Гульшагида проснулась вместе с первыми лучами солнца. Протянула руку, чтобы отдёрнуть оконные шторки. Взгляд её упал на бальзамин. Ещё вчера он не цвёл, а сегодня, смотри, как распустились бутоны. На улице, должно быть, потеплело: морозные узоры на окнах совсем растаяли. Где-то горланил петух. Да так сильно, словно хотел перекричать самого себя.

Последние дни Гульшагида жила в постоянной внутренней тревоге: её охватывал беспричинный страх, она терзалась, сама не зная отчего. И вдруг, поддавшись неожиданному порыву, написала письмо Мансуру. На душе было так невыносимо тяжело, что она решилась на эту последнюю крайность. Именно о неясных тревогах своих и написала. Сумеет ли Мансур правильно понять её? Ответит ли?.. Во всяком случае, на сердце у неё стало легче. А вот сегодня – бальзамин распустился. Может быть, это хорошая примета?..

Гульшагида вскочила с постели, распустила перед зеркалом косы. Постояла так, глядя на своё отражение, и вдруг закатилась смехом – весёлым, задорным, беспричинным. В семнадцать-восемнадцать лет она, бывало, любила вот так, беззаботно, смеяться, а потом крутиться посреди комнаты, переполненная ожиданием тайной, непонятной радости. Ах, беспечная девичья пора! Она прошла, канула навсегда!

Гульшагида заплела косы, обмотала их вокруг головы и вышла умываться. Сахипджамал уже затопила печку, дрова весело потрескивали. В избе – запах чуть подгоревшей картошки и парного молока. Перед печкой пёстрый котёнок лакает красным язычком молоко из блюдечка.

– Встала, милая? – приветствовала её Сахипджамал. – Я налила тёплой воды в кумган[33], иди умойся хорошенько.

– Сахипджамал, дорогая, к чему бы это у меня с утра такая лёгкость на сердце? – поделилась своим настроением Гульшагида. Она обняла добрую женщину и прижалась щекой к её разогревшейся возле печки щеке.

– Наверно, счастье бежит навстречу к тебе, – с улыбкой ответила Сахипджамал.

– А я думаю, – отпустили деньги на постройку новой больницы, – схитрила Гульшагида.

– И это может быть – счастье бывает разное, ему нет границ.

– Я ещё не говорила тебе, тётушка Сахипджамал, – из Казани пришло письмо. Очень хорошо удалась операция у Нурлыгаян-апа. Вовремя захватили. Пишут, что уже поправляется. Я так довольна, так довольна!

– Да, вчера в магазине Питяняй Якуб рассказывал об этом, – отозвалась хозяйка и повторила: – Давай-ка умывайся поскорей. Завтрак готов.

Картошка, испечённая в золе, и кислое молоко к ней – любимая еда Гульшагиды.

– О, спасибо, тетушка, за хороший завтрак!

– Это за печёную-то картошку? – возразила Сахипджамал. – Нашла чему радоваться. Теперь, слава богу, не военное время. Хлеба, картошки, молока – вволю. – Она прикрыла уголком платка улыбку на губах. – Знаю, знаю, чему радуешься… Ты уже успела повидать его?

– Кого? – быстро спросила Гульшагида.

– Ладно уж притворяться… Знаю – ещё вчера приехал.

– О ком ты говоришь? – встревожилась Гульшагида. А в голове мелькнула несбыточная мысль: «Неужели – Мансур? Не может быть!»

– Спозаранок прохаживался перед нашими окнами, – продолжала Сахипджамал. – Неужто не приметила?..

Гульшагида вскочила, бросилась к окну. Но на улице – никого, бродила только соседская однорогая коза, подбирая клочки сена.

– Гайса приехал, милая! – наконец открыла секрет Сахипджамал. – Неужто не знаешь?

Гайса – бывший муж Гульшагиды. Едва Гульшагида услышала это имя, радость и оживление, игравшие на её лице, мигом потухли, словно свеча при порыве ветра. Её будто подменили – сразу нахмурилась, стала суровой. Ко всем заботам не хватало ещё, чтобы Гайса заявился!

Гульшагида обычно не спорила с Сахипджамал, когда та уверяла, что Гайса очень раскаивается, что разошёлся с Гульшагидой, хочет вернуться к ней и готов во всём слушаться её. Она никогда не порицала Гайсу, не жаловалась на него, и в то же время не было заметно, чтобы заглядывалась на других. Сахипджамал сделала вывод, что Гульшагида ждёт возвращения бывшего мужа, – добрая женщина хотела помочь им примириться.

Но сегодня Гульшагида рассердилась на излишнюю заботливость тётушки Сахипджамал, встала из-за стола, даже не допив стакан чая. Она начала торопливо одеваться.

– Что так рано уходишь? – удивилась Сахипджамал.

– Вчера вечером у Мутагара сильно поднялась температура. Хочется поскорей узнать, как он чувствует себя, – нашла отговорку Гульшагида.

– Есть о чём беспокоиться! Мутагар всю жизнь жалуется на всякие болезни. Не бойся, скрипучее дерево не скоро падает.

Гульшагида метнула быстрый взгляд в окно. Слава богу, на улице никого не видно.

– Ну, я пошла, Сахипджамал.

– Счастливо тебе. Смотри, не задерживайся на работе. Я нынче баню топлю. Чтоб не остудить. После нас пойдёт моя ахирят[34]. Она обещала прислать своего Габделькаюма натаскать ещё воды.

В больницу вели два пути – по центральной улице села или в обход, вдоль гумен. Боясь повстречать Гайсу, Гульшагида повернула к гумнам. Эта дорожка хороша не только летом, но и зимой, в тёплую, безветренную погоду. Слева раскинулась замёрзшая Акъяр, а за рекой – простор белых полей, кое-где выглядывают из-под снега вершины кустарника; справа тянутся длинные, побелённые известью помещения животноводческой фермы. В отдалении стучит трактор, – должно быть, тянет воз сена. Когда трактор стихает, с фермы доносится песня девушек.

Снег вокруг искрится под солнцем; воздух такой чистый, лёгкий, что не надышишься. Но больше всего восхищает Гульшагиду бескрайняя ширь и яркая белизна сугробов. Кажется, и на сердце становится просторней, чище. И всё же в глубине души шевелится беспокойство: «Зачем приехал Гайса? Что ему надо?»

Дверь больницы была ещё заперта изнутри. Лишь после долгого стука санитарка – она же сторожиха – тётушка Бибисара открыла её.

– Безмужняя женщина никогда покоя не знает, – ворчала она. – Ляжет ли, встанет ли – перина всегда холодная. Счастливые жёны в эту пору ещё спят, свернувшись, как белые зайчики, под боком у мужей. А уж эти непристроенные…

– Хватит, тётушка Бибисара, а то рассержусь, – предупредила Гульшагида, направляясь в свой кабинет.

– Слушайте, люди добрые, она ещё сердится на свою Бибисару. Коли злость нашла, возьми да откуси себе нос…

– Почему печи не истопила? – спрашивает Гульшагида.

– А зачем их топить, коль на дворе капель? В прежние-то времена я и в рождественские морозы через день топила. А теперь по два раза в сутки жаришь – и всё мало. Раньше-то люди и умирать не шли в больницу, а сейчас и выздоровевших не прогонишь домой…

Всё же маленькая железная печка в кабинете врача жарко горит. Эта тетушка Бибисара хоть и ворчит каждый день, но душу готова отдать за больницу. Бибисара – рябая, рослая, сильная женщина. Даже тучных больных она берёт в охапку и, не охнув, укладывает на койку. В молодости она вышла было замуж, но муж, прожив с ней без году неделю, уехал на заработки куда-то в чужие края, да так и не вернулся. Одни говорили, что его придавило глыбой в шахте, другие смеялись: жив Миршаих, да не возвращается в Акъяр из страха перед Бибисарой. А за кем правда, неизвестно. Сама тётушка Бибисара не забывает о своём Миршаихе. До сего времени она, как за родной, ухаживает за слепой матерью своего мужа-беглеца. Иной раз острые на язык мужики балагурят:

– Тётушка Бибисара, даже старый закон разрешает женщине выйти замуж за другого, если она сорок лет ждала напрасно. Может, сыграете свадьбу с кучером Аглетдином? И он одинок, и ты одинёшенька, словно утренняя звезда.

Бибисара хоть и обижалась на эти шутки, но всё же с детской наивностью спрашивала:

– А что я буду делать, если мой Миршаих вдруг возьмёт да вернётся невесть откуда?

Тут даже самые находчивые мужики ничего не могли ответить.

Пока Гульшагида, сняв пальто, надевала халат, тётушка Бибисара закрывала вьюшки протопившейся печки.

– Мутагар-абы не очень беспокойно провёл ночь? – спросила Гульшагида.

– Какое там не очень! Все ночь просидела возле этого горемыки, – озабоченно рассказывала Бибисара. – Правая нога у него почему-то ужасно мёрзнет. Еле согрела грелками. Он жалуется: «Доктора, слышь, ничего не знают – лечат мне голову, а смерть по ногам к сердцу подбирается…» Скажи-ка, милая Гульшагида, по всей правде: смерть в человека с ног входит или с головы?

– Не задавай пустых вопросов, тётушка Бибисара.

– Должно быть, не можешь ответить, потому и сердишься. Об этом, наверно, только самые учёные профессора знают.

Гульшагида обошла палаты, здороваясь с больными. Затем направилась на кухню, сняла пробу. Поблагодарила повара за вкусно приготовленную пищу.

Во дворе залаяла собака. Гульшагида глянула в окно и невольно вздрогнула, увидев Гайсу. Краснощёкий, в бобриковом полупальто, в пыжиковой шапке, на ногах белые фетровые сапоги, – он только что показался во дворе.

Навстречу ему вышел конюх – он же кучер – дед Аглетдин с реденькой, серповидной, словно только что народившийся месяц, бородкой. На голове круглая татарская шапка, шея обмотана тёплым шерстяным шарфом, поверх белого фартука – красный кушак. Он отогнал собаку, протянул обе руки Гайсе. Они дружески поздоровались, о чём-то потолковали, затем Гайса слегка кивнул головой старику, одновременно вскинул руку в перчатке – «Пока!» – и шагнул на крыльцо.

Было время, Гайса, переняв привычку у старшего агронома района, если прощался с кем-либо, прикладывал правую руку к груди и при этом кланялся. Несколько позже он стал подражать директору райпищеторга, – приветствуя знакомых, тряс обеими ладонями. После того как Гайсу назначили старшим зональным агрономом, он взял за манеру прощаться и здороваться вроде бы по-военному – вскидывал правую руку, но всё же не находил нужным прикладывать ладонь к виску, – надо заметить, Гайса ни одного дня не служил в армии. У Гайсы не было и нет ничего своего, всё без разбора заимствовано у других.

В коридоре послышались шаги, и потом что-то упало. Одновременно откликнулся ласковый и в тоже время осуждающий голос тётушки Бибисары:

– Вернулся, ристан?[35]

Бибисара всё ещё считала Гайсу мужем Гульшагиды и поэтому со всей щедростью души выказывала ему почтение; впрочем, это не мешало ей ворчать на него.

Гульшагида не один раз предупреждала и Аглетдина-бабая, и тётушку Бибисару, что видеть не может этого пустомелю Гайсу, даже запретила пускать его в больницу. Но ни Аглетдин, ни Бибисара знать ничего не хотят. У них свой закон: «Какой бы там ни был, всё-таки муж».

– Здесь? – коротко и непринуждённо спросил Гайса.

– Она и утром, и вечером здесь, только ты неизвестно где бродишь, беспутный!

Стук в дверь. Гульшагида, выдержав паузу, ледяным тоном проговорила:

– Входите!

Гайса, открыв дверь, сделал шаг вперёд и, вскинув руку, сказал – почти выкрикнул:

– Привет!

Дал время полюбоваться на свою дорогую пыжиковую шапку – редкость в деревне, затем снял её и повесил на крючок. От Гайсы привычно тянуло запахом водки и чеснока.

Гульшагида сухо ответила на приветствие, сразу же осведомилась:

– По какому делу?

– Что так строго? – слегка усмехнулся Гайса, присев на краешек стула возле стола. Окинул взглядом кабинет. Здесь ничего не изменилось. Тот же застеклённый шкаф с лекарствами и врачебными инструментами, те же приборы. Только чище стало: не то потолок, не то стены вымыли; а может, просто оттого, что стол покрыт свежей бумагой. А вот Гульшагида – это уже бесспорно – стала даже красивей и стройней, чем в девушках. «Городской хлеб впрок пошёл», – подумал Гайса и, не скрывая, принялся пожирать её хмельными глазами.

– Гульшагида, – начал он, голос у него вдруг задрожал, кончик носа покраснел, – я пришёл просить у тебя прощения… Раньше… дураком, глупцом был, не оценил… И мать не может тебя забыть… Прости, Гульшагида. С кем не бывает… – И так как Гульшагида молчала, он продолжал: – Сейчас и должность у меня… и зарплата… Забудем старое, давай вместе жить. Я буду исполнять малейшее твоё желание…

Лицо Гульшагиды оставалось холодным и непроницаемым, словно мрамор. Она качнула головой:

– Мне не нужны рабы. Я не рабовладелец… Отрезанный ломоть не прирастает к караваю, Гайса.

– Не говори так, Гульшагида! Не обрывай того, что связывало нас. Не убивай меня! Ты жалостлива, я знаю… Ты и тогда, когда я сдурел, начал шляться…

– Я уже просила тебя, Гайса, никогда больше не беспокоить меня. Ещё раз говорю – оставь меня в покое. Мы слишком разные люди, никогда не будем вместе. Я не хочу повторять легкомысленных ошибок молодости.

– Если ты не примешь меня, я покончу с собой! – воскликнул Гайса.

– Пожалуйста, не разыгрывай комедии, – строго сказала Гульшагида. – Выпил с утра для храбрости?

– Это я только потому, что сердце горит, Гульшагида. Ну давай, помиримся, милая… – и он поднялся со стула.

– Не подходи близко! – Гульшагида тоже встала, выпрямилась.

– Ах, вот ты как! Приехала из Казани – нос задираешь!

– Уходи отсюда! – крикнула Гульшагида с гневом. – Негодяй!

У Гайсы лицо перекосилось от злобы. Угрожающе он шагнул вперёд. Внезапно дверь открылась, и в проёме выросла мощная фигура Бибисары, – должно быть, тётушка всё время стояла за дверью и ждала своей минуты.

– Ах, ристан! – грозно сказала она и схватила Гайсу сзади за ворот. – Ни стыда, ни совести! А ну-ка, уходи отсюда подобру-поздорову! Если явился с серьёзным разговором, не надо было водку пить. А выпил – так айда, скатертью дорожка!..

До чего же нелепый выдался день! А ведь утро было лёгкое, радостное. И вдруг – всё оплёвано. Вот и верь предчувствиям…

Уже под вечер заявился в больницу почтальон, доставил письмо Гульшагиде. Обычно она радовалась каждому письму, сразу же вскрывала и читала. А сейчас, хоть втайне и ждала весточки от Мансура, даже не притронулась к конверту, так и остался лежать на краю стола.

Сахипджамал уже дважды присылала за ней соседскую девочку, звала в баню, – второй-то раз велела передать, что пар кончается. Но и после этого Гульшагида продолжала заниматься всякими делами в больнице.

Наконец явилась сама Бибисара и решительно сказала:

– Я велела Аглетдину запрячь лошадь, сейчас же поедем домой. Не забудь письмо, – дома прочитаешь, коли здесь не хватило времени. Выходи во двор, подвода ждёт. – И она сердито хлопнула дверью.

Гульшагида безотчётно взяла в руки конверт, так же равнодушно взглянула на обратный адрес. Письмо было от Диляфруз. Не отходя от стола, Гульшагида разорвала конверт, принялась читать.

«Дорогая Гульшагида-апа!

Простите – столько времени не писала Вам. У меня случилось большое горе. Умерла во время операции моя старшая сестра Дильбар – единственный близкий мне человек, – может, до вас уже дошёл слух об этом. Оперировал сестру Мансур-абы. После неё остались двое детей. Сестра и муж её очень любили друг друга. Теперь от горя он словно тронулся в уме. Как-то напился пьяным, схватил нож, принялся кричать на всю улицу: «Зарежу я этого доктора! И сам зарежусь!» Собрался народ, еле отняли у него нож…»

Далее Диляфруз сообщала, что Дильбар должна была оперироваться у Фазылджана Янгуры. Но он так грубо, нетактично повёл себя, что Дильбар, не дожидаясь начала операции, встала со стола и ушла к себе в палату. Потом заявила, что желает оперироваться только у Мансура Абузаровича.

Диляфруз писала ещё, что среди личных вещей сестры, которые вернули из клиники, она нашла неоконченную записку, написанную рукой сестры, заложенную в книгу, которую Дильбар читала перед самой операцией. Записка показалась Диляфруз очень странной, и поэтому она хотела бы посоветоваться с Гульшагидой: следует ли кому-нибудь передать её или уничтожить? Содержание записки Диляфруз изложила своими словами. Действительно, это был очень странный документ, наводящий на тревожные мысли и подозрения…

– Ты скоро, Гульшагида? Ведь заморозила Аглетдина. И баня, наверно, совсем остыла! – опять послышался над ухом сердитый голос Бибисары.

Словно в тумане, Гульшагида вышла из кабинета, уселась в кошёвку. Всё вокруг – больничный двор, конюшня, поленницы дров – плыло куда-то.

Едва Аглетдин-бабай тронул вожжи, сытый, приплясывающий от нетерпения конь с места рванул вперёд.

– Эге-гей, берегись! – во весь голос заливался Аглетдин. – Давай, милый, прибавь, а то последний пар уйдёт из бани!

«Баня… берёзовый пахучий веник… Нет, мне уже нынче, пожалуй, не до бани, не до веника, – невесело подумала Гульшагида. – Хватит и того, что было».

Но ей суждено было пережить ещё одно испытание. Не успела она дома выслушать и половину упрёков Сахипджамал, не успела как следует остыть после бани, снова примчался Аглетдин-бабай – в больницу привезли ребёнка в очень тяжёлом состоянии. Гульшагида, наскоро одевшись, опять бросилась в кошёвку. Из палаты вышла уже перед рассветом, – к утру ребёнку стало лучше. Гульшагида ужасно устала. Едва села в кошёвку, сейчас же задремала. На этот раз Аглетдин-бабай ехал по улицам Акъяра медленно, не выкрикивал своего: «Эге-гей!»