В своё время Ильхамия и красный галстук носила, и в комсомол вступила. До шестнадцати-семнадцати лет она мечтала о великих делах: то ей хотелось стать киноактрисой, то изучить несколько иностранных языков, чтобы работать переводчицей в наших посольствах – побывать в разных странах, посмотреть на белый свет. Устав от несбыточных мечтаний, она стала подумывать о журналистской профессии, даже купила фотоаппарат. Но в восемнадцать лет отбросила все прежние намерения – и по совету сестры, при помощи её мужа, не испытывая ни малейшего призвания к медицине, поступила в мединститут. Вернее, зять протащил её в этот институт, ибо у неё не было ни достаточных знаний, ни желания готовиться к экзаменам. Она и сама теперь не смогла бы дать себе отчёт, как училась в течение шести лет, как переходила с курса на курс.

Как бы то ни было, она в свои двадцать четыре года получила диплом санитарного врача. Боясь, что «загонят» куда-нибудь в «глубинку», она при содействии всё того же Фазылджана Янгуры быстренько устроилась санитарным врачом в трест столовых и ресторанов. После этого вздохнула свободней, как человек, наконец-то избавившийся от больших неприятностей. И всё же на вопросы знакомых: «Ну, как устроилась?» – страдальчески закатывала глаза и только восклицала: «Ах, ужасно!» Сейчас все помыслы и заботы Ильхамии сводились к одному – «составить выгодную партию», то есть удачно выйти замуж.

У Ильхамии жили в Уфе родители – люди скромные, работящие. Но она росла и воспитывалась у бездетных сестры и зятя в Казани. Жилось ей весело, беззаботно. Хозяйничанием её не утруждали – всё делала домработница. Ильхамия во всём старалась походить на сестру – избалованную, обеспеченную женщину: перенимала её «светские» манеры, одевалась по её вкусу, усвоила её высокомерный тон.

– Женщине нужен диплом только для того, чтобы найти себе мужа в избранном обществе, – говаривала сестра и обстоятельно, со вкусом рассказывала, как она «подцепила» Фазылджана.

Ильхамия верила сестре во всём, считала её чрезвычайно умной, способной, счастливой. Она полагала, что счастье сестры покоится на незыблемом гранитном фундаменте и не поддастся никаким испытаниям жизненных стихий. Но теперь, когда сестра разошлась с мужем, Ильхамия в минуты раздумья отчётливо понимала, что и самоуверенные рассуждения и счастье сестры скорее всего были построены на песке. Если вдуматься, их семейная жизнь и раньше не была вполне благополучна, только Ильхамия не желала видеть этого. Сестра и джизни хоть и обитали под одной крышей, но души их жили врозь. Теперь Ильхамия пугалась, представляя и для себя возможность такого же безрадостного будущего. Но раздумывать, искать в жизни самостоятельности – ей было лень. Вот если бы кто-нибудь позаботился о ней, преподнёс счастье на тарелочке, этому она была бы рада. Не разойдись сестра с Фазылджаном, вероятно, так оно и случилось бы. Помнится, сестра уже несколько раз говорила ей: «Есть у меня на примете один молодой человек для тебя».

Но всё это осталось в прошлом. А теперь… теперь придётся Ильхамии самой похлопотать о себе. И следует торопиться: если Фазылджан женится, Ильхамии могут указать на дверь, не то что заботиться об устройстве её счастья.

Сказать правду, Ильхамия была довольно привлекательна, женственна. Она умела кокетничать с новыми знакомыми, не впадая в вульгарность. Поклонников у неё всегда хватало. Но почему-то все они были далеко в годах – лет на пятнадцать – двадцать старше её или же вечные холостяки, а то и неудачники, брошенные жёнами, наконец – что совсем уже рискованно, – женатые. Сверстники, по непонятным Ильхамии причинам, не относились к ней всерьёз.

Но вот вернулся с Севера Мансур. Ей показалось, что наконец-то и перед ней распахнулись врата счастья.

С неожиданными даже для себя смелостью и предприимчивостью Ильхамия атаковала молодого человека, сумела привлечь в помощь себе и Фазылджана. По её предположениям, она была уже близка к блаженной цели – и начала не торопясь, расчётливо готовиться к свадьбе. Однако излишняя медлительность была опасной. Прошёл слушок, что Янгура выжил из дому жену в расчёте на взаимность свояченицы. Надо было уберечь себя от неприятных сплетен. Что ни говори, она живёт в одной квартире с бывшим мужем сестры. Могут наболтать что угодно.

Ильхамия, пользуясь любым случаем, а то и сама придумывая поводы, стала всё чаще наведываться в дом к Тагировым. Порой ей казалось, что она уже свой человек в этой семье, и захватистая девица уже готовилась установить в большой квартире Тагировых свои порядки. Ребёнок не особенно огорчал её: у Гульчечек есть бабушка по матери, можно будет сплавить девочку в деревню, сославшись на то, что ребёнку нужен свежий воздух.

Но ни надежды, ни предприимчивость Ильхамии не принесли плодов, как и у всех пустоцветов. Чересчур суетясь, порой впадая в развязность, она раньше времени раскрыла перед Мансуром свою непривлекательную эгоистическую душонку. Мансур вначале проявил было интерес к Ильхамии, но вскоре стал открыто избегать её. Позвонит она по телефону домой – отвечают: ушёл на работу; позвонит в клинику – он отговаривается спешными делами. Ильхамия пыталась обижаться, устраивать сцены, но Мансур оставался безразличным, казалось, ему всё равно, существует на свете Ильхамия или нет. Она не хотела верить, что Мансур охладел к ней. Подозревала чьи-то интриги, искала какие-то таинственные причины, но, по свойственной ей лености, не углублялась в серьёзные раздумья. В конечном счёте ей оставалось только злиться.

А тут ещё начались столкновения между Мансуром и Фазылджаном в клинике. Теперь Ильхамия по-своему истолковала отчуждение Мансура: «Это он назло джизни перестал обращать на меня внимание». Она обратила свой гнев на Янгуру. Сперва, не забывая о своём незавидном положении приживалки в доме, как-то сдерживалась. Но её хватило ненадолго. Однажды, разозлившись из-за пустяков, подняла настоящую бурю.

– Ты не только испортил жизнь моей сестре, но и моё счастье разбил! – кричала она Фазылджану. – Из-за тебя Мансур стал избегать меня!

Раньше Янгура и сам частенько поговаривал свояченице, что хотел бы просватать её за Мансура. Но на этот раз тоже не на шутку рассердился. Двумя пальцами взял Ильхамию за маленький подбородок и, ненавидяще глядя ей в глаза, сказал:

– Будем откровенны, детка! Он вообще-то любил тебя когда-нибудь? – Его глаза были холодны и жестоки. Этим своим взглядом и унизительным вопросом он заставил свояченицу прикусить язык. – Тебе, врачу с дипломом, – беспощадно продолжал Янгура, – не пристало быть наивной, а точнее выражаясь, ограниченной…

Заложив руки за спину, он принялся расхаживать по комнате. Шаги его были почти не слышны на мягком, пушистом ковре, – так хищник подбирается к жертве, готовясь к внезапному прыжку. Когда он заговорил снова, голос его звучал вкрадчиво, был полон ехидства.

– Тебе бы, дорогая, не следовало забывать, у кого ты и на каком положении живёшь. И в разговоре со мной умей выбирать слова.

– Ты попрекаешь меня! – воскликнула Ильхамия, заламывая руки, как плохая актриса. – Но я не сестра, не буду долго терпеть унижения. Захочу – сегодня же уйду отсюда. Я не нахлебница у тебя.

– И эти свои угрозы лучше оставила бы при себе, – наставительно сказал Янгура, не переставая расхаживать. – А то трудно будет потом взять их обратно… Вообще-то советую учесть следующее: Мансур – действительно мой противник. И не шуточный. Если мы сталкиваемся на работе, эти столкновения касаются только нас двоих. Мансур неглуп; свою неприязнь ко мне он не стал бы переносить на тебя, если бы… если бы действительно любил тебя! – закончил он.

В своём отзыве о Мансуре Янгура не лицемерил. Другим можно наговорить что угодно, но самому себе невозможно, да и не выгодно лгать…

Вспомнить хотя бы эту историю с операцией инженера Ларина… Учитывая шаткость своего положения, Янгура не рискнул взяться за операцию, предпочёл сказаться больным. Тогда заведующий отделением клиники Самуил Абрамович обратился к старому, опытному хирургу Павлу Дмитриевичу. Тот в свою очередь поставил условие: «Оперировать будет Мансур, ассистировать – Юматша Ахметшин. А я беру на себя общее наблюдение. Пора приучать молодёжь к ответственным операциям».

Мансур согласился. Сложная операция удалась, теперь больной поправляется. Фазылджан сам осматривал его и убедился, что операция проведена умело.

Правда, Мансуру было обеспечено наблюдение одного из лучших хирургов – роль Павла Дмитриевича нельзя преуменьшать, в критическую минуту он мог вмешаться, помочь молодому специалисту. Именно это и придавало уверенность Мансуру. Но всё же белое не назовёшь чёрным, у сына профессора Тагирова смелая и достаточно опытная рука.

Ильхамия раньше не слышала об этой истории. И вообще – Янгура впервые так говорил с ней. Ильхамия притихла, забилась в угол дивана, молчаливо вытирала платком обильные слёзы. Девицам, красящим ресницы, опасно плакать – по лицу Ильхамии расплылись чёрные потёки.

– Я думаю, Мансур нашёл себе девушку поумнее, – закончил Янгура.

– Если б – девушку, мне было бы не так обидно, – жалобно и зло заметила Ильхамия.

– Ого, значит – женщину! В подобных случаях женщины опытнее и коварнее девушек. Считай – пропало твоё дело!

– Не язви, джизни, типун тебе на язык! – Казалось, Ильхамия готова, словно кошка, вцепиться в лицо Янгуры. – Эта женщина и тебя обвела вокруг пальца.

– Меня?! – удивлённо переспросил Янгура. – Не понимаю, милая свояченица, при чём тут я?

Ильхамия злорадно усмехнулась.

– Не так уж я наивна, как ты предполагаешь. Мне тоже кое-что известно…

– Например? – спросил Янгура, внезапно обернувшись.

– Например… как ты ухаживал за ней в театре, потом пригласил в ресторан, наконец, отвозил на машине на работу… А она тем временем затеяла шашни с другим…

– Замолчи! – крикнул Янгура, потемнев от злости. – Ещё раз предупреждаю – не забывайся! Ты мне не жена и не тёща. Не вмешивайся в мою личную жизнь!

Ильхамия опустила голову, но глаза её поблескивали: она была довольна, что пущенная ею стрела попала в сердце джизни. Янгура, как-то странно сгорбившись, ушёл в свой кабинет.

* * *

С того дня, как Янгура впервые внимательно присмотрелся к Гульшагиде, душевный покой и самоуверенность покинули его. В своё время он женился не по любви, а по расчёту. Он вообще считал, что той любви, о которой мечтают некоторые чудаки, а другие чудаки пишут книги, – не существует. Так называемая любовь – всего лишь временное возбуждённое состояние души и тела. И вдруг, к величайшему своему удивлению, Янгура понял, что образ Гульшагиды всецело завладел его сердцем, пробудил дотоле не испытанное, сильное чувство. Вначале он пытался убедить себя, что это влечение, вспыхнувшее вопреки холодному рассудку, недолговечно, – вирусы скоро утихомирятся, и оно исчезнет. Но шли дни, а он ничего не мог поделать с собой. Его неотвратимо тянуло к Гульшагиде. В то же время он вынужден был соблюдать осторожность. Жена, убедившись, что муж охладел к ней, не хотела примириться со своей участью. Избегая скандальной огласки, он должен был лавировать, во многом уступать ей. А тут ещё – начались неполадки на работе. Приходилось терпеть, выжидать.

С первым веянием весны страсть разбушевалась с новой силой. Кстати, и жена, удовлетворившись щедрыми откупами, наконец согласилась покинуть Янгуру. Если бы не весенняя распутица, он не замедлил бы поехать в Акъяр. А вот сейчас, после разговора с Ильхамиёй, его не удержало бы и бездорожье. Но неужели он опоздал?!

Янгура метался в своём кабинете, как зверь в клетке. Ему стало душно. Потянулся открыть форточку и нечаянно уронил с подоконника вазу с изображением нагой женщины – подарок Абузара Гиреевича…

Фазылджан выругался, метнулся в столовую, где оставил свояченицу. Но её там не было. Он постучал в комнату Ильхамии. И, не дожидаясь разрешения, вошёл. Волосы у него были растрёпаны, глаза дико блестели.

– Она что, навсегда уехала в Акъяр… эта женщина? – с трудом спросил он.

Ильхамия поняла, о ком идёт речь, ответила, не скрывая злорадства:

– Это уж спроси у неё. Или… – Ильхамия выдержала паузу, – у своего соперника Мансура. Он должен знать.

– При чём тут Мансур?

– Всё при том же… Я выведала у этой болтуньи Фатихаттай – Гульшагида переписывается с Тагировыми. Почему бы ей не писать самому Мансуру? У них давняя дружба. Профессор Тагиров не перестаёт хлопотать в министерстве, чтобы Гульшагиду перевели на работу в Казань. Мне говорила об этом секретарша министра – моя подруга.

– Ух! – простонал Янгура, сжав кулаки.

– Действительно, у тебя опасный соперник! – продолжала издеваться Ильхамия.

– Молчи, дура! – заорал Фазылджан вне себя.

…А на улице бушевал первый весенний ливень. Когда сверкала молния, комната озарялась синеватым светом, – синие блики мгновенно мелькали на искажённых злобой лицах Фазылджана и Ильхамии. Вслед за молнией, словно грозный обвал, грохотал гром.