплывались широкие круги. Они возникали один за другим, потом медленно исчезали. Казалось, круги будут рождаться бесконечно и так же бесконечно расплываться, подобно радиоволнам в эфире. Их лабиринты невозможно распутать. А распутать хочется. Не распутать, так разорвать…

Помнится – это было на берегу речки Казанки – Мансур вот так же бросал камушки. Рядом сидела Гульшагида. На воде так же расходились круги. Круги Мансура – Гульшагиды. Теперь от них не осталось следов. Почему – не осталось? Ведь круги бесконечны?..

Но вот расплываются новые круги – Мансура и Диляфруз. И они становятся всё шире, шире, словно вбирая в себя того, кто смотрит.

Не лучше ли закрыть глаза, чтобы не видеть этих кругов? Закрыть – и всё забыть! Невозможно… Он ведь решил…

– Диляфруз, – начал Мансур, превозмогая нерешительность, и в тот же миг на лицо его упала первая дождевая капля, – вы, наверно, догадываетесь, зачем я позвал вас?

– И догадываюсь, и не догадываюсь, Мансур-абы, – просто и спокойно ответила девушка.

Вот упала вторая капля, теперь уж на лицо Диляфруз. Наверно, это были одинокие, заблудившиеся капли, – дождя вроде бы неоткуда ожидать.

Чуть склонив набок голову, Мансур смотрел на редкие облака… Ему очень трудно продолжать разговор. Всё, что было обдумано, подготовлено, прочувствовано, – всё как бы испарилось. Что он скажет теперь девушке? Она ведь ждёт. Сама только что призналась: «И догадываюсь и не догадываюсь». Значит, хоть и не вполне, но всё же догадывается. Мансур обязан говорить, коль уж начал. И он, кажется, нашёлся – опять заговорил об осиротевших детях, об их жестоком отце. Да, да, он в неоплатном долгу перед детьми. Обязан облегчить их участь… вывести их в люди, в жизнь. Всё как будто правильно. Но это – лишь первая часть разговора. А Диляфруз молчит. Наверно, ждёт от него продолжения. Ждёт чего-то более важного. Но ему всё трудней говорить. И он сам вряд ли теперь понимает, как свести концы с концами.

В голове у него вихрем проносится множество мыслей. Но это совсем не те мысли, которые нужны в разговоре с Диляфруз.

Почему он такой нерешительный?.. Как-то так случилось, что Мансур и в семье своей, и в годы учёбы, и в самом начале врачебной практики не переживал особых трудностей, испытаний, выпадающих в юности и молодости на долю почти каждого из нас. Он не знал сомнений в своих способностях. И вплоть до поездки на Север не переживал ни страха, ни потрясений, ни разочарований. Его нельзя было назвать баловнем судьбы. Он со школьной скамьи привык много и добросовестно работать. И всё же он не был достаточно закалён. А ведь известно: запоздалые детские болезни переносятся гораздо тяжелее. С Мансуром случилось нечто подобное. Перед лицом серьёзных испытаний он терялся, иногда падал духом. А теперешние испытания были связаны с острыми угрызениями совести.

Надо признаться: он внушил себе этот разговор с Диляфруз. И всё же следует высказаться до конца. Иначе будет нечестно.

Он взял осторожно обе руки девушки.

– Диляфруз, помочь детям можно лишь в том случае, если… если мы с тобой будем вместе… Да, если все будем вместе! – уже твёрдо закончил он. – Вы понимаете, что я хочу сказать, Диляфруз?

Она мгновенно взглянула на него. Это был обжигающий взгляд. Потом, уронив голову, закрыла ладонями лицо. Мансур обнял её, привлёк к себе. Она не сопротивлялась. Притихла, словно голубка, только плечи слегка дрожали. И вдруг вскинула голову, отстранилась от Мансура. Опять – как бы испытующе – взглянула на него. Лучистые глаза её теперь были наполнены слезами. Казалось, они ещё больше блестели. Но выражение глаз было строгим и непреклонным.

– Вам не кажется, Мансур-абы, что вы избрали путь, требующий от нас обоих слишком больших жертв? – медленно проговорила она.

– Да, Диляфруз, – ответил Мансур, – я знаю об этом. Но других путей нет.

– Чтобы уберечь от тяжёлых испытаний две юных жизни, надо пожертвовать ещё двумя жизнями… – Диляфруз отчётливо произнесла эти суровые слова, как бы думая вслух.

– Других путей нет, Диляфруз, – повторил Мансур.

Не слушая его, девушка словно продолжала разговор с собой.

– Предположим, не так уж трудно принести эту жертву… Но что мы получим взамен? А если не получим, сумеем ли дать счастье детям?

– У нас в стране, Диляфруз, немало таких случаев, когда берут на воспитание совершенно чужих детей – и всё же делают их счастливыми.

– Но там не требуются такие жертвы! – она подчеркнула слово «такие».

– Я не совсем понимаю вас, Диляфруз.

Она смотрела в темнеющую глубь озера, – тоска, безнадёжность, но и решимость были в этом взгляде.

– Когда я шла сюда, я ждала от вас… – Диляфруз прикусила губу. – А теперь… – Она глотала слёзы. – Теперь я убедилась… вы меня, Мансур-абы, вы – ни сколько… сказать прямо, – вы даже и за человека-то не считаете меня… Вы только – о своей совести. Вы хотите стать честным. И только. Вы, как бы это сказать… новый Нехлюдов, что ли… Когда вы впервые заговорили со мной… Как только я догадалась – я была поражена вашим великодушием, всю ночь не могла уснуть. Я надеялась тогда, что вы… хоть немного… Мне ведь даже и муж покойной сестры предлагал такой выход… И все знакомые старались уговорить меня: «Согласитесь ради детей». Я не хочу сравнивать вас с моим джизни, я вас очень уважаю… Вы… если б вы хоть капельку… я бы ни минуты не задумывалась… Но у вас ко мне – в лучшем случае только жалость… Вы предлагаете мне самопожертвование. Зачем, ради чего?.. Конечно, это было бы благородно. Однако это благородство должно быть согрето и другим чувством. А вы даже не подумали об этом. И, сами того не замечая, надругались над моими чувствами… Это жестоко, Мансур-абы! Незаслуженно жестоко!.. Но я не сержусь на вас, потому что знаю: вы сделали это не от злого сердца… Подождите, дайте мне сказать до конца. А то расплачусь – и уже не смогу. Я ведь знаю… вы любите другую. И она вас любит. И вот, чтобы обелить себя перед своей совестью, вы хотите, кроме себя самого и меня, принести в жертву ещё одного человека… Это ведь, Мансур-абы, по правде говоря, бесчеловечно. К тому же в семье, где нет любви, где властвует только рассудок, дети не будут счастливы. Дети почувствуют эту страшную фальшь…

Разговаривая, они не замечали, что ветер подул сильнее, круче стали волны. Сердито встряхивая белыми гривами, они с шумом катились к берегу. А над городом кружился пыльный вихрь. Под ветром деревья на том берегу низко клонились вершинами.

Мансур сидел молча. Он был потрясён. Эта худенькая, скромная девушка за несколько минут опрокинула и разбила все его планы, на которые он так надеялся. Он удивлённо смотрел на Диляфруз, словно видел её впервые…

Ветер всё усиливался. Ветер трепал волосы Диляфруз, шелестел белым воротничком её платья.

– Я хочу любить и быть любимой! – уже смело говорила она. – Другого не нужно мне. Однажды я уже подавила в себе… Мне было очень тяжело… Я разочаровалась и обманулась в человеке… Теперь не буду искать чего-то исключительного. Думаю, найдётся мне ровня. Верю, что с ним мы сумеем помочь и детям… А вам, Мансур-абы… простите, вам не следует обманывать себя. Мою бедную сестру не воскресить. Вы нужны живым, Мансур-абы!..

Внезапно хлынул проливной дождь. Спрятаться было некуда, поблизости не было ни построек, ни даже деревьев. Только единственный, наполовину засохший вяз торчал у самого берега. Диляфруз не боялась ливня. Всё же Мансур снял пиджак с себя, накинул ей на плечи. Она не противилась… Дождь всё усиливался. На какие-то минуты исчезли из глаз и город, и озеро. Казалось, вселенную захлестнуло ливнем, и всю свою силу стихия обрушила на берег озера, где сидели, прижавшись друг к другу, два человека…

Ливень кончился так же внезапно, как и начался. Опять засияло солнце. Над озером зажглась многоцветная радуга. Яркие концы её были опущены в воду, а середина затянута дымкой, и от этого радуга казалась разорванной.