По возвращении в Акъяр на Гульшагиду сразу же свалилась тысяча разных хлопот. Районные руководители настояли, чтоб она взяла на себя заведование больницей. Назначение было уже согласовано с Казанью. Прежняя заведующая уходила на пенсию. Теперь Гульшагиду занимали не только лечебные, но и хозяйственные заботы о больнице – все эти дебеты-кредиты, сметы и платёжные ведомости, заготовка дров и продуктов, стирка белья в прачечной, текущий ремонт. Надо лекарства вовремя привезти и уберечь больничный сад от грызунов и морозов. А главное – лечить, лечить. К тому же нагрянула эпидемия гриппа, больница была переполнена. Порой Гульшагида просто терялась, не зная, куда поставить дополнительную койку. Её и раньше угнетали теснота и ветхость помещения. Теперь, когда она побывала в казанских просторных, светлых, хорошо оборудованных клиниках, акъярская больница показалась ей жалким приёмным покоем. Оно и на самом деле было так. Врачей всего двое – заведующая и её помощница; фельдшер, две санитарки да кучер Аглетдин-бабай – вот и весь штат. Как знаешь, так и крутись.

Вернувшись в Акъяр, Гульшагида ещё раз со всей решительностью поставила перед районными организациями вопрос о строительстве новой больницы. Она хорошо понимала, новая больница – это не только здание, нужны и рентгеновский аппарат, и лаборатория, и оборудование для электролечения, да мало ли что понадобится. И, разумеется, надо будет увеличить обслуживающий персонал. Между тем возможности района были весьма скромные. Не теряя времени, она послала подробный доклад министру зравоохранения Татарской республики.

На счастье Гульшагиды, в район приехали для ознакомления с работой колхозов секретарь обкома и Председатель Совета Министров. Гульшагида добилась встречи с высоким начальством, уговорила его осмотреть больницу: «Видите, в каких условиях приходится работать…»

Ей обещали помочь в строительстве и оборудовании новой больницы.

Ко всему прочему – нельзя было устраняться и от общественной работы. В клубе и в избе-читальне Гульшагида читала лекции по санитарии и гигиене; организовала кружок первичной помощи больным на дому; обучала колхозных доярок массировать свои натруженные руки. Политзанятия с бригадирами и звеньевыми тоже поручали ей.

Некогда было углубляться в личные переживания, вспоминать обо всём, что связано с Казанью, – не всегда хватало времени даже на отдых. Первые дни Гульшагида буквально не выходила из больницы. Больше всего она беспокоилась за исход болезни одного из лучших механизаторов колхоза – Исмата Акчурина. Как это бывает со многими, он надеялся перенести грипп на ногах. В результате – тяжёлое осложнение. Вот уже четвёртый день Исмат лежит в бреду, весь горит как в огне… Требовалось срочно поддержать сердце больного. На беду, кончился кофеин. Из-за снежного бурана подвода с медикаментами, полученными в районном центре, задержалась в дороге. Гульшагида не находила себе места.

Наконец метель затихла. Перед вечером во дворе больницы послышался скрип полозьев, а потом – знакомый басовитый голос кучера Аглетдина: «Тпру, гнедая!» Накинув шаль, Гульшагида выбежала во двор. Прежде всего внесла и распаковала кофеин и камфару. Сделала Исмату укол. Больной успокоился и заснул.

Впервые за четверо суток Гульшагида могла отдохнуть.

Домой она вернулась уже в сумерках, – устала, окоченела. Квартирная хозяйка Сахипджамал, увидев её у порога, облепленную с головы до ног снегом, даже всплеснула руками, потом принялась раскутывать на Гульшагиде шаль, стаскивать с неё пальто и валенки. Добрая женщина не переставала приговаривать:

– Вот ведь какая! Почему не спросила лошадь? Больница-то не близко, – в такую метель разве можно пешком, недолго и свалиться по дороге.

Гульшагида приложила было руки к горячей печке, но сейчас же отдернула. Кончики пальцев так остро заныли, словно в них впились иголки.

– Растирай хорошенько руки! – командовала Сахипджамал. – Сколько раз говорила тебе – носи деревенские варежки, – нет, форсишь в городских перчатках. Вот и дофорсилась!

Гульшагида постепенно согревалась, оттаивали занемевшие губы.

– Аглетдин-бабай только что привез из района лекарства. Дорога тяжёлая, метельная, и сам устал, и лошадь еле дошла. А другой лошади, сама знаешь, в больнице нет, – объясняла Гульшагида.

– Для тебя всегда нет, а для других находится! – не унималась хозяйка. – Помнишь, в какой морозище ты сама возила жену бригадира Питяняя Якуба в районную больницу? Небось и без тебя нашёлся бы провожатый.

Гульшагида, отогреваясь около печки, с тревогой вспомнила о Нурлыгаян – жене Питяняя Якуба. Она явилась на амбулаторный приём в первый же день после возвращения Гульшагиды из Казани. Пожаловалась: «Дыхание теснит, и кашель бьёт. Сперва терпела, а теперь сил нет». У кого при простуде не бывает кашля и хрипов в груди… Но обычные в этих случаях лекарства не помогли Нурлыгаян. Женщину положили в больницу. Применяли всякие средства, но больная не переставала кашлять и жаловаться на удушье. Ничего не оставалось, как отвезти срочно Нурлыгаян в районную больницу. На рентгеновском снимке явно обнаружилось затемнение у основания лёгких. Гульшагида прямо из района позвонила в Казань. К счастью, профессор Тагиров был как раз в больнице. Он посоветовал вызвать онколога… И теперь Гульшагида с нетерпением ожидала прибытия специалиста.

Пока Гульшагида вспоминала эту историю, лёгкая на ногу Сахипджамал, в толстых чулках из белой овечьей шерсти, бесшумно носилась из кухни в горницу и обратно, снаряжала стол. У неё на бегу вздувался парусом подол пёстрого, широкого платья с оборками, да серебряными каплями поблёскивали серёжки в ушах. В избе тепло, светло. А на улице пуще прежнего забесновался буран. Ветер так брякает ставнями, словно хочет сорвать их с петель; в трубе слышится то жалобный плач, то разбойничий свист. Пусть теперь свистит и бесится – Аглетдин-бабай вернулся, привёз лекарства, Гульшагида отдыхает дома, в комнате ярко горит электрическая лампочка, дышит теплом печь.

Сахипджамал поставила на стол кипящий самовар.

– Закуси, выпей чайку да полезай спать на печку, – сказала она.

Гульшагида с улыбкой качнула головой.

– Если я с этих пор начну отлёживаться на печке, что же буду делать в старости? – Она обняла заботливую Сахипджамал за плечи и, словно доверяя ей радостную тайну, сказала: – Исмат крепко заснул… Если б ты знала, как я обрадовалась! Сон – к выздоровлению… – Помолчала, прислушиваясь, что делается на улице. – Буран как будто утихает?

– Нет, – возразила Сахипджамал, – если закуролесило к вечеру, так скоро не утихомирится. – Налила новый стакан чаю. – Выпей ещё!.. – Но Гульшагида поднялась из-за стола, вдруг начала одеваться. – Ой, куда ты ещё собралась? – не в шутку встревожилась Сахипджамал. – В такую ночь и врагу не пожелаешь выйти на улицу.

– В непогоду Нигматджан-бабаю, наверное, стало хуже. Обязательно надо посмотреть.

– Приходили, что ли, от него?

– И без этого знаю. Сердечникам плохо в метелицу. А ведь старику-то под семьдесят.

– Утром навестишь. Он живёт на другом конце села, да ещё на отшибе.

– До утра многое может случиться, Сахипджамал. У врача на учёте каждая минута.

– А откуда ты знаешь, какие лекарства взять с собой?

– Самое необходимое возьму, а чего не хватит, пришлю с человеком. И у меня легче станет на душе, и у больного, если сумею помочь.

Сахипджамал достала с печки свои тёплые валенки, заставила Гульшагиду обуть их, вынула из сундука большую шаль, дала варежки.

– Пусть на обратном пути кто-нибудь проводит тебя. А то завязнешь в сугробе. Я слышала, у Нигматджана сын вернулся из города, ему не тяжело проводить.

На улице Гульшагида с минуту стояла в растерянности возле какого-то столба. В разбушевавшейся вьюге ни зги не видно. Когда она возвращалась из больницы, ещё заметна была дорога, а сейчас всюду одни сугробы.

Но вот глаза немного привыкли к темноте. Гульшагида, утопая в снегу, выбралась на середину улицы и, повернувшись боком к ветру, пошла шаг за шагом, не теряя из виду ещё мерцавшие огоньки в окнах изб.

Местами буран намёл поперёк дороги такие сугробы, что Гульшагида с большим трудом перебиралась через них. Валенки и варежки у неё были полны снега. Но на этот раз она не озябла, ей даже стало жарко, – ведь каждый шаг требовал немалых усилий.

Вот наконец и дом Нигматджана. Сквозь щели в ставнях был виден свет. Гульшагида постучала. В ответ залаяла собака. Потом за воротами послышался мужской голос:

– Кто там?

– Я, доктор, – ответила Гульшагида.

В сенях, освещённых фонарём, Гульшагида, отряхивая с одежды и валенок снег, спрашивала:

– Как здоровье Нигматджана-абзы? На что жалуется?

Молодой, широкоплечий мужчина, такой же рыжий, как и отец, бросил на неё не совсем приветливый взгляд, ответил с непонятным равнодушием:

– Что ему… Лежит себе.

Он словно бы не рад приходу доктора. Но старый, вдовый Нигматджан при виде Гульшагиды до того растрогался, что всплакнул.

– Я чуял, что придёшь, доченька, ждал. Спасибо, родная, – говорил он слабым, прерывающимся голосом. – Если сегодняшнюю ночь переживу, то, должно быть, поправлюсь. Раз уж ты пришла… конечно, поправлюсь…

У одряхлевшего Нигматджана сердце совсем отказывалось работать. Всё же Гульшагида дала больному выпить капель, сделала укол, посидела возле постели. Старик лежал на кровати, на соломе, у самых дверей; рядом – телёнок; из-под дверей тянет сыростью и холодом. Тускло горит лампа. Сын старика, невестка, внуки – все в тёплой и светлой горнице. Никто не хочет взглянуть на отца, посоветоваться с доктором. «Надоел им старик! – с горечью подумала Гульшагида. – А ему и жить-то осталось, может быть, всего несколько часов».

– Легче мне стало. Грудь словно распахнулась… – хрипло шептал больной. – Спасибо, доченька, очень легко мне дышится. Если доживу до завтра, возьми меня к себе в больницу… А сейчас, милая, иди домой. Должно быть, уже поздно. Теперь ничего… Теперь у меня прибавилось сил. А то уже думал – пробил мой час…

Гульшагида пожелала ему спокойной ночи, сказала, что утром опять наведается. Гульшагида через дверь, нарочно громко, попрощалась со всеми, кто был в горнице, но ей даже не ответили, – где уж тут проводить…

Как и первый раз, она вернулась домой вся залепленная снегом. Сахипджамал ещё не ложилась, ждала квартирантку.

– Устала очень, спать хочу, – только и сказала Гульшагида и тут же свалилась на постель.

Утром ей передали, что Нигматджан скончался. А через два дня – новая беда. Приехавший из Казани онколог осмотрел Нурлыгаян, покачал головой. А когда остался наедине с Гульшагидой, сказал:

– К несчастью, ваши подозрения подтвердились: он, проклятый!.. Нужно отправить в Казань на операцию. И немедленно, Гульшагида Бадриевна!

Больной, конечно, не сказали всей правды, но от мужа ничего не скрыли. Бригадир Питяняй Якуб, мужчина лет пятидесяти, ещё в силе, услышав роковой диагноз, сперва не хотел верить. Ведь жена вроде не сильно болела. Ну кто не кашляет, у кого дыхание не сдавливает… Наконец, кажется, понял неотвратимую беду.

– Что ж поделать, доктор. Раз вы говорите – надо везти в Казань, будь по-вашему… Когда же отправляться в путь?

– Завтра же, Якуб-абы… Дорог каждый час. Не говорите Нурлыгаян ничего лишнего. Мы сами объясним ей, что необходима операция. В Казани её осмотрят лучшие врачи. Я напишу об этом профессору, у которого училась…

* * *

Едва Гульшагида снова обжилась в Акъяре, к ней зачастили два молодых человека. Один из них – директор школы-десятилетки, окончивший в прошлом году университет, и ещё – второй секретарь райкома партии. Ясно было, что оба джигита навещают доктора и в больнице, и на квартире не из-за хвори. Да они и сами не скрывали своих чувств. Порой Гульшагида стала подумывать: «Уж не остановить ли выбор на одном из них? Что ни говори, как ни думай, годы идут. Сколько можно ждать, кого и откуда?.. Здесь ведь нет ни обманчивой Федосеевской дамбы, ни просвета надежды».

Не очень-то радостные мысли, хотя нет в них ничего зазорного. А тут ещё Сахипджамал жужжит в уши:

– Ради чего губишь в одиночестве молодость? Не успеешь оглянуться, душа моя, как пожелтеет от печали лицо. Кому нужна будешь, когда состаришься? Если в молодости не поворковать вдвоём, как пара голубей, так нечем будет и жизнь вспомянуть.

Гульшагида понимала, что эта простая женщина по-своему права. Ещё как понимала! Но… Иной раз она плакала до рассвета, а иногда и плакать не могла – лежала, застывшая, будто скованная льдом. В такие минуты ей становилось страшно: ведь она уже побывала замужем, а всё ещё мечтает о девичьей любви. Не обманывает ли она себя? Ведь нынешние отзвуки её былых чувств – всего лишь тень прежней загубленной любви. Можно ли надеяться, что тень оживёт?..

Природа наделила её некоторой волей, Гульшагида не давала разрастаться душевным мукам – вся отдавалась делу, а если выпадет свободная минута – возьмёт да запоёт песню, чтоб забыться. Напевала, что придёт на ум. Сперва твердила на разные мотивы одни и те же бесхитростные слова: «Не грусти, не кручинься, вспомни…» О чём вспомни?.. И вот, словно бусы, нанизываются целые фразы, и в душе начинают звучать, складываться отрывки мелодий. А потом она уже напевает целые строфы, – звуки катятся волна за волной. Гульшагиде и в голову не приходило, что она складывает песню. А песня-то возникла в сердце, вырвалась на волю. Вот она, эта песня:

Так напевала Гульшагида, возвращаясь вечером из больницы. Как это удивительно – твои раздумья и переживания выливаются в песне! Гульшагида так разволновалась, что тихонько всплакнула. Уж не помнит, как вернулась домой.

Сахипджамал в этот вечер священнодействовала перед жарко пылавшей печкой: засучив рукава и, словно играя сковородником, вытаскивала из печки сковородку за сковородкой с горячими, пышными оладьями. Она обрадовалась возвращению Гульшагиды.

– Ай, хороший ты человек, душа моя Гульшагида! Как раз к оладьям поспела. Замечательные оладьи – на кислом молоке, на дрожжах… – Но, взглянув на Гульшагиду, хозяйка испугалась: – Ой! Что с тобой случилось?

А Гульшагида, даже не раскутав шали, не сняв пальто, упала грудью на стол, уронила голову на руки и зарыдала уже в голос. «Должно быть, в больнице что случилось», – подумала Сахипджамал и не стала больше приставать с расспросами.

Наплакавшись, Гульшагида долго неподвижно сидела за столом, устремив взгляд куда-то мимо чайника, кипевшего на самоварной конфорке. Ей мерещилась то зимняя казанская улица, то Федосеевская дамба ранней весной, то тёмные силуэты в освещённом окне – силуэты Ильхамии и Мансура…

Порой Гульшагида спрашивала себя: чем больше всего покорил её Мансур, какими таинственными силами? Мужской красотой? Отвагой? Умом?..

И тогда снова и снова оживали воспоминания… Берег Казанки, водоворот на середине реки, прыжок Мансура в эту крутящуюся воронку… А вот ещё картина. Целой компанией студентов они ходили далеко в лес. Гульшагида вывихнула ногу. Сочувствующих было много. Одни предлагали сделать перевязку. Другие принялись мастерить из веток носилки. А Мансур… Мансур молча взял её на руки, как ребёнка, нёс до тех пор, пока на лесной дороге случайно не подвернулась попутная машина. И ещё… вдвоём на берегу Волги они попали под проливной дождь. Это был короткий бурный ливень, неожиданно грянувший в ясный, солнечный день. На ногах Гульшагиды были новенькие босоножки, купленные на последние рубли студенческой стипендии. Она сняла их, завернула в газету. Мансур из солидарности тоже разулся. Потом, накрывшись плащом Мансура, они босиком шлёпали по мокрой траве и обулись уже перед тем, как выйти на улицу Баумана.

Обычно Мансур одевался просто. Но на какой-то праздничный студенческий вечер явился в новом костюме, – высокий, стройный, с чёрными живыми глазами… Ой, как обрывалось и жалобно ныло её сердце, когда он танцевал с другими девушками! И как она была горда и счастлива, когда Мансур наконец пригласил её! Она не утерпела и, зардевшись, шепнула ему: «Ты сегодня больше ни с кем не танцуй… только со мной…» Это, в сущности, было первое её признание. И Мансур послушался!

Когда они возвращались с вечера, к ним в тёмном переулке начали приставать двое хулиганов в надвинутых на самые глаза кепках. Гульшагида очень испугалась. А дальше – не успела понять, что случилось. Один из парней кувыркнулся в правую сторону, другой – в левую.

– Побежим! – крикнула Гульшагида, вцепившись в рукав Мансура.

Он глянул на свои сжатые боксёрские кулаки, усмехнулся:

– Не бойся, им больше не захочется приставать.

После этого Гульшагида, где бы ни гуляла с Мансуром, ничего не боялась.

Да, Мансура было за что любить. Но ведь он первый охладел к ней. Уехал на Север, женился. А теперь приехал с ребёнком. Да ещё путается с Ильхамиёй… И если, несмотря на всё, Гульшагида продолжает любить Мансура – не безумие ли это с её стороны? Способны ли на такую любовь другие женщины, или это слепота, свойственная только ей, Гульшагиде?.. Впрочем, какое она имеет право плохо думать о Мансуре, обижаться, проклинать его? Он ведь не связывал себя никакими обещаниями. Они встречались, пока ему нравилось встречаться. А потом у него что-то вдруг оборвалось в сердце. Возможно, наступил какой-то разброд в чувствах. И он захотел проверить себя. А Гульшагида из-за женской гордости и стыда не решилась ни о чём расспрашивать его. Именно в эти дни и завязалось у Мансура новое знакомство, увлёкшее его на Север.

И всё же она не смогла возненавидеть его. Не сумела вытравить любовь из сердца. Всё осталось по-прежнему. Однажды ей стало так ясно это, что она, набравшись духу, дала понять обоим теперешним её ухажёрам – директору школы и секретарю райкома: «Не обижайтесь, пожалуйста, но я не могу приказать сердцу». Сахипджамал допытывалась:

– Слово, что ли, кому дала? Чем плохи были джигиты? Могла любого выбрать.

– Никому я не давала слово и не жду никого, – ответила Гульшагида, опустив глаза.

Однажды Гульшагиде принесли с почты объёмистый пакет. Знакомый почерк на конверте обрадовал её, сердце встрепенулось: «Не забыл Хайдар-абы! Вот уж спасибо доброму человеку!»

В пакете оказались тетради, помеченные цифрами «3», «4». На отдельном листке Хайдар абы писал, что Андрей Андреевич Балашов и он сам чувствуют себя хорошо, выписались из больницы и сейчас ни на что не могут пожаловаться. А неугомонный Николай Максимович уже играет в театре. Упоминал он и доцента Янгуру, и молодого хирурга Мансура Тагирова. Гульшагида слегка покраснела, читая эти строки. Вспомнила, как однажды ехали с Янгурой в машине, потом встретились в театре и, возвращаясь из театра, зашли в ресторан, – когда сидели за столиком, Янгура всё пытался заглянуть ей в глаза, взять её руку… Казалось, это было страшно давно, а главное – ненужно и неинтересно. Вернувшись из Казани, Гульшагида редко и равнодушно вспоминала о Фазылджане. А вот Мансура, как ни старалась, не могла забыть.