На этой неделе в акьярскую больницу одного за другим привезли двух рабочих, пострадавших у станков в ремонтной мастерской соседнего совхоза. Встревоженная происшествиями, Гульшагида направилась в совхоз, посмотреть, в каких условиях работают ремонтники.

При первом же разговоре потребовала от директора соблюдения правил охраны труда, если он не хочет пойти под суд. Впрочем, это не произвело на него впечатления. Побывала она и на полевых станах. Здесь мало заботились о быте рабочих.

Это был первый выезд Гульшагиды после таяния снегов. Вдали рокотали тракторы, заканчивая пахоту. Молодая, сытая, застоявшаяся лошадка всё норовила пуститься вскачь. Когда она вскидывала голову, под дугой отрывисто звякал колоколец.

Вернувшись в совхоз, Гульшагида из кабинета директора позвонила районному санитарному врачу, а потом и секретарю райкома. Рассказала о неполадках в совхозе, попросила принять меры. Директор невозмутимо слушал, дымя папиросой. Но когда Гульшагида собралась в обратный путь, он словно очнулся от спячки. Вызвал своего заместителя, ещё двух-трёх работников, раскричался:

– Сегодня же отвезти на полевые станы свежие продукты. Пусть там хорошенько вымоют вагончики, выдадут рабочим постельное бельё. Почему там не хватает кухонной и столовой посуды? Устранить безобразия! Ясно?!

– Давно бы так, – сказала Гульшагида. – Но я ещё приеду проверить, что вы сделали.

На обратном пути лошадь бежала во всю прыть. Постройки совхоза остались далеко позади, дорога вилась полем, между сочных озимей. Небо, как огромная голубая тарелка, опрокинулось над полем. В безоблачной синеве, вытянув шеи, тянулись цепочки гусей. На землю долетал гогот птиц. Ни с чем не сравнима эта перекличка диких гусей над широким весенним полем. Куда ни глянь – всюду волнующие приметы весны. Из ложбин ещё струится запах дотаивающего снега, а на взгорьях колышется мягкое, тёплое марево. Гульшагида, запрокинув голову, приложив руку к глазам, до устали глядела вслед пролетающим гусям, а потом пела от полноты чувств:

Впереди по дороге шла женщина. Гульшагида подхлестнула лошадь. Когда поравнялись с женщиной, узнала акъярскую учительницу. Ей уже за пятьдесят, идёт она усталым шагом. «Садитесь в тарантас», – предложила Гульшагида. Учительница охотно согласилась. Теперь ехали медленно, толковали о сельских новостях. Вдруг Гульшагиде неудержимо захотелось побыть одной в этом весеннем раздольном поле, чтобы наедине с собой отдаться чувствам. Близ урочища, прозванного в народе «Ягодником Джамили», она остановила лошадь, а учительнице предложила:

– Вы поезжайте. Я хочу подышать вволю чистым воздухом.

И вот она медленно бредёт тропинкой, недавно вытаявшей из-под снега. С прошлого года по ней ещё не ступала нога человека. Гульшагида сняла с головы косынку, распахнула лёгкий жакет. Воздух весны кружил ей голову. Она то опять принималась напевать нехитрую песенку, то чему-то улыбалась. У неё легко, вольготно на душе, – чего ещё надо?.. Кажется, она согласилась бы остаться в поле навсегда, чтобы дышать вот этим запахом прошлогодних трав и влажной чёрной земли. Чу, запел жаворонок. Звонко, заливисто поёт! Слушая жаворонка, радуется земля. Родная, кормилица, тёплая, чёрная земля, – кажется, нет родней тебя!..

На вершине невысокого, пригретого солнцем холма Гульшагида расстелила жакет, села и, подперев щёки, устремила взгляд вдаль. В её глазах светилась такая радость, словно она переживала счастливейшие минуты жизни. И вдруг ей почудилось – в голубоватом колыхающемся мареве, где-то вдали, она видит Мансура. Он, единственный, незабываемый! Можно ли не вспоминать о нём!.. В длинные, тёмные и одинокие зимние ночи были минуты, когда она проклинала его. А сейчас все обиды забыты, будто и не было их, и сердце, полное любви, рвётся только к нему…

– Милый, я жду тебя, жду! – произнесла Гульшагида вслух и удивилась своему голосу, прозвучавшему так искренне и призывно, словно она и в самом деле увидела Мансура и он должен услышать, откликнуться.

Долго сидела она на вершине холма, томясь сладким сном наяву, поглаживая ладонью тёплую землю. Наконец поднялась, тихим шагом спустилась вниз, но пошла не по дороге, а луговиной. Мостки, положенные через речушку, унесло талой водой. Теперь речушка обмелела – сквозь прозрачную воду виднеется дно, усеянное мелкой галькой. На Гульшагиде были резиновые сапожки с достаточно высокими голенищами, и она благополучно перешла вброд. Снова поднялась на пригорок. Отсюда хорошо видно: на горизонте собирается туча, – наверное, пройдёт первый весенний дождь.

Дождь так и не собрался в этот день. Тёплый ливень грянул лишь неделю спустя. После недолгого вёдра опять полило. Затем установилась настоящая весенняя погода. Земля покрылась буйной зеленью, цветами. Яблоневые, вишнёвые сады будто окунулись в молочную пену. Только бы не случились заморозки да не выпал град, – и в поле, и в садах урожай будет богатый.

Но в самом конце мая небосвод завалили страшные чёрные тучи. Мягкий юго-западный ветерок пересилили свирепые порывы с севера. Воздух захолодал. Акъяровские колхозники с тревогой глядели на небо. По радио тоже передавались неутешительные сообщения: надвигался циклон. К счастью, ошиблись синоптики. Где-то по дороге циклон растерял свою губительную силу. Над Акъяром снова засинело чистое небо. Природа успокоилась, и над зелёными полями, над пойменными лугами, поросшими мелким кустарником, над лесами, садами и сёлами установилась благодатная тишина.

Народ трудился в поле. В Акъяре и днём было тихо. Ничто не нарушало покой вокруг больницы, стоявшей на отшибе села. В этой тишине необычайно громким показалось кукарекание красного петуха, взлетевшего на больничный забор. Едва затих петушиный крик, как у больничных ворот остановился и коротко прогудел легковой автомобиль. Никто не успел заметить, с какой стороны подъехала машина.

Правда, Гульшагида услышала негромкий гудок, но не придала этому значения: ныне в деревне машин больше, чем лошадей. И вдруг тревожно подумала: «Уж не Гайсу ли опять принесла нелёгкая?» Этот колоброд, невзирая на строгий запрет Гульшагиды, нет-нет да заявится в Акъяр – то на какой-нибудь попутной машине, то на собственном велосипеде – и опять начинает приставать: «Давай сойдёмся, я буду во всём слушаться тебя!»

Впрочем, не до Гайсы ей. Хотя больных теперь мало, у немногочисленного персонала больницы дел по горло: во второй половине дня все заняты на стройке. После настойчивых хлопот Гульшагида всё же добилась своего, Акъяру разрешили строить новую больницу – «с привлечением общественности», – так было записано в решении райисполкома. Если бы не помощь местных комсомольцев и рабочих совхоза, стройка могла затянуться до морковкина заговенья.

В больнице в этот час не было никого, кроме дежурившей Бибисары. В случае надобности она могла мигом позвать со стройки сестру или врача. Бибисара вышла к воротам, чтобы встретить приезжего. Это был горожанин, солидный, хорошо одетый человек.

– Благополучно ли прибыли, не знаю, как вас называть-то? – обратилась Бибисара.

– Зовут меня профессор Янгура, – с достоинством ответил гость.

– И-и, профессор! Вот кого довелось увидеть! К нам ещё не приезжали такие большие люди.

– А кто приезжал? – воспользовавшись случаем, как бы шутливо спросил Фазылджан у простоватой женщины.

– Всякие бывали. И председатели, и секретари, и разные уполномоченные. Вот недавно был карицпадент, статью написал про нашу больницу… А профессора впервые вижу… Вы поставьте машину во дворе.

– Ничего, пусть постоит здесь… Доктор у себя?

– Вы спрашиваете о Гульшагиде или о её помощнице Нафисе?

– О Гульшагиде.

– Все они работают на стройке. Сейчас позову.

– Не затрудняйте себя, пожалуйста, сам найду. Это ведь совсем рядом, я проезжал мимо. Жилой дом строите или больницу?

– Больницу. Наша Гульшагида весь район на ноги подняла. Завели стройку, а сил мало. Врачи тоже работают.

Янгура снял перчатки, бросил их в кабину и пошёл вдоль палисадника в ту сторону, откуда доносился шум стройки. «Ничего не скажешь, хорошее место выбрали для больницы: на пригорке, а рядом сосновый лес. Не худо бы здесь отдохнуть с месяц», – невольно подумал Фазылджан.

Открыв калитку, Янгура ступил на территорию стройки, обнесённую временным забором. Людей здесь как на большом воскреснике. Откуда-то доносится песня. У проходной две женщины месят раствор, две другие просеивают песок. Платки у них спущены до самых глаз, обнажённые до плеч руки обгорели на солнце. Вот она, сила, вот оно, здоровье!

– Скажите, где сейчас товарищ Сафина? – вежливо спросил Янгура у женщины.

– Там, в корпусе, – одна из женщин неопределённо махнула рукой, успев окинуть представительного Янгуру быстрым взглядом.

По деревянному настилу Янгура осторожно поднялся на второй этаж здания. Внутри уже велись штукатурные работы. Сторонясь летящих со всех сторон брызг, Янгура переходил из комнаты в комнату. В нос бил острый запах извести. В будущих палатах и врачебных кабинетах трудились добровольные строители. Никто не поднял глаз на Янгуру, все были заняты делом. «Широко размахнулись, – подумал Янгура, шагая по длинному коридору, – вот тебе и деревня».

Он заглянул в полуоткрытую дверь последней комнаты. Две молодые женщины, стоя на козлах, ловко бросали мастерками на потолок густую штукатурку. Янгура чуть отступил, покашлял, чтобы обратить на себя внимание. Не помогло. Тогда он громко поприветствовал мастериц:

– Удачи вам в работе!

Гульшагида мгновенно обернулась и, узнав гостя, зарделась, воскликнула:

– Ай, Фазылджан Джангирович!.. – Она спрыгнула на пол. – Как вы очутились здесь? Извините, пожалуйста, что в таком виде! И руки…

Янгура внимательно посмотрел на неё. Она была хороша и в этом неуклюжем синем комбинезоне, перепачканном раствором. Капельки извести, словно маленькие родинки, прилипли ко лбу, к щекам.

– Вот соскучился по вас, взял и приехал, – с улыбкой сказал Янгура.

Гульшагида словно не расслышала шутки, повернулась к напарнице:

– Хуршида, милая, ты уж заканчивай… – И попросила Янгуру пройти пока в сад: – Пожалуйста, подождите, я сейчас переоденусь.

За десять – пятнадцать минут Гульшагида успела умыться и переодеться. Нашла Янгуру в саду, пригласила в старое помещение больницы.

– Вы удивлены? Не ждали? – не переставая улыбаться, спрашивал Янгура. Но в голосе его чувствовалась настороженность. Он заметно похудел и как-то поблёк, прежнего здорового румянца уже не было на лице. В то же время во всём его облике, в движениях чувствовалась внутренняя напряжённость и решимость.

– По правде сказать, не ждала, Фазылджан Джангирович, – призналась Гульшагида, открывая дверь больницы. – Проходите, будьте гостем… Немудрено и удивиться. Отсюда ведь не близко до Казани. Каким попутным ветром вас занесло?

– Именно попутным, – многозначительно произнёс Янгура, шагая рядом с Гульшагидой по узкому коридору, наполненному привычными больничными запахами.

Двери палат были открыты. С любопытством выглядывали больные: мужчины, женщины, дети – все находились в одном отделении.

– Не знаю, – продолжал Янгура всё так же много-значительно, – насколько эти ветры коснулись вас…

Гульшагида промолчала. Открыла дверь кабинета.

– Здесь моё рабочее место.

– Что же вы скажете относительно попутного ветра?  – странно дрогнувшим голосом проговорил Янгура.

Да, теперь уже ясно – Фазылджан Джангирович приехал недаром. Смятение и тревога охватили Гульшагиду. Она ни словом не отозвалась на слишком откровенный вопрос Янгуры. Разговор трудно вязался. Янгуре очень хотелось сообщить, что ему наконец присвоили звание профессора. У него на работе были кое-какие недоразумения, но теперь, кажется, всё миновало, он снова чувствует себя «на коне». Однако он сдержался, опасаясь, как бы Гульшагида не приняла это за похвальбу.

В кабинете стояла тишина. И в эту тишину ворвался режущий звук – это Бибисара доставала воду из глубокого колодца, а ворот был не смазан.

Янгура был непривычно смущён. У него не хватало привычной находчивости, чтобы продолжить беседу в прежнем, непринуждённом и, в то же время, обязывающем тоне. К тому же он опасался: если начнёт ещё более откровенный разговор о своих чувствах к Гульшагиде, их могут услышать – кабинет отделён от коридора тонкой дощатой перегородкой.

– Может быть, покажете больницу? – неуверенно предложил Янгура.

– С удовольствием! – обрадовалась Гульшагида. – Только уж не взыщите – тесно у нас.

– В новом здании будет просторней, – вон как размахнулись.

– Раз уж взялись, надо делать как следует. Дело идёт: и районные учреждения помогают, и Казань не забывает… – Гульшагида рассказывала легко и свободно, ей казалось – она избежала опасного разговора.

– Сразу видно, что вы завоевали расположение, – улыбнулся Янгура. – А я вот никак не могу получить денег на ремонт клиники.

Открыв дверь, Гульшагида позвала Бибисару – пусть принесёт халат для гостя – и, не давая Фазылджану управлять разговором, начала спрашивать:

– Какие новости в Казани? Как поживают наши общие знакомые?

– Шумит Казань, бурлит Казань, и новостей не счесть… – опять оживился Янгура. – Впрочем, я не знаю, кого из наших общих знакомых вы имеете в виду?

– Так уж принято спрашивать, – улыбнулась Гульшагида.

Бибисара принесла до хруста накрахмаленный халат и, помогая гостю застёгивать пуговицы, повела свой разговор:

– Гали печётся о своём, Вали – о своём[36]. У меня к вам вопросик есть, товарищ профессор. У нас лежал больной по имени Мутагар. Так вот он всё, бывало, жаловался: «Доктора не знают, – лечат мне голову, а у меня смерть идёт от ног к сердцу». А покойный Комбай Хурматулла другое утверждал: «Коли голова здорова, ногам нечего бояться». Всё просил голову беречь ему. Не можете ли рассудить, товарищ профессор, кто из них прав? Когда ангелы спят, шайтан считает себя хозяином неба. Я тоже так: когда доктора уходят, я остаюсь на ночь за главного. Больные спрашивают меня о том о сём, а я ответить не могу.

Янгура сделал нарочито озабоченное лицо.

– Это очень большой вопрос, апа. Чтобы ответить на него, нужно быть мудрецом, подобно Ходже Насреддину. Говорят, Ходжа так отвечал на этот вопрос: «Смерть подкашивает умным людям ноги, дуракам ударяет в голову, а ежели больной ни глуп, ни умён, смерть поражает ему сердце».

И Янгура рассмеялся, довольный своей шуткой.

– А-а-а… – протянула Бибисара. – Спасибо за объяснение. В благодарность принесу воды и вымою вам машину.

– Не нужно, апа. Двумя вёдрами её не отмоешь. Подъеду к речке, там и вымою.

– Что за разговор! Если двух вёдер не хватит, Аглетдин бочку привезёт. Профессору не годится ездить в запылённой машине.

– Дорога дальняя, – оправдывался Янгура.

Воспользовавшись минутой, Гульшагида вышла в коридор, позвала Аглетдина: «Нехорошо отпускать гостя, не напоив чаем. Пожалуйста, бабай, предупредите Сахипджамал, чтоб накрыла стол».

Потом она показала Янгуре больницу. Новоиспечённый профессор расспрашивал больных о недугах, даже осмотрел нескольких. Потом Гульшагида пригласила было его к себе на квартиру – перекусить с дороги, выпить чаю.

– Спасибо, ничего не хочу, – отказался Янгура. – А вот сад ваш посмотрю с удовольствием. Я люблю сады.

– Пойдёмте посмотрим, – согласилась Гульшагида, на этот раз испытывая какую-то неловкость.

Сняв теперь халаты, они через поросший травой больничный двор прошли прямо в сад. Земля под яблонями была густо усыпана белыми лепестками, будто снег выпал.

– Какой богатый цвет!.. И вот – осыпался! – как бы сожалея, заметил Янгура. – И всё же, Гульшагида-ханум, вы как в раю живёте. В городе, среди каменных домов, в копоти и толчее, только по утрам бывает относительно чистый воздух. Уж не переехать ли и мне работать в деревню? – Склонив голову набок, он загадочно взглянул на Гульшагиду.

Гульшагида молча шла по яблоневой аллее. На ней – ситцевое платье с короткими рукавами. Но как оно к лицу ей! Янгуре казалось – он в жизни не видел, чтобы простенькое платье так красило женщину. Но Гульшагида была не очень-то довольна своим ситцевым платьем, дешёвенькими белыми босоножками. Собираясь на стройку, она нарочно надела всё старенькое. А сейчас досадовала: «Наверно, совсем замухрышкой выгляжу, надо же было ему именно сегодня приехать».

– Вы не ответили на мой вопрос, – мягко напомнил Янгура.

– И в деревне разная пора бывает, Фазылджан Джангирович, – сказала Гульшагида. – Не преувеличивайте здешних красот. Горожанину, привыкшему к удобствам в быту, иногда бывает в деревне трудно.

– Сами-то вы не жалуетесь, – возразил он.

– Я – совсем другое. Я родилась и выросла в деревне.

– Но вы как будто собираетесь переезжать в Казань? – Янгура краешком глаз опять пытливо взглянул на Гульшагиду. – Или это только слухи?

Гульшагида покачала головой.

– У меня была мечта продолжать учёбу, но… вряд ли решусь.

– Что же мешает этому?

– Особых помех вроде бы нет. Так, неуверенность в себе – боюсь, что способностей маловато.

Заметно было, что Янгура не совсем доволен её ответом. Но он промолчал и больше уже не спрашивал ни о чём. Они дошли до самой реки Акъяр, остановились на краю обрыва. Отсюда открывался удивительно красивый вид. Узкая, всего метров десять шириной, но глубокая и быстрая речка петляла то между кустарниками, то среди поля, расстилавшегося, как зелёный бархат, до самого горизонта, а там, на горизонте, темнела гряда леса.

– Эх! – не переставал восхищаться Янгура. – Куда ни взглянешь, такая красота!

– Да, место для больницы, кажется, удачно выбрано, – согласилась Гульшагида. – Мне кажется, современные сельские больницы должны приближаться к санаторному типу. Выздоравливающие, перед тем как выписаться, должны хорошенько окрепнуть. Видите белый песок под обрывом? Там у нас солярий! Теперь уже и деревенские жители стали понимать целебную силу солнца, а раньше только и говорили: «Целыми днями жаримся на солнце, только и отдохнёшь в тени».

– Здесь, пожалуй, лучше, чем в настоящем санатории! – хвалил Янгура. – Неплохо бы на охоту сходить. У вас, наверно, много всякой дичи.

Гульшагида бросила быстрый взгляд на Фазылджана:

– А разве охота в эту пору разрешается?

Он по-своему, игриво истолковал её вопрос и в обычном своём шутливо-самоуверенном тоне ответил:

– Ну, нам, бедным горожанам, лишённым красот природы, может, и разрешат.

Они вошли в беседку, сели. И сразу же над их головами закружились, зажужжали пчёлы. Янгура выхватил из кармана платок, готовясь отмахиваться.

– Вы не боитесь – ужалят? – спросил он Гульшагиду.

– Если сидеть спокойно, не ужалят, Фазылджан Джангирович.

– Просто Фазыл, – поправил Янгура. – В таких случаях принято напоминать до трёх раз, а в четвёртый…

– Ужалите? – рассмеялась Гульшагида и тут же перешла на серьёзный тон: – Я не могу называть вас по-другому. Разница в возрасте, в опыте… Или я рассуждаю слишком по-деревенски? – спросила она.

Янгура почувствовал в её словах скрытую колкость. Никуда не денешься, он почти вдвое старше Гульшагиды. Но ведь это – внешне. А душой…

Он встал со скамьи, оглядел из-под руки широкую зелёную пойму. Вдруг резко повернулся к Гульшагиде. Его взгляд был полон решимости, словно говорил: «Эх, была не была!..»

– Я, Гульшагнда-ханум, приехал для того, чтобы открыться перед вами всем сердцем, – начал он. – Я долго молчал, больше не могу… Вы должны поверить – я говорю очень серьёзно… Я, Гульшагида-ханум, люблю вас! Да, да! Люблю глубоко, самозабвенно! Никого никогда так не любил…

Может быть, Гульшагида смутно предчувствовала его объяснение, потому и не была захвачена врасплох. Она смутилась на какую-то минуту, потом спокойно ответила:

– Фазылджан Джангирович, не будем говорить об этом.

– Нет, нет! – заволновался он. – Я не могу молчать… Я понимаю теперь Меджнуна, думавшего только о своей Лейле. А я не перестаю думать о вас… Я приехал не с пустыми намерениями, Гульшагида-ханум… Я готов сделать вам предложение…

Гульшагида тоже встала со скамьи, обхватила рукой столбик беседки.

– Я готов опуститься перед вами на колени!.. – вдруг сказал Янгура.

Он сделал резкое движение, кажется, собираясь выполнить своё намерение. Над его головой густо закружились пчёлы…

– Гульшагида-ханум, жду вашего приговора, – продолжал Янгура. – Умоляю… Мои чувства…

Гульшагида молча вышла из беседки.

На реке показалась лодка – группа выздоравливающих направлялась к белой песчаной косе. Кто-то негромко затянул популярную в Акъяре песню: