Абузар Гиреевич не мог до вечера повидаться с Чалдаевым, у обоих выдался трудный день, поступило много тяжелобольных. Условились по телефону, что Гаделькарим, возвращаясь с работы, зайдёт к Тагировым.

К вечеру мороз усилился. В прихожей Абузар Гиреевич едва узнал старого друга: шапка, брови, ресницы Чалдаева – все густо покрыто инеем.

– Скорей раздевайтесь, скорей! – торопил профессор. – Небось окоченели? Горячий чай на столе.

– Не знаю, как быть с чаем, а вот что-нибудь погорячее не вредно бы попробовать, – шутил Чалдаев, пробуя улыбнуться занемевшими губами. – Вот – сдержал слово, заскочил на минутку, чтобы вернуть эту штуку…

– Спасибо! – поблагодарил профессор, принимая из рук Гаделькарима красную папку с сафьяновым корешком.

В переднюю вышли Мадина-ханум и Фатихаттай. Общими усилиями уговаривали Чалдаева пройти в столовую, выпить чаю.

– Ты, Гаделькарим, наверно, всегда нам желаешь добра, – говорила Фатихаттай, собирая на стол. – Вот и сейчас явился прямо к кипящему самовару. Пожалуйста, садись рядом с Абузаром.

После чаепития Абузар Гиреевич счёл уместным спросить гостя о научном труде Янгуры. Чалдаев скорбно вздохнул.

– Не смог я написать рецензию, Абузар Гиреевич, – проговорил он, поглаживая длинными пальцами подлокотники кресла.

– Нет, без шуток, Гаделькарим?

– Ещё до моего рождения бог лишил меня дара кривить душой, – усмехнулся хирург. – А сейчас – тем более поздно обзаводиться этим даром. Короче говоря, раз десять принимался писать отзыв… душа не лежит.

– Как же это так? Столько времени держать научный труд и вернуть без отзыва…

– Что поделаешь?.. Я и самому Фазылджану несколько раз каялся, что вдохновение не приходит. А он всё успокаивал меня: «Вдохновение и у поэтов не частый гость. Пусть полежит немного мой труд». И я надеялся, что как-нибудь переборю себя. Хотелось помочь коллеге…

– И всё же надо было уделить время, Гаделькарим.

– Если уж откровенно признаться, дело не во времени, Абузар Гиреевич. – Чалдаев опять глубоко вздохнул. – Нашлось бы время, оно не измеряется у меня, как у некоторых, золотыми секундами… – Он взял папку, подержал в руках. – Эх, чего уж там… Если на то пошло, рецензия-то была составлена и отпечатана на машинке. Мне оставалось только подписать.

– За чем же дело стало? – удивился профессор. – Написать отважились, а подписать не решились?

– Не совсем так. Рецензию-то заранее заготовил сам Янгура. Сам и на машинке отпечатал…

– Это что ещё за шутки? – нахмурился профессор.

– Я не обиделся на Фазылджана за его чрезмерную предупредительность. Я не такой уж гордец. Если б мысли наши совпали, я взял бы и подписал.

– В чём же тогда дело? – уже сухо повторил Тагиров.

– В том, что… Как бы это лучше объяснить… По-моему, рукопись Фазылджана… не совсем научна. Всё построено на спекулятивной сенсации. Ну какой уважающий себя врач наберётся смелости оповещать, что он уже разрешил или хотя бы вплотную подошёл к проблемам лечения опухолей! Приведённые автором примеры не могут убедить ни меня, ни моих коллег. И уж тем более онкологов – с ними-то я специально советовался. Мысли Янгуры, может быть, не лишены интереса, но они трижды нуждаются в экспериментальной проверке в компетентных лабораторных учреждениях, клиниках, хотя бы в интересах научной теории, не говоря уже о практике. Что касается предлагаемого Янгурой аппарата, он давно известен в медицине, только название у него другое. И аппарат этот не оправдал возлагавшихся на него надежд.

– Я считал Фазылджана серьёзным человеком и честным учёным, – расстроенно сказал профессор. – То, что вы говорите, не укладывается в моей голове, Гаделькарим.

– Меня и самого поразила, как бы это сказать, неразборчивость в средствах Фазылджана. Правда, у него достаточно оговорок, умело приведённых цитат, ссылок на авторитеты, игры слов. В нагромождении слов порой даже трудно понять основную его мысль. Одним словом, ловко накрутил. Внешне – как бы научно. Но – вникнешь в существо… – Чалдаев покачал головой. – Пустота!.. Я не понимаю, зачем понадобилась Янгуре эта словесная шелуха? Ведь он в известной степени не был безнадёжен в науке. Ну и делал бы своё дело в пределах доступного. Нет, ему нужны шумиха, слава… Ну, предположим, я ошибаюсь в своих оценках. Почему бы в таком случае ему не напечатать сначала свой труд в каком-нибудь научном журнале? Не посоветоваться с онкологами?.. По-моему, Фазылджан попытался сделать простейший шахматный ход: он вручил свой труд вам, вы – мне, а я, полагаясь на ваш авторитет, не читая, подмахну заготовленную рецензию – и книга выходит в свет. А так как затронутая автором проблема очень интересует широкие круги населения, сенсация книге и автору обеспечена.

Пока Чалдаев говорил, Абузар Гиреевич сидел, погрузившись в молчаливые думы. Он прекрасно знал, как нужны человечеству серьёзные труды и открытия по борьбе с опухолями. Тем более – допустимо ли, будучи врачом, играть на величайшей проблеме, волнующей весь мир?

– В некоторых архаических языках, – продолжал Чалдаев, – слово «врач» всё ещё совпадает с понятием о колдуне, волшебнике. Но когда в шестидесятых годах двадцатого века, в эпоху космоса, врач выступает действительно чуть ли не в роли колдуна – это уж, знаете…

– Это – безрассудство. Или – подлость! Если вы в этом твёрдо уверены, так и следовало написать в рецензии! – загорячился Абузар Гиреевич.

Чалдаев пожал плечами.

– Зачем мне покупать железный гребень на собственную лысую голову, Абузар Гиреевич? Я не желаю очутиться в положении вашего Мансура. Но Мансур молод, у него есть силы для драки, а я – выдохся.

– Пустое говорите, Гаделькарим.

– Почему пустое, Абузар Гиреевич? Не хочу лгать, обманывать себя и других. Я работаю честно, не пытаюсь прыгнуть выше себя. Ибо знаю – выше верблюда есть слон. Осталось мне ещё прожить каких-нибудь десяток лет – хочу их провести со своей старухой спокойно.

– В чьи же руки мы с вами передадим медицину? – сердито спросил Абузар Гиреевич. – Если вы сами говорите о «каком-то десятке лет»…

– Не хочу спорить с вами. Но я часто задаю себе один и тот же вопрос: почему я смог защитить кандидатскую только в пятьдесят лет, да и то с великой натугой? Потому, что я лучшие свои годы принёс в жертву практике. В день защиты диссертации я провёл свою десятитысячную операцию. Что поделать, больные не нуждались в моих учёных степенях, им нужно было излечение. Десять тысяч!.. А сделали ли столько операций многие хирурги, получившие докторскую степень с ловкостью фокусника?.. Нет уж, увольте, я не гожусь для перевоспитания Янгуры.

Проводив Чалдаева, Абузар Гиреевич долго ещё в волнении расхаживал по своему кабинету. Он знал Гаделькарима Чалдаева лет тридцать, уважал его, считал честным, искренним человеком, был убеждён, что это настоящий врач, он не щадит себя, живёт только для больных. Известны были профессору и многие трудности, в своё время пережитые Гаделькаримом. Тагиров, как умел, помогал ему и не раскаивался в этом.

Да, жизнь Гаделькарима Чалдаева сложилась не легко. Паренёк из глухой татарской деревушки приложил немало сил, чтобы добиться среднего образования. Потом, окончив Казанский медицинский институт, он работал сначала в сельских больницах, хорошо зарекомендовал себя, был переведён в Казань – и здесь показал себя способным врачом. В финскую кампанию он работал в полевом госпитале, собрал столько интересного материала по нейрохирургии, что хватило бы для написания не только кандидатской, но и докторской диссертации. Ему принадлежали интересные труды по лечению черепно-мозговых ранений. Когда началась Великая Отечественная война, Гаделькарим Чалдаев ушёл на фронт. Был в окружении, попал в плен, из лагеря бежал, пробрался в партизанский отряд. После войны вернулся в Казань, но обстоятельства заставили его уехать в глубь Татарии и поступить на работу в больницу на одной из отдалённых железнодорожных станций. В довольно глухом углу, не имея вблизи научного руководителя и полагаясь только на себя, он всё же написал отличную диссертацию.

Но вот времена переменились к лучшему. Чалдаев вернулся в Казань, успешно защитил свою диссертацию. И всё же до сих пор этому скромному, одарённому специалисту не предоставлены подходящие условия для работы. Он живёт на частной неблагоустроенной квартире. А ведь ему уже пятьдесят пять!

Да, Абузар Гиреевич знал обо всём этом, однако сегодняшние рассуждения Чалдаева не порадовали его. Тагиров понимал своего старого друга, сочувствовал ему, но не мог согласиться с ним.

«Не рано ли сложил крылышки? Небось ещё хватило бы силёнок. И поддержку нашёл бы, если захотел…»

Послышался звонок. Пришёл Мансур. Абузар Гиреевич вышел ему навстречу. Вот и ещё одна забота – Мансур продолжает хандрить, вид у него понурый. Абузар Гиреевич не тревожил его раньше времени, но не пора ли взяться за парня?

Когда Мансур сел за стол, профессор спросил:

– Сделали, наконец, операцию инженеру Ларину, ради которого созывали консилиум?

– Нет ещё, – ответил Мансур.

– Почему так долго тянете?

– Ждём, когда поправится Фазылджан Джангирович.

– Что с ним?

– Грипп.

– А если он проболеет неделю-другую?

Мансур пожал плечами:

– Что ж поделаешь. В таком случае обычно говорят: начальству виднее.

Профессор осуждающе покачал головой.

– В медицине совершенно неуместны эти пустые, глупые слова. Совершенно! – по старой привычке с нажимом повторил он нужное словцо.

– Я хочу сказать – начальство знает об этой затяжке, – поправился Мансур.

– Знает – и сидит сложа руки? Это непростительно! – возмущался профессор. – Чего вы ждёте?! Чтобы какая-то нелепая случайность освободила вас от обязанности исполнить свой врачебный долг? Откуда такое равнодушие и беспечность?!

Признаться, Мансур не ожидал от отца такой вспышки. Но ведь не Мансур же распоряжается в клинике. Почему он должен отвечать за других?..

– Откуда появились в медицине такие безответственные люди?! – с горечью повторял профессор.

Он торопливо вышел в коридор, взял телефонную трубку, набрал номер коммутатора.

– Прошу соединить с министром!.. Говорит профессор Тагиров… Рабига-ханум, здравствуйте! Простите, что не вовремя потревожил. Дело вот в чём… – С болью и тревогой в голосе он объяснял суть дела. – Болезнь Фазылджана Джангировича может затянуться… Но ведь в клинике есть и другие хирурги! В крайнем случае можно пригласить со стороны… Да, да, очень прошу вас позаботиться, Рабига-ханум.

Ночь Мансур провёл почти без сна. Ему было ясно: говоря о равнодушии и беспечности, отец обвинял и его, Мансура. Это было невыносимо.

Утром, на работе, улучив минуту, он решительно заговорил с Юматшой Ахметшиным:

– Пойдём к Самуилу Абрамовичу. Инженеру Ларину необходима срочная операция. Иначе мы можем погубить человека. Положение его всё ухудшается. Пусть или кому-то из наших хирургов поручат операцию, или пригласят из другой клиники.

– Согласен! – коротко ответил горячий Юматша. – Я и сам так думал.

Они направились прямо к заведующему отделением.

– Самуил Абрамович, мы не имеем права дальше тянуть! – начал Мансур с ходу. – Речь идёт об инженере Ларине… Вы сами знаете, насколько опасно его положение.

Заведующий отделением внимательно оглядел молодых людей. Да, они полны решимости. Они правы в своём требовании. Всего полчаса назад звонили от министра. Разговор был не из приятных. Самуил Абрамович и сам собирался принять срочные меры. Всё же он предварительно позвонил на квартиру Янгуры. Ему ответили, что у Фазылджана Джангировича всё ещё держится температура, он лежит в постели.

Самуил Абрамович положил трубку, принялся тереть ладонями виски.

– Голова раскалывается, терпения нет!.. Наверное, тоже грипп! – пожаловался он, ни на кого не глядя.

– Самуил Абрамович, разрешите нам вдвоём с Мансуром, – не выдержал Юматша.

– Или Татьяне Степановне, – добавил Мансур.

Самуил Абрамович со вздохом опустил свою лысую голову.

– Ах, если бы речь шла обо мне самом, я бы ни минуты не колебался. Но ведь приходится решать судьбу другого человека. После всего происшедшего… – Самуил Абрамович глубоко задумался. Потом встряхнулся, опять взял трубку, набрал нужный номер. – Павел Дмитриевич, дорогой, это опять я… Да, да, выручайте, пожалуйста… Нет, всё ещё болен…

Мансур с Юматшой переглянулись. Павел Дмитриевич – их бывший преподаватель, один из лучших хирургов Казани. Видимо, он дал согласие, лицо Самуила Абрамовича просветлело, он так и рассыпался в благодарностях.

– Да, да!.. На все ваши условия согласен… Ну что ж, пусть ассистируют. Вот они сами стоят передо мной – настоящие гвардейцы… Да, да, всё время будут здесь… Хорошо, хорошо!..

Закончив разговор, он взглянул на молодых хирургов повеселевшими глазами, даже улыбнулся.

– Он согласен. Но поставил условие: оперировать будет Мансур, ассистировать – Юматша. А Павел Дмитриевич берёт на себя общее наблюдение. Идите распорядитесь, чтобы больного готовили на завтра к операции. Павел Дмитриевич зайдёт позднее.

Мансур и Юматша радостно переглянулись. Если сам Павел Дмитриевич – после всех неприятных событий – всё же решился доверить им операцию, значит, они чего-то стоят.