Писатели, художники, учёные веками спорили о загадочности женского сердца. Этот спор не решён и сейчас, и трудно сказать, кончится ли он когда-нибудь, ибо душа женщины – бездонный океан и, кроме того, – сколько миллионов женщин живёт на земле, столько и женских сердец, не похожих одно на другое… Так думал Мансур, вспоминая о Гульшагиде. А вспоминал он о ней всё чаще – весна ведь обновляет чувства человека. В своих раздумьях и воспоминаниях он всё время становился в тупик перед сложностью, загадочностью женской натуры.

Когда пришло первое письмо из Акъяра, от Гульшагиды, на Мансура нахлынули противоречивые чувства радости, удивления и огорчения. Рассуждая трезво, Гульшагида не должна бы писать ему. А уж о том, чтобы протягивать руку дружбы, – и говорить нечего. Разве можно забыть, как она холодно, почти враждебно, рассталась с ним в последний раз, как уничтожающе посмотрела сначала на Ильхамию, потом на него, Мансура…

Тогда Мансуру показалось, что ему в глаза наплевали, – целую ночь он терзался оскорблённым самолюбием. Он был убеждён, что именно в эту минуту Гульшагида вычеркнула его из памяти, – нет, не просто вычеркнула, а вырвала с корнем. Теперь она должна бы мстительно радоваться его неудачам и несчастьям. Наверно, так оно и есть, думал он. По словам Ильхамии, – Мансур слабо верил ей, но бывают минуты – не хочешь, да поверишь, хотя бы на время, – Гульшагида якобы близка с Янгурой. Значит, она должна окончательно возненавидеть Мансура.

И вдруг – это письмо. Туманное, но отнюдь не враждебное. Гульшагида призывает не отступать перед какими-то трудностями, бороться за своё счастье. Как это понять?.. Искренность или женское притворство? Да и вообще – о чём идёт речь?..

Мансур не раз пытался ответить Гульшагиде. Но письма у него получались или сухими, отчуждёнными, или безнадёжными, полными сомнений. Он писал и рвал их одно за другим.

Шли дни. Наслаивались трудности и неприятности на работе, осложнялась и запутывалась личная жизнь. Мансур понимал, что при его не совсем устойчивом и не всегда последовательном характере он нуждается в настоящем, твёрдом друге, и что этим другом могла бы стать для него только Гульшагида – и никто другой. Если бы это настроение было постоянным, Мансур в один прекрасный день взял бы да и поехал в Акъяр. Но жизнь, как многоструйная река, часто уносит людей в разные стороны, даже если они всеми силами души стремятся друг к другу. Настроение у Мансура менялось, надежды уступали место сомнениям. Напряжённая обстановка на работе, вынужденные, а порой и вымученные встречи, разговоры и споры с Ильхамиёй – всё это отнимало слишком много сил.

Неожиданно Мансур получил второе письмо. Если говорить о личных настроениях Гульшагиды, в нём были воспоминания, грусть, сожаления. При всём этом Гульшагида не предлагала и не просила ничего определённого. Её голос, как лесное эхо, звал куда-то в пространство.

Но вторая половина письма была, если можно так выразиться, более деловой и определённой. В этих строчках сквозила забота и беспокойство за Мансура:

«…Извини меня, Мансур, что вмешиваюсь, может быть, совсем не в своё дело. Но всё письмо Диляфруз, записка, о которой она упоминает, – всё это очень странно и загадочно. Подумать только: больная ушла с операционного стола, не доверившись опытному хирургу – Янгуре. Она не могла сделать это случайно, без раздумий, без внутренней мучительной борьбы. Она далеко не сразу решилась резко и открыто протестовать против Янгуры. И только убедившись, что её жизнь находится в руках человека грубого, бестактного, покинула операционный стол. У неё сдали нервы, страшно подумать, что пережила эта несчастная женщина. И всё же у неё загорелась новая надежда. Она решила довериться тебе. Но в решающие минуты, когда она второй раз психологически готовилась к операции, какие-то бессердечные, жестокие люди пытались погасить в ней последнюю надежду, то есть пошатнуть веру в тебя. Именно на это обстоятельство вполне определённо намекает Диляфруз, сообщая мне о какой-то таинственной записке, оставшейся после её смерти. Я не знаю, как назвать это злодейство, не нахожу слов… Не знаю, зачем и кому оно могло понадобиться. Одно ясно мне: нельзя оставить без внимания эту историю с запиской… Нельзя не признать, больная всё же обладала удивительно сильной волей. Она не поддалась чьему-то запугиванию, не перестала верить в тебя. Это потребовало от неё слишком много сил. И огромную часть своей душевной энергии, необходимой для борьбы за жизнь на операционном столе, она истратила раньше времени… Я склонна думать, что душевные муки, пережитые ею до операции, сыграли роковую роль, и сердце её не выдержало. Но, чтобы окончательно утвердиться в каком-то мнении, необходимо найти и прочесть эту записку… В интересах дела, ради защиты своего доброго имени ты, Мансур, должен ознакомиться с запиской…»

Эта часть письма взволновала и встревожила Мансура. Его собственные смутные подозрения находили подтверждение. И он не мог не благодарить Гульшагиду за эту поддержку и заботу о нём.

Дочитав письмо, он невольно подумал об Ильхамии. Если записка существует, не её ли это работа? Она могла написать её по наущению врага. Ведь не зря же она приходила к Мансуру, убеждала не браться за эту операцию. Откровенно намекала, что Фазылджан способен жестоко отомстить тому, кто согласится провести операцию, ибо это подорвало бы репутацию Фазылджана, и без того потерпевшую ущерб.

Мансур решил немедленно связаться с Диляфруз. Позвонил в больницу. Оказывается, Диляфруз только что сменилась и ушла. Тогда он попросил её домашний адрес.

Диляфруз жила в одном из многочисленных переулков старинной Нахаловки, упирающемся в крутой берег озера Кабан. Даже коренные обитатели Нахаловки не могли объяснить Мансуру, как найти этот захолустный переулок. Уже свечерело. Проплутав два-три часа в потёмках, увязая то в весенней грязи, то в снежной жиже, Мансур наконец разыскал, что ему нужно.

Хозяин домика, вышедший на стук в дверь, после долгих расспросов всё же вызвал свою квартирантку.

– Извините, что беспокою вечером, – торопливо начал Мансур, – но мне очень нужно поговорить с вами, Диляфруз.

– Входите… поговорим, – недоумевая, ответила девушка.

Мансур очутился в домике, каких мало осталось даже на окраинах Казани. Теснота, низкие потолки. Застоявшийся кухонный запах. Медный таз и пузатый, кривоносый кумган в углу; на стене – полотенце с красными вышивками; над постелью хозяев – полог с крупными узорами; на столе – никелированный самовар «в рюмочку», а на специальном столике… телевизор.

Диляфруз открыла боковую фанерную дверцу, и они вошли в крошечную комнату, где помещались только узенькая койка, столик да стул. Но девичья комната, хоть и слишком тесная, всё же остаётся девичьей комнатой. Чистота, опрятность. На столе – лампа, книги, тетради.

– Я оторвал вас от занятий, Диляфруз?

– Ничего срочного, Мансур-абы. Я ведь учусь в вечернем институте, вот – занималась… Раздевайтесь, пожалуйста.

– Простите, у меня ботинки грязные, я наследил вам на полу.

– Не беда. Садитесь, прошу.

Мансур, не раздеваясь, присел на стул, нечаянно взглянул на стенку – и сразу увидел увеличенную фотографию Дильбар. На лице молодой женщины – памятная Мансуру грустная улыбка. Да, точно так же улыбалась она тогда, в больничной палате. Кажется, сейчас приподнимет длинные ресницы и скажет Мансуру что-то страшное.

– Диляфруз, – растерянно начал он, не отрывая глаз от портрета, – я перед вами… вы меня… считаете…

Девушка, и без того удивлённая его неожиданным, к тому же поздним приходом, – ведь они едва знакомы друг с другом, – была напугана и странным взглядом Мансура, устремлённым на портрет её сестры, и бессвязным началом разговора. Она растерянно приложила палец к губам, давая знак Мансуру, чтоб помолчал, затем тихонько и безмолвно покачала головой. Её глаза наполнились слезами. Мансур понял, что говорить следует со всей осторожностью.

– Гульшагида сообщила мне о какой-то странной записке, – продолжил он после паузы. – Меня очень взволновало это… Мне ведь нужно… понимаете?..

– Я тоже получила от неё письмо, – несколько успокаиваясь, сказала Диляфруз. – Да, сестра действительно оставила записку… очень, очень странную… Если хотите ознакомиться, вот она…

Диляфруз раскрыла лежавшую на столе книгу. Нашла записку, вложенную между страницами.

С волнением Мансур развернул бумажку. Там было всего десяток строк, написанных по-татарски:

«Милая моя Диляфруз!

Я тебя сегодня очень ждала. Ты была мне крайне нужна. Почему не пришла? Ко мне в палату вчера наведался С. Он своими советами поверг меня в ещё большее смятение. Теперь я уже не знаю, кому верить. На Мансура Абузаровича я смотрела как на последнюю свою надежду. А вот С. считает его неопытным… Зачем он всё это рассказал мне? Если бы я ничего не знала о Мансуре, мне было бы легче, спокойней. Может, переведёшь меня в другую больницу?.. Но если мне даже суждено умереть, я не соглашусь, чтобы операцию делал Янгура, этот человек…»

Записка осталась неоконченной. Видимо, кто-то помешал больной или у неё не хватило сил продолжать.

Мансур долго сидел молча, нахмурив брови. Наконец спросил:

– Вы уверены, что это писала Дильбар-ханум?

– Да, это безусловно почерк моей сестры.

– Она после ничего не говорила вам о том, что именно хотела сообщить в конце записки?

– Нет, я в тот день и вечер не могла навестить её, дежурила у тяжелобольного. А наутро было уже поздно. Я так сожалею теперь… – Глаза Диляфруз опять заволоклись слезами.

– А что за человек этот С.?.. Вы знаете, догадываетесь?

– Так… Наш общий знакомый… Нельзя похвалиться этим знакомством… – Диляфруз опустила глаза. – Я не хотела бы называть его… Мне было бы очень тяжело. Он непорядочный человек… А между тем…

Мансур задумался. Ему было над чем подумать. Неужели эта записка была начата ещё перед тем, как Мансур, по просьбе самой Дильбар, заходил к ней в палату? И неужели записка осталась неоконченной и неотосланной только потому, что больная, увидев Мансура, в какой-то мере освободилась от своих мучительных сомнений и решила довериться Мансуру, несмотря на происки таинственного С., посетившего Дильбар?.. Должно быть, права Гульшагида, эта бедная женщина потратила остатки душевных сил в сомнениях и раздумьях над своей судьбой.

– Можно мне взять записку? – нерешительно спросил Мансур.

– Возьмите, – неожиданно легко согласилась Диляфруз.

– Мне, Диляфруз, хотелось бы поговорить с вашим… теперь уже овдовевшим зятем, – продолжал Мансур. – Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Диляфруз побледнев, прошептала еле слышно:

– Не надо, Мансур-абы, не надо… Не растравляйте его. Он только начал приходить в себя.

Опять наступило молчание. О чем ещё говорить Мансуру? Допытываться, кто таится под инициалом «С.»? Но, судя по всему, Диляфруз не назовёт этого человека. Зачем напрасно мучить её? Мансур встал.

– Ещё раз прошу извинить, Диляфруз, что побеспокоил так поздно. Я решился на это потому, что, как и вы, не нахожу себе места… после этого случая… Хотелось бы прояснить…

Но Диляфруз не пожелала продолжать слишком трудный для неё разговор.

– Пойдёмте, я немного провожу вас. А то вы опять заблудитесь. Да ещё собаки набросятся.

Мансур не стал возражать. На улице, чтобы не молчать, он продолжал расспрашивать Диляфруз:

– Хозяин, у которого вы снимаете комнату, доводится вам родственником?

– Он родственник зятя, – теперь уже спокойно отвечала девушка. Вот я вернусь, непременно начнёт допытываться: кто, мол, приходил так поздно? Зачем?.. Не исключено – он даже подслушивал наш разговор.

Мансур только сейчас понял, какие неприятности он может причинить Диляфруз, – а возможно, и уже причинил, – своим неурочным приходом. В мещанской среде ещё много предрассудков. Он начал было извиняться перед девушкой.

Но Диляфруз остановилась, сказала:

– Здесь начинается проезжая улица. Вон трамвайная остановка.

– Как же вы обратно, одна? – забеспокоился Мансур.

– Ничего, я привыкла. Мне ещё надо зайти к зятю. Вон, видите, в доме напротив, на втором этаже в окне светится синий абажур? Это в его квартире.

С каким-то странным, смятенным чувством Мансур посмотрел на это окно.

– Я уговорила зятя не поднимать против вас судебное дело, – добавила Диляфруз. – Вы ведь ни в чём не виноваты.

– Спасибо, Диляфруз. Но, возможно… я ещё побеспокою вас. Вы разрешите?

– Конечно. Только… не приходите домой. Иначе меня прогонят из комнаты. Позвоните в больницу, и мы условимся, где встретиться.

На следующий же день Мансур показал своему другу Юматше Ахметшину записку, взятую у Диляфруз.

Как и следовало ожидать, Юматша, прочитав записку, спросил:

– Ты узнал, кто такой этот С.?

– Какой-то их общий знакомый… А кто – Диляфруз отказалась назвать.

– Только ли знакомый?

Мансур недовольно отмахнулся.

– Я попросил эту записку не для того, чтобы наводить следствие. Именно с той целью и взял, чтобы не попала в руки какому-нибудь сутяжнику. Надо бы порвать её, конечно, если разрешит Диляфруз.

– Не делай глупости! – сердито сказал Юматша. – Я сам позвоню Диляфруз и, если согласится, поговорю с ней. – Он спрятал записку в бумажник.