Открытое окно деревенской пятистенной избы с палисадником выходило в сад. Вечерело. У окна склонилась над книгой Гульшагида – готовится к завтрашним политзанятиям с колхозными бригадирами и звеньевыми. Прочитает страницу, подопрёт щёку ладошкой, задумается, глядя сквозь листву сада. Откуда-то с окраины Акъяра доносится песня девушек, возвращающихся с фермы. Песне подыгрывает гармонь. Солнце зашло. На Акъяр опускаются тёплые, словно парное молоко, сумерки. Какая-то бабочка ударилась на лету о щёку Гульшагиды, упала на раскрытую книгу. Сперва лежала без движения, потом затрепетала пёстрыми крылышками, пытаясь взлететь…
Сумерки за окном всё сгущались. Вдруг на пригорке ярко блеснули фары проезжавшей машины. На какое-то мгновение из темноты выступила огромная металлическая опора высоковольтной электропередачи с белыми изоляторами и серебристыми переплетениями. Потом огни фар так же мгновенно осветили ещё незастеклённые оконные проёмы достраивающейся больницы. И опять сомкнулись сумерки.
Гульшагида сидела не шевелясь, словно боялась спугнуть наступившую тишину. О чём она думала? О своих больных, около которых хлопотала весь день? О судьбах родного села Акъяр?.. Ничем особенно не знаменито это село. Не видно здесь ни больших строек, коренным образом меняющих привычные картины окрестностей, не затронули Акъяр и прославившие Татарию нефтяные разработки. Здесь с незапамятных времён занимаются сельским хозяйством – сеют рожь, пшеницу, горох, просо, гречиху, выращивают скот. И всё же перемен много. Уже давно в колхозе открыт клуб; всюду над крышами торчат радиоантенны; в избах появились первые телевизоры.
Раньше Акъяр считался отдалённым уголком Татарии – нет вблизи ни железной дороги, ни судоходной реки. Но с открытием воздушных трасс село сразу как бы приблизилось к центрам страны. Нет, Гульшагида довольна Акъяром, не сетует на его оторванность от большой жизни. Родной Акъяр совсем не похож на прежнюю деревню, заброшенную проклятым лешим в самую глухомань.
Вот Гульшагида улыбнулась. Должно быть, каким-то своим мыслям. Так оно и есть. Она подумала о том, что учёные грядущих поколений с высоты двадцать первого, двадцать второго столетий, возможно, назовут шестидесятые годы нашей эпохи началом звёздной эры в истории человечества, а современников Гульшагиды – творцами этой эры. И учёные будут правы. 12 апреля 1961 года впервые в истории человечества советский космонавт сделал рывок к звёздам. Вслед за ним устремился второй. Начали приоткрываться считавшиеся навечно закрытыми для людей воздушные трассы, ведущие к Луне, Марсу, Венере и другим звёздам с названиями и без названий, что на протяжении многих тысяч лет притягивали необузданные человеческие мечты… И вот ещё один самый обыкновенный человек звёздной эры смотрит на вселенную – не из иллюминатора космического корабля, а всего лишь из открытого окна колхозной избы…
Что же приметного произошло в жизни этого человека за последнее время?.. Не так давно в Акъяре состоялось общее партийное собрание. Вместе с другими коммунистами Гульшагиду избрали делегатом на районную партийную конференцию. Когда на бюро обсуждали её кандидатуру, Гульшагида пыталась отвести себя, ссылаясь на большую занятость основной своей работой и строительством новой больницы. Её не послушали, решили оставить кандидатуру. И после этого жизнь Гульшагиды понеслась, как челн, подхваченный быстрым течением реки.
В районе её выбрали делегатом на областную партконференцию – и Гульшагида нежданно-негаданно очутилась в Казани. Еще пролетая над городом, она искала глазами Федосеевскую дамбу. И опять, как в тот памятный день, когда она смотрела на город из окна общежития, её охватила гнетущая тоска, немного было утихшая в Акъяре. И в который раз уже убедилась Гульшагида, что не в силах забыть Мансура. Сколько бы она ни разуверяла себя, жизнь без Мансура – сплошная цепь мучений.
Ещё в самолёте она решила: «В первый же вечер навещу Тагировых». Но делегаты-земляки надумали пойти в Татарский академический театр. Настойчиво звали и Гульшагиду. Ей и самой хотелось посмотреть интересный спектакль – ведь она так давно не была в хорошем театре. И Гульшагида пошла с делегатами. Посещение Тагировых отпало. Может быть, она и не отказалась бы от своего первого намерения. Но… женская гордость. Гульшагида втайне надеялась – вдруг Мансур, узнав о её приезде, в первый же вечер сам разыщет её… Надежда не сбылась. В гостинице, где остановились делегаты, никто не справлялся о Гульшагиде.
Вернувшись из театра, она почти всю ночь не спала. Всё думала о Мансуре. Что только не приходило ей в голову. Но мечты оставались мечтами. Вернее всего, Мансур даже не знал, что Гульшагида в Казани.
На другой день в девять утра делегаты были уже в зале заседания партконференции, открывшейся в оперном театре имени Мусы Джалиля. Едва успели занять места, как к Гульшагиде подошёл Хайдар Зиннуров. В последний раз Гульшагида видела его весной, когда он приезжал в Акъяр в командировку от газеты. Очерк об акъярской больнице был напечатан, и в нём врачу Гульшагиде Сафиной было посвящено несколько тёплых строк. Гульшагида тогда же поблагодарила Зиннурова в письме за добрые слова о ней. Очерк произвёл большое впечатление в Акъяре. Газету передавали из дома в дом, можно сказать, её прочли все, от мала до велика. Гульшагида выросла в глазах односельчан. «Вы прямо-таки в героя превратили меня, – писала она Зиннурову. – Акъярцы смотрят теперь на меня чуть ли не как на космонавта. Вряд ли я заслужила такую честь». И сейчас, в зале конференции, Гульшагида ещё раз высказала признательность Зиннурову. Потом расспросила о здоровье, перезнакомила с делегатами своего района. «Садитесь с нами, может, и о нас напишете», – шутили делегаты, освобождая место рядом с Гульшагидой. А с другого конца зала, раскрыв объятия, к ним уже шёл Николай Максимович Любимов. С присущей только актёрам смелостью он обнял Гульшагиду, поцеловал в щёку, возгласив чуть ли не на весь зал:
– Чтоб не сглазить, – ты ещё больше похорошела, цветок мой![37] Уж не вышла ли замуж?
Гульшагида покраснела и только отмахнулась, не найдя что ответить.
– Слепые, что ли, живут вокруг тебя! – продолжал своё актёр. – Джигиты, где ваши глаза?! Твои? Твои? – спрашивал он земляков Гульшагиды, выбирая тех, кто моложе, и поочерёдно тыча пальцем им в грудь. А тем того и надо, смеются, поддакивают. – Эх вы, недотёпы! Даже моё израненное инфарктом сердце не может оставаться спокойным перед такой красавицей! А вы словно не видите ничего!..
Гульшагиду и в жар, и в краску бросало, она даже принялась платком обмахиваться, а неугомонный Николай Максимович так и сыплет.
– Значит, она летала на вертолёте к больному – и ты, Хайдар, написал об этом? Молодец! Ты что же, вместе с ней летал?.. Смотри, брат, – артист постучал пальцем в левую половину своей груди, – береги мотор! Гульшагиде что, она может завтра сесть в космический корабль и взлететь к звёздам, ей это ничего не стоит, а у тебя сердце не выдержит…
Хорошо, что у Николая Максимовича знакомых чуть ли не половина зала. В следующую минуту он, распахнув объятия, уже стремился к женщине с Золотой Звездой и Орденом Ленина на груди.
– Свет очей моих, и ты здесь! – воскликнул Любимов, целуя женщину в щёку.
Он ходил по залу так же свободно, как по сцене, и говорил, говорил без умолку.
Но вот шум стал постепенно стихать. На сцене, за столом президиума, размещались члены бюро обкома. Гульшагида знала в лицо только председателя Совета министров да секретаря обкома, приезжающих в Акъяр. О других она расспрашивала у Зиннурова.
А во время перерыва, в фойе, Гульшагида, разговаривая с земляками, вдруг услышала за спиной у себя голос:
– Как только Сафина построила новую больницу, загордилась, знать никого не хочет!
Обернувшись, она увидела рядом с собой первого секретаря обкома и председателя Совета министров.
– Ну как, справили новоселье в больнице? Хорошо получилось? – спрашивал секретарь, протягивая руку Гульшагиде.
– Скоро можно будет справлять. Осталась внутренняя отделка.
– Ждите, приедем посмотреть. Говорят, вы там отстроили целый больничный городок.
– До городка далеко. А на новоселье – добро пожаловать! – улыбнулась Гульшагида. – Очень кстати будет. У нас деньжонок не хватает на оборудование. Если уж в большом помогли, думаю, за малым не постоите.
– Видели, как она ловко подъезжает! Сперва отчитайтесь за полученное, а дальше дело покажет.
На вечернем заседании начались прения. В числе первых выступила землячка Гульшагиды – звеньевая свекловодов. А после неё – молодой человек, по специальности монтажник-высотник. Вчера его показывали по телевизору за работой. Подпоясанный широким ремнём с цепью, он висел где-то на головокружительной высоте – среди облаков. Ветер трепал чёрные волосы парня и, кажется, готов был унести его в поднебесье. А сегодня монтажник был как все, одет в новый, ладно сшитый костюм, при галстуке. Потом вышел на трибуну высокий худощавый мужчина средних лет. На вид – человек самый обыкновенный. Но на своём станке он вырабатывает продукции в семь раз больше, чем другие…
Гульшагида слушала и невольно думала: а что сказала бы она, если бы вышла на трибуну? Ведь она не передвигала через горы и овраги огромные железные конструкции, высотой в сорок метров и весом во многие десятки тонн, не карабкалась по железным каркасам, не рисковала жизнью, как этот монтажник-высотник. Её труд нельзя выразить в литрах, в метрах, в тоннах, как это могут сделать доярки, хлеборобы, ткачихи. Она оберегает здоровье людей. Правда, человек может творить великие дела лишь при хорошем здоровье. Но кто думает об этом в ту пору, когда пышет здоровьем?
Вот слово предоставили Николаю Максимовичу Любимову. Гульшагида подумала, что он и здесь не удержится, чтобы не рассказать о чём-нибудь смешном. Нет, когда нужно, Николай Максимович умеет быть и серьёзным. Всё же артист остался артистом. Он не поднялся, как другие ораторы, на трибуну. Он подошёл к самой рампе и остановился, скрестив руки на груди, чуть наклонив голову набок. Помолчал, словно в раздумье, затем выпрямился, простёр руку перед собой.
– Вы, товарищи делегаты, не нуждаетесь в проповедях. Вы собрались здесь не для того, чтобы слушать пышные слова. Вы прежде всего люди дела. Здесь выступали нефтяники, комбайнёры, текстильщики – рассказывали о своих славных делах. Я – работник искусства, артист. Мой труд не выразишь в цифрах. Возможно, поэтому некоторые недальновидные начальники отмахиваются от театра. Это, дескать, несерьёзно, всего лишь игра. Нет, друзья мои, подлинное искусство обладает такой силой, что может перевернуть душу человека. Оно, как в волшебном зеркале, может показать человеку самого себя. Театр вдохновляет людей на великие дела, на подвиги. В настоящем искусстве всегда виден человек – строитель и борец за новую жизнь. Это уже не шутка, не игра! Короче говоря, друзья мои, наш театр служит коммунизму.
Возможно, кто-то из вас подумает: «Эту Америку открыл старик!» Да, – но этот старик всю свою жизнь посвятил театру. И вот сейчас от всего сердца он хочет сказать вам: мало знать простую, но глубокую истину о силе искусства, надо оправдать её на деле. Запомните, – не воспитав в людях чувство прекрасного, невозможно построить коммунизм. Коммунизм – это прежде всего прекрасное в человеке! Любите, оберегайте, но и будьте требовательны к нашему искусству!
Делегаты дружно аплодировали Любимову.
Вскоре начали выдвигать кандидатов в делегаты на Двадцать второй съезд Коммунистической партии Советского Союза. И вдруг Гульшагида с изумлением услышала, что названа её фамилия. Сначала она не поверила своим ушам: должно быть, ослышалась или же назвали другую Сафину? За что ей, скромному работнику, такая честь? Она любит своё дело – только и всего… Но земляки – взглядами, кивками – уже поздравляли её. Они не удивляются тому, что имя сельского врача поставлено рядом с именами, прославленными на всю страну. Значит, любовь и преданность делу партия ценит так же высоко, как и подвиг… В перерыве Гульшагиду горячо поздравил и секретарь райкома Гарифулла-абы, пожал ей руку. Подоспел и Николай Максимович, выражая шумный восторг. Гульшагида уже не знала, куда повернуться, кому отвечать.
В заключение был концерт. Он начался звучным маршем Сайдашева. Слушая музыку, Гульшагида думала про себя: «После концерта не пойду в гостиницу. Одна поброжу по городу. Слишком много волнений, новых мыслей и чувств. Надо прийти в себя, успокоиться». Но намерение это не удалось осуществить: едва кончился концерт, опять откуда-то взялся Николай Максимович и, не желая слушать отговорок Гульшагиды, повёл её к себе в гости.
Любимов жил неподалёку от оперного театра. В прихожей их встретили, приплясывая, две маленькие собачонки. Хозяин, ещё не сняв пальто, опустился на корточки перед своими любимицами, принялся гладить, называя ласковыми именами. Только после этого он познакомил несколько растерявшуюся Гульшагиду со своей женой.
Квартира у Любимовых – словно небольшой музей или антикварный магазин. На стенах – картины в добротных рамах, портреты знаменитых артистов и артисток, в шкафах – дорогая посуда, вазы, статуэтки. И кушанья подавали на каких-то особых тарелочках с замысловатыми золотыми каёмками; ложки, вилки, ножи – серебряные. Николай Максимович и дома остался верен своей шутливости. Гульшагида много смеялась над его рассказами и забавными выходками. И вдруг мелькнула мысль: «Что, если Мансур звонил ко мне в гостиницу? А может, приходил, спрашивал?..» Её уже не радовала нарядная квартира артиста, не веселили шутки гостеприимного хозяина.
Но Мансур и сегодня не приходил, не звонил. А она по-прежнему не хотела первая напомнить о себе. Гульшагида долго смотрела из окна на тёмную и пустынную улицу Баумана. Легла спать далеко за полночь.
…И увидела сон. Будто идёт по Федосеевской дамбе. Раннее утро. Навстречу ей бежит Мансур. Гульшагида догадывается: Мансур хочет сказать ей, что слышал, как она весной, в поле, пела грустную песню. Всё быстрее бежит Мансур. Всё меньше и меньше расстояние между ними. Уже осталось всего два-три шага. Гульшагида видит встревоженные глаза Мансура, его вздрагивающие губы… Но тут она проснулась.
Гульшагида уже несколько дней в Казани. За время конференции портреты многих делегатов печатались в газетах. Помещена была и фотография Гульшагиды, о ней упоминали и в радиопередачах. Неужели Мансур ничего не знает, ничего не слышал? Должно быть, просто не хочет видеть её… Значит, она совсем не нужна ему. Может быть, он женился? Ведь говорила же Фатихаттай, что Ильхамия готовится к свадьбе.
Больше всего не хотелось Гульшагиде, чтобы заявился Фазылджан Янгура. А он пришёл. И почему-то рано утром. О чувствах своих на этот раз не промолвил ни слова, но глаза у него лихорадочно блестели.
Они вышли на улицу. Город ещё не совсем проснулся. По небу тихо плыли белые облака, оставляя тени на земле. Разговор так и не завязался. Гульшагида молча переносилась мыслями в прошлогоднюю осень. Могла ли она тогда представить себе, какие перемены произойдут в её жизни? Янгуру вряд ли могли заинтересовать её мысли. Он ни о чём не спрашивал, был погружён в собственные раздумья. Они попрощались довольно холодно.