Через несколько дней Самуил Абрамович в настойчивой форме пригласил профессора Тагирова в клинику для участия в консилиуме. Хотя Абузар Гиреевич был сильно занят, он не смог отказаться от приглашения. По своему обыкновению, он не спросил, кто больной… Кем бы ни был этот человек, консилиум решает его судьбу. Для профессора было важно только это.

К назначенным двенадцати часам дня он явился в клинику. Были приглашены ещё пять-шесть известных в Казани медиков. Как это водится в кругу больших учёных, все с подчёркнутым уважением здоровались друг с другом, интересовались самочувствием, делились новостями.

Янгура явился последним. Извинился за небольшое опоздание и доставленное беспокойство, успел ввернуть анекдотик и уже после этого обратился ко всем:

– Уважаемые коллеги, разрешите перейти к делу… – Коротко изложил историю болезни, необходимые сведения о больном, объяснил, почему решили собрать консилиум. Он тут же продемонстрировал рентгеновский снимок и анализы больного.

Внешне это был всё тот же Янгура – уверенный в себе, не лишённый известной доли апломба, умеющий поддержать свою профессиональную репутацию и непринуждённо поставить себя на одну доску с профессорами, короче говоря – смелый, быстрый, сообразительный Янгура. Но внутри у него все пружины были натянуты, и, чтобы не дать другим почувствовать это, он то насильно улыбался, то впадал в неуместно шутливый тон, – обличье его то и дело менялось.

Всему причиной был старый, опытнейший патологоанатом. Совсем недавно он непоправимо спутал все карты Янгуры. Оправдание, вынесенное им Мансуру, прозвучало как косвенное обвинение Янгуры перед коллегами в интриганстве, в личном пристрастии. Янгура не был ни глуп, ни слеп. Он ясно понимал и видел всю невыгодность своего положения. Ему нужно было во что бы то ни стало выйти сухим из воды, не уронить своего авторитета, не повредить своей репутации. Теперь Янгура предпочитал уклоняться от дела, требующего хотя бы малейшего личного риска. Но и для этого требовались умение, такт, чтобы не выглядеть трусом, не обнаружить неуверенности в своей репутации.

В данном случае он и без консилиума знал, что больному, о котором должна идти речь, необходима операция, и эта операция будет сложной, даже рискованной. Надежда на успешный исход довольно шаткая: больной истощён, болезнь затянулась, время упущено. К тому же этот больной не чета никому не известной Салимовой – это крупный специалист. Председатель Совета министров республики дважды звонил, просил принять все зависящие от науки меры: «Вы сами понимаете, инженер Ларин – известный учёный». Один из работников обкома тоже являлся в клинику.

Сам Янгура в глубине души был против операции: зачем брать на себя лишнюю ответственность? Другое дело – если консилиум выскажется за хирургическое вмешательство. Тогда он, «с болью в сердце подчинится мнению авторитетных коллег». А там – будь что будет: умрёт Ларин или останется жить – особого значения для Янгуры не имело.

После осмотра больного мнения, как это случается, разделились. И Янгура уже собирался присоединить свой голос к противникам операции. Но его опередил профессор Тагиров:

– Фазылджан Джангирович, консилиум, как видите, не всегда надёжный щит. Надо более определённо высказывать своё мнение. На мой взгляд, терапия в данном случае ничего не даст. Необходимы радикальные меры, и применить их нужно как можно скорее. Я полностью согласен с Павлом Дмитриевичем, – он кивнул на бородатого хирурга, – операция, только операция!

Янгура смолчал. Когда все стали расходиться, он попросил Тагирова задержаться.

– Спасибо вам, Абузар Гиреевич, вы поддержали мой авторитет.

– Не понимаю, – ответил профессор, далёкий от всякой хитрости. – Насколько мне известно, никто не покушался на ваш авторитет… Говоря правду, вы всегда были немного артистом и преувеличиваете значение моего выступления.

Янгура натянуто улыбнулся, развёл руками.

– Относительно артистических способностей вы опять захваливаете меня, Абузар Гиреевич. – И тут же добавил со вздохом: – Какой уж там артист! Нет, жизнь не позволяет играть. Пословица не зря говорит: «Волк, за которым гонится сотня собак, – можно считать, уже не волк».

– Охотой начали интересоваться? – в свою очередь усмехнулся Абузар Гиреевич.

Янгура помолчал, должно быть собираясь с мыслями. Затем встал, прошёлся.

– Абузар Гиреевич, не слишком ли дипломатичный разговор мы ведём? Разрешите сказать прямее… Вы, должно быть, очень сердиты на меня?

– За что?

– Как это за что?! – изумился Янгура. Он по-своему понял вопрос профессора и удивился тому, что его призыв к прямоте не получает отклика. – Можно сказать, вся Казань шумит, а вы – «за что?». Притворство не свойственно вам, Абузар Гиреевич… Честно говоря, мне и самому не даёт покоя это неприятное событие. Пора поставить на нём точку.

– Всё же объясните, пожалуйста, о каком событии идёт речь? Я старый человек, возможно, не всё способен удержать в памяти. Но всё же, думаю, у меня как будто не было конфликта с вами.

– Гм-м… – мялся Янгура, кусая губы. – Речь не о вас. Я бы не допустил такой глупости, чтобы конфликтовать с вами. Горячность, ссоры – удел молодых… Видите ли, из-за одного несчастного случая кое-кто пытался набросить неприглядную тень на моё доброе имя. Кому-то нужно, чтобы мне перестали доверять. Видите, какой консилиум созвал Самуил Абрамович! – ухватился он за нечаянно пришедшую мысль. – Раньше такой консилиум и не подумали бы собирать. Диагноз ясен как день…

– Что ж тут необыкновенного, если мы посоветовались, как вернее сохранить жизнь человеку? К сожалению, мы довольно часто полагаемся только на своё мнение и допускаем ошибки. Вот это действительно обидно!

– Вообще-то говоря, советоваться, конечно, нужно, – тут же согласился Янгура. – Но в наших условиях, к сожалению, не всегда возможно делать это. Вот сегодня мы отняли у вас полдня. А если и завтра и послезавтра повторится то же самое, вы будете возражать, – ведь это может помешать вашей основной работе. Любой из нас будет недоволен. Но это только одна сторона вопроса. Вторая – и, по-моему, главная – в том, что, если собирать слишком часто консилиумы, мы отучим врачей думать, принимать самостоятельные решения, проявлять инициативу. Не так ли? Они забудут о личной ответственности, привыкнут полагаться друг на друга. А это угрожает полноценности профессионала, может привести к застою в медицине. Для нас ведь не секрет, что качество подготовки наших молодых специалистов за последние десять – пятнадцать лет в чём-то понизилось. Я бы сказал даже: мы несколько измельчили врачей. Больше гонимся за количеством…

– Возможно, в чём-то вы правы, – согласился профессор. – В чём-то, и только частично… Погодите, доскажу… Я ведь вас не прерывал. Вы, Фазылджан, по-видимому, допускаете возможность решить такую высокую и сложную задачу, как воспитание кадров, не считаясь с жизнью и здоровьем людей. Ведь помощь больным не терпит отлагательств. А вы собираетесь принести одно в жертву другому… Да, да, Фазылджан, если снять нехитрую оболочку с ваших рассуждений, так оно и выходит.

– Жаль, что вы несколько превратно поняли меня! Очень жаль, Абузар Гиреевич. Вижу, и вы начали сомневаться во мне!

– Перестаньте, я даже слушать не хочу об этом. Извините, не желаю!.. А вот операцию ни в коем случае нельзя откладывать, Фазылджан. В данном тяжёлом случае судьбу человека решают уже не дни, а часы. До свидания.

Янгура проводил его до вестибюля клиники. Когда профессор одевался, Янгура осторожно спросил о судьбе своей диссертации, отданной Чалдаеву на рецензирование.

– Разве он всё ещё не вернул? – удивился Тагиров. – Завтра же я напомню ему.

* * *

Янгуру вызвали к заведующему отделом здравоохранения Тютееву. Они давненько не встречались. Тютеев не то опух, не то раздобрел – лицо багрово-красное, как кирпич, будто только что из бани. «Неужели гипертонией начал страдать?» – подумал Фазылджан.

– Присаживайтесь, пожалуйста, Фазылджан Джангирович, – предложил Тютеев, поздоровавшись с Янгурой, сам не собираясь садиться. – Разговор наш не затянется, можете не посматривать на часы. Я пригласил вас, чтобы сообщить о результатах расследования вашей докладной, которую вы подали мне после несчастного случая с этой… ну да, с Салимовой. Не забыли?

Да, Янгура помнит. К сожалению, он не внял тогда мудрому совету Самуила Абрамовича, не порвал свою докладную, направленную против Мансура Тагирова, всё же передал её Тютееву. Молчаливое признание своей ошибки теперь запоздало.

– Я согласен, в какой-то мере правда была на вашей стороне, Фазылджан Джангирович, – продолжал Тютеев, но в тоне его чувствовались неуверенность и уклончивость. – По-моему, этот ваш Мансур действительно самонадеянный мальчишка. Его попросту следовало бы выгнать с работы. Если дать волю таким недоучкам, они на шею сядут… Но в наше время не так просто выгнать человека. Видите ли, в чём тут сложность…

– Не тяните, Шахгали Галеевич. Я пойму вас и без особого вступления, – хмуро сказал Янгура, уже чувствуя недоброе.

– Вот хорошо, если поймёте: вы облегчите мою задачу, – ответил Тютеев, сделав вид, что не заметил тона Янгуры. – Времена меняются, Фазылджан Джангирович. Знаете, министр Рабига-ханум прочла вашу докладную… – неожиданно перескочил он.

– А кто ей передал мою докладную?! – всполошился Янгура.

– Как кто? Я передал…

– Вы передали? – процедил Янгура сквозь зубы. – Вместо того чтобы решить самому…

– А если я не в силах был решить? Если бы до Рабиги-ханум дошёл слух о докладной и она затребовала от меня сама? Неловко получилось бы. Короче говоря… Она поручила мне… как бы это объяснить вам, Фазылджан Джангирович…

Янгура толком не слушал, что продолжал говорить Тютеев. С него достаточно было того, что документ попал в министерство и, судя по началу разговора, не получил одобрения. Это был очень серьёзный удар, пожалуй, первый по-настоящему тяжёлый удар за всю удачную служебную карьеру Фазылджана Джангировича. Янгуре почудилось, что стул под ним качнулся.

А Тютеев продолжал тянуть своё:

– Такому видному деятелю науки, как вы… такому… как бы сказать… размениваться на склоки… Гм, да… Я думаю, вы поняли? И, простите, добавлю… В нынешнее время руководящим работникам нужно особое чутьё. И… пожалуйста, не обижайтесь, Фазылджан Джангирович, мне с высокого руководящего поста виднее… По дружбе говорю – старые, испытанные флюгеры теперь уже не годятся. Теперь нужны – хе-хе! – локаторы!

«Болтун вы, Тютеев, и мошенник», – чуть не вырвалось у Янгуры.

Он ушёл, даже не простившись. На улице крепко задумался. Он предполагал, что испытанный приспособленец и интриган Тютеев, умевший где надо – уговорить, где – польстить, а где – пригрозить, Тютеев, не гнушавшийся ради своей карьеры никакими средствами и всегда готовый поддержать «своего человека», – этот Тютеев всецело на его стороне и отлично понимает, чего добивается Янгура. До сих пор Фазылджан Джангирович не ошибался в этих своих предположениях. Оставалось только радоваться, что руководство отделом здравоохранения находится в руках Тютеева. Янгуре нужен был именно такой руководитель – беспринципный, предприимчивый, чтобы и в огне не горел и в воде не тонул. В сомнительных случаях Янгура не любил выходить на передний план борьбы, ему достаточно было, чтобы действовала его направляющая рука. Зная, что Тютеев давно точит зуб на старого прямолинейного профессора Тагирова, Янгура надеялся, что заведующий отделом здравоохранения воспользуется случаем насолить Мансуру, хотя бы потому, что он сын Абузара Тагирова. И он не ошибся в своём первоначальном расчёте. Тютеев действительно рьяно взялся за дело и схватил дубину даже потяжелее, чем была в руках у самого Янгуры. Он размахнулся, чтобы уложить сразу и Мансура, и профессора Тагирова или, по крайней мере, нанести последнему чувствительный удар. Казалось, случай выпал весьма подходящий. Но нюх на этот раз подвёл Тютеева. В министерстве и в обкоме ему сказали:

– Не разводите склок, работайте дружно, если вообще умеете работать.

Об этой неприятной фразе Тютеев предпочел умолчать в разговоре с Янгурой: не таким дураком был он, чтобы выболтать лишнее. Но Янгуру не интересовали неприятности, постигшие Тютеева. Мир будто потускнел перед его взором. И ничего нельзя было исправить. Он, Янгура, может прослыть у начальства за интригана и склочника. От величайшей досады хоть головой об стенку бейся. Да ведь это не поможет. Надо что-то делать, что-то предпринимать для спасения своей карьеры.