Как ни старался Юматша разгадать, кого упоминала покойная Дильбар в оставленной записке, – ничего не смог достигнуть. Единственно, кто помог бы ему, – это Диляфруз. Юматша несколько раз наведывался к ней в больницу, заводил разговор, но девушка ни за что не хотела сказать, кто скрыт под инициалом С.

– Нет, нет, пожалуйста, не просите об этом! – взволнованно отвечала она. – Не могу! Это выше моих сил.

Мансур по-прежнему оставался в стороне. Непонятное равнодушие овладело им. «Ну хорошо, – думал он, – узнаю, кто такой С., но что изменит это? Ведь Дильбар не воскресишь».

Юматша и горячился, и сердился на друга. Он не мог понять Мансура. Этот человек как бы раздвоился: на работе – один Мансур, вне больницы – совсем другой. Мансур-хирург столь же смел, сколько и осторожен; в теоретических спорах он энергичен и принципиален. А вот Мансур-личность, Мансур-человек – загадка: крылья опущены, голова поникла. Что с ним? Какие мысли таит, какие желания – не разгадать!

– Пойми! – убеждал Юматша. – Возможно, именно этот С. и погубил Дильбар. Зло должно быть наказано.

Мансур упорно отмалчивался.

Татьяна Степановна, не раз помогавшая Мансуру в трудные для него минуты, тоже старалась вывести его из равнодушия: убеждала, сочувствовала, наконец, по праву старшей, бранила, – нет, Мансур не хотел или не мог преодолеть своей пассивности.

Абузар Гиреевич хорошо видел состояние Мансура. И как-то в упор спросил его:

– Ты и к больным приходишь такой же мрачный?

– Я стараюсь выполнять свое дело добросовестно, – уклонился от прямого ответа Мансур. – Но что я могу поделать с собой? Куда бы ни пошёл, всюду за мной следует моя чёрная тень.

– Чёрная тень? – переспросил отец. – А ты, дорогой мой, не думаешь, что эта твоя чёрная тень рождает чёрные мысли у больных? Помню, лет сорок пять назад я однажды пришёл в больницу не побрившись, – настроения, видите ли, не было. Так покойный Казем-бек остановил меня в коридоре, вынул из портмоне пятиалтынный, сунул мне в руку: «Марш в парикмахерскую! Вы забыли о том, что вы врач!» Знаешь, как это подействовало на меня? До сих пор эта серебряная монета будто жжёт мне ладонь. Но я не обиделся на великого Казем-бека, ибо он был тысячу раз прав.

Мансур, кажется, впервые прямо посмотрел в глаза отцу, и старый профессор понял, что сыну действительно очень тяжело. Он взял его за плечо, встряхнул:

– Проснись, друг мой! Люди иных профессий могут держать себя, как им захочется. Их редко кто попрекнёт. Настроение – их личное дело. Но ты – врач… Врач – прежде всего живёт для других! Служение больному – это и есть главное содержание его жизни. Если у него случилось даже невыносимое горе, он всё равно не имеет права раскисать. Он должен быть наделён великим самообладанием. Знаешь, за что я преклоняюсь перед Николаем Максимовичем Любимовым, хотя ему и свойственны некоторые человеческие слабости? – вдруг спросил Абузар Гиреевич, взглянув на портрет Любимова на стене. – За то, что он подлинный, самозабвенный артист. Был такой случай, правда, ещё в годы его молодости, когда он играл на сцене легкомысленного Хлестакова. В тот памятный вечер, по единодушным отзывам, он играл Хлестакова прямо-таки потрясающе! Зрители хохотали, аплодировали. А сам он… в каждый антракт звонил мне по телефону и со слезами в голосе спрашивал о состоянии жены, – а жена лежала при смерти! Никто из зрителей не догадывался, какие муки переживал артист в душе. Этот спектакль смотрел мой друг – профессор Миславский. Он был потрясён, когда я сообщил ему, что происходило в доме у Любимова. «А мы, зрители, – сказал он, – думали, что артист играл вчера с каким-то исключительным вдохновением. Оказывается, талант – это прежде всего самообладание…» То же самое – и в профессии настоящего врача, Мансур! Искусство самообладания – очень трудное, но оно совершенно необходимо нам. Возможно, никто тебя не отблагодарит потом, не преподнесёт цветов, более того – никто даже знать не должен, что ты в совершенстве владеешь этим искусством. Но для врача невысказанная благодарность порой дороже всех самых прочувствованных слов… Ты слушаешь меня?

– Слушаю, отец.

– Ты знаешь, Мансур, я не люблю читать мораль. Сейчас это получилось помимо моей воли… Извини, – когда я слишком волнуюсь, могу наговорить лишнего. Старость, видимо, сказывается… Тяжёл, тяжёл наш труд, сын! Но есть ли труд прекраснее, человечнее?.. На, читай! Читай!

Мансур, удивлённый новыми неожиданными интонациями, зазвучавшими в голосе отца, взял из его рук газету. «Подвиг сельского врача», – прочёл он заголовок большого очерка. И с первых же строк понял, о ком пишут. Словно мгновенный вихрь промчался в его душе. В жар и холод бросило Мансура, лицо залилось краской.

«…Акъярская больница. Всю ночь напролёт врач дежурит у постели больного, борется за его жизнь. Тихо в палате, лишь время от времени слышится тяжкий стон. Больной в очень тяжёлом состоянии. У изголовья сидит жена. «Дыши, милый, дыши, родной! – шепчет она. – Ты узнаёшь меня, Хасан? Это же я, твоя Лейля. Дыши ради меня!..» Гульшагида стоит у окна, погрузившись в раздумье: какое ещё средство применить? Чем помочь?.. В открытую форточку льётся свежий воздух. Весна. Слышно, как потрескивает лёд в речке Акъяр. Завтра все жители села выйдут смотреть ледоход… Гульшагида быстро подходит к койке больного. Женщина хватает врача за плечо: «Пожалуйста, спасите, Гульшагида-апа! Он ещё так молод…» Гульшагида, взяв её под руку, уводит в коридор. «Отдохните здесь. Всё будет сделано». А сама возвращается в палату… И так – несколько ночей, долгих, бессонных ночей, пока опасность не перестала угрожать жизни Хасана… А через несколько дней приходит тревожная радиограмма из дальней фермы совхоза «Акъяр»: «Острый приступ болезни у доярки. Состояние очень тяжёлое. Распутица, не можем прислать ни машину, ни подводу». «Состояние очень тяжёлое», – повторяет про себя врач. И сейчас же звонит в район, потом в Казань, просит выслать вертолёт… Вот она уже летит на вертолёте. Вот спускается по верёвочной лестнице на землю…»

В газете помещён снимок Гульшагиды. Мансур долго смотрит на него. Вспоминает, как он на Севере сам в первый раз летел на самолёте к больному. Вспомнил Ильмиру… Нестерпимая боль сдавила ему грудь. Он взялся руками за голову, ушёл в свою комнату, заперся там, погрузился в свои мысли.

А на другой день, перед вечером, направился в глухой переулок на берегу озера Кабан. Помня просьбу Диляфруз, он не пошёл в дом, стал ждать на улице. Но в тот вечер так и не дождался: Диляфруз или допоздна задержалась на работе, или была чем-то занята дома. Не дождался и на следующий вечер. Звонить девушке на работу – не хотел, она просто могла отказаться от свидания… И вот – неожиданно встретил Диляфруз в центре города. Она сама окликнула его:

– Здравствуйте, Мансур-абы! – и первая подала руку.

Мансур взволнованно поздоровался с девушкой, торопливо предложил ей пойти куда-нибудь, где меньше народу. Он и сам ещё не знал, зачем это нужно ему. Так хотелось сердцу.

– Зайдёмте в зоопарк, – не задумываясь предложила Диляфруз.

Вот уж нельзя назвать Казанский зоопарк безлюдным местом! Всюду народ. Целая толпа собралась перед вольером с павлинами. Невозможно было подойти близко, чтобы посмотреть красивых, гордых птиц.

– Не вижу, ничего не вижу! – с огорчением повторяла Диляфруз.

Мансур, перебросив через плечо плащ, который держал в руках, сказал:

– Хотите, подниму вас?

Диляфруз, не думая, хорошо ли это для взрослой девушки, разрешила поднять себя, – устроилась, как маленькая, на плече у Мансура.

– Вот теперь вижу! Ой, какие красавцы! Какие красавцы! – не переставала восклицать она.

Потом они бродили по саду, пока не стемнело. Вечер выдался тихий, тёплый. Птицы успокоились, засыпали в своих клетках. Лишь сова, дремавшая целый день, засверкала в темноте своими жёлтыми глазищами. Потемнела зелёная листва на деревьях. Только там, где горели электрические огни, листья отливали тёмно-зелёным глянцем. Никто уже не смотрел ни на зверей, ни на птиц. Люди прогуливались по аллеям, разговаривали о своих делах и заботах или веселились, кто как мог. Но Диляфруз всё ещё жила впечатлениями дня. Оказалось, она очень любит яркие краски природы – причудливо окрашенные цветы, пёстрое оперение птиц… Она мечтала вслух о том, что хотела бы побывать в дальних южных странах, где обитают сказочно красивые птицы и качаются на высоких стеблях огромные цветы.

Около этой наивной, чистой, восторженной девушки Мансур словно забыл все свои тревоги и муки. Он оживился, охотно говорил, даже шутил. Ему хотелось как-то облегчить горе девушки, потерявшей родную сестру, единственного близкого человека.

Когда они вышли из парка на городскую улицу, Диляфруз уже не смеялась и не восторгалась, – вдруг сникла, замолчала. Мансуру невольно передалось её настроение.

Когда они поравнялись с домом, в котором жил зять Диляфруз, оба, словно по молчаливому уговору, остановились. Из открытых, освещённых окон лились на улицу весёлые песни, музыка. Мансур непонимающе взглянул на Диляфруз.

– У джизни сегодня свадьба, он женится, – с чувством неловкости объяснила Диляфруз.

– Свадьба! Как же это так? Не прошло и трёх месяцев, как этот человек потерял жену. Ведь говорили, что он чуть не лишился ума от горя: всё грозился зарезать доктора или покончить с собой… И вот – женится?

– Некоторые мужчины довольно скоро забывают потерю любимой женщины, хотя в первые дни страдают очень сильно, – с горечью сказала Диляфруз. – Наверно, так случилось и с моим джизни. Я даже подозреваю, что он больше притворялся. Ведь до сих пор даже надгробного камня не положил на могилу сестры. И знаете, как он оправдывает себя? «Перед богом, говорит, все покойники равны, что с надгробным камнем, что без камня. Да и самому покойнику уже ничего не надо. Если бы не грех да не людская молва, я бы через сорок дней женился». Он, видите ли, одолжение великое сделал, что не женился раньше… Мне детей очень жалко, Мансур-абы. Им, бедняжкам, теперь уже не видать хорошей жизни. Не зря говорят в народе: «И самая добрая мачеха каркает, как сердитая ворона». Была бы возможность, я сама бы вырастила и воспитала этих детишек…

Мансур вздрогнул – смутная, неожиданная мысль словно электрическим током пронзила его.

– Дальше не провожайте меня, – попросила Диляфруз, протягивая ему руку. – Спасибо вам, что помогли мне на время рассеять тяжёлое настроение… Я просто не знала, куда девать себя из-за этой свадьбы. Спасибо и за нарядных павлинов, – чуть улыбнулась Диляфруз.

– Вы уже уходите? – растерянно проговорил Мансур. Кажется, он хотел бы сказать девушке что-то очень важное, но и сам ещё не знал хорошенько, что именно.

– Извините, я не могу больше, – ответила она. – Мы и так долго гуляли. Хозяева будут недовольны, что я опять поздно вернулась.

– Диляфруз!.. Подождите, Диляфруз!

– Нет, Мансур-абы, до свидания! Ещё раз спасибо! – И Диляфруз быстро побежала.

И вот Мансур возвращается домой, одиноко идёт по улицам, погружённым в призрачную темноту летней ночи. Он и сам не может разобраться толком, что творится в его душе. Одно знает: не напрасно провёл сегодняшний вечер. Он не стал допытываться у Диляфруз, кто такой С., упомянутый в роковой записке, хотя именно для этого и искал встречи с Диляфруз. Но теперь его уже не интересует этот С. Кажется, он нашёл сегодня что-то более важное.

Теперь он шёл по набережной озера Кабан. Вода в озере казалась чёрной. В ней золотыми столбами отражались фонарные огни набережной, придавая всему таинственный вид. С грохотом проносились поздние, почти пустые, трамваи. Со своего гранитного пьедестала задумчиво смотрел на затихающий город поэт Тукай.