В том самом просторном кабинете, где под председательством заведующего отделением Самуила Абрамовича совсем недавно проходило совещание хирургов, где из-за оскорблённого самолюбия бушевал Янгура, вынужденный потом отступить, получив некоторый отпор со стороны молодых коллег, дерзнувших перечить ему, – в этом самом кабинете в том же составе опять собрались врачи. Но сегодня Фазылджан Янгура торжествовал. Впрочем, «торжествовал», пожалуй, не то слово. При всём своём честолюбии и мстительности он понимал, что было бы слишком уж недостойно звания врача выдавать своё злорадство. Всё же, давая исход своему возбуждению, он нервно вышагивал по кабинету и порой выхватывал из кармана платок, чтобы вытереть потеющие ладони.

Когда начался обмен мнениями, он тут же взял слово.

– Ну, что же теперь получилось?! – спрашивал он, широко разводя руками и вздёргивая плечи. Он окидывал взглядом врачей – одни из них сидели, другие стояли в кабинете, – переводил глаза на Самуила Абрамовича. – Ну, дорогой и родной, может, вы ответите на мой вопрос?.. Вы – заведующий отделением, ответственный работник, вы, всегда такой осторожный, тщательно обдумывающий все обстоятельства и возможные последствия дела, как же вы допустили всё это? Партия рекомендует нам соединять в одно целое ум и опыт старших и энергию молодых… А вы?! Поддавшись подстрекательству демагогов, свернули на кривую тропку?.. Куда привела нас эта кривая? – Он устремил убийственный взгляд на съёжившегося Самуила Абрамовича. – Погубили человека! Че-ло-ве-ка! – воскликнул Янгура. – Позор, стыд, преступление! Верх безответственности!.. И вы хотите прикрыть это именем врача, его белой шапочкой, белым халатом? – Он хлестал Самуила Абрамовича его же собственными словами, недавно произносимыми в этом кабинете. – Безответственные мальчишки, преследуя низменные личные цели, пытались скомпрометировать перед больными меня, руководителя кафедры, покусились на мой авторитет перед научной общественностью! Они подбивали на необдуманные поступки угнетённую страхом больную, вынудили её уйти с операционного стола, а потом посоветовали ей довериться профану и карьеристу. Вы, Самуил Абрамович, с непонятным спокойствием возложили ответственную операцию на хирурга, не владеющего ни достаточной компетенцией, ни просто необходимым опытом. И это называется «выдвигать молодых, способных хирургов». В результате погублена жизнь женщины. Ваша роль… Да, да! – перебил он сам себя. – Заявляю со всей ответственностью: ваша роль в этом деле неблаговидна. Вы могли удержать Тагирова от слишком рискованного, необдуманного шага, и тогда не случилось бы трагедии, больная осталась бы жива и месяца через два, выздоровев, вернулась бы в семью, к своим детям! А теперь она – в могиле, и дети остались сиротами. Вот к чему привела безответственность!.. Татьяна Степановна, я удивлён и вашим поведением! – обратился он к хирургу, ассистировавшему Мансуру. – Вы – опытный, трезво мыслящий специалист, как вы могли поддаться влиянию мальчишки?! Вы должны были отговорить Тагирова от необдуманного шага!..

Да, случилось непоправимое, самое страшное… Вначале ничто не предвещало беды. Казалось, операция шла нормально. Мансур работал умело и уверенно. Картина болезни была ясна ему. Ясны и способы устранения патологического явления. Его помощники также не сомневались в благополучном исходе операции. Внезапно больной стало плохо: дыхание затруднилось, стремительно падало кровяное давление. Операцию прервали. Приняли срочные меры, но… ничего не помогло. Салимова умерла на операционном столе.

И какие бы версии ни сочинял теперь Янгура, было почти невозможно возражать ему. Мансур явно видел и показное негодование Янгуры, и его запугивания ни в чем ни повинных Самуила Абрамовича и Татьяны Степановны, – но и сам Мансур не мог ничего противопоставить словоизвержениям Янгуры. Он чувствовал, как неимоверная тяжесть давит на плечи, пригибает его к земле. Он понимал: несчастный случай мог произойти у любого другого, более опытного, хирурга. Мог… Но у Мансура он уже произошёл. Именно у Мансура! Ему и отвечать… Всё же он не хочет, не может примириться с тем, чтоб на него возводили небылицы и даже клевету.

– Можно винить меня в чём угодно, – сказал Мансур, – только не в безответственности. Я до конца понимал всю серьёзность операции, выполнял её добросовестно. Как вы знаете, вначале всё шло нормально…

– В таком случае кто же виновен в смерти Салимовой?! – возбуждённо перебил его Янгура.

Мансур помолчал какую-то минуту, потом твёрдо ответил:

– В том, что случилось на операции, виновен только я. Более подробное расследование покажет степень моей виновности, и я готов отвечать. Но совершенно несправедливы здесь нападки на Самуила Абрамовича и на Татьяну Степановну…

– Поймите! – опять перебил Янгура. – Вы просто не имели права браться за эту операцию. А более опытные коллеги не удержали вас от самонадеянного шага. Именно в этом они и виноваты. Что касается вас… Складывается впечатление, что там, на Севере, никто не контролировал ваши манипуляции операционным ножом. Но здесь – Казань! Один из медицинских центров страны… – Янгура сделал паузу. – Чего уж там, надо признать – и я не раскусил вас. Вы здорово научились пускать пыль в глаза… Однако пора делать выводы. Я полагаю, вам и самому ясно, что вы не можете оставаться моим ассистентом. Вопрос о том, допустимо ли оставлять вас в больнице хирургом, будет решён в ближайшем будущем, после обстоятельного расследования гибели больной.

Янгура закончил свою речь веско и угрожающе. Но все эти угрозы были не так страшны в сравнении с угрызениями собственной совести. Перед глазами Мансура ни на минуту не исчезало кроткое, печальное лицо Дильбар, освещённое сквозь окно лучами вечернего солнца. Она всецело доверилась Мансуру, а он не смог оправдать её доверие… Пусть даже не по его вине, но у человека отнято самое драгоценное – жизнь. И что бы ни показали расследования патологоанатомов, от единственной страшной правды никуда не скроешься.

Мансур вышел из кабинета совершенно обессиленный, не дождавшись конца совещания. Опустив голову, он шёл по коридору, спускался по лестнице. А перед глазами снова и снова лицо Дильбар. Она словно шептала укоризненно: «Что ж вы сделали со мной?»

На улице было уже темно, но грустное видение не покидало Мансура. Ему стало жарко. Он расстегнул пальто и всё же не почувствовал облегчения. «Что ни говори, я виноват… я должен держать ответ перед судом беспощадной совести… И в приговоре этого судьи нет места снисхождению… Так, только так».

Погружённый в безрадостные мысли, Мансур начал озираться вокруг, как человек, теряющий рассудок. Остановился перед зеркальной витриной какого-то магазина. На него глянуло исхудавшее лицо с глубоко запавшими глазами совершенно незнакомого человека. Этот человек никому сейчас не нужен. Он одинок. И не заслуживает снисхождения.

Чувство одиночества превратилось в нестерпимую, жгучую боль. Куда идти, с кем поделиться горем?.. Если б с ним была сейчас Ильмира! Она могла бы понять Мансура! Ведь ему нужно только сочувствие. А от ответственности всё равно не уйдёшь…

Где-то вдали, в тумане, мелькает неясный облик Гульшагиды. Вот кто нужен Мансуру! Будь она в Казани, он не посчитался бы с тем, что наступает ночь, пошёл бы к Гульшагиде… и всё рассказал бы ей… «А что я рассказал бы? – в упор спросил он самого себя. И ответил: – Рассказывать-то, пожалуй, нечего! Всё ясно. Я просто хотел бы облегчить свои страдания за счёт сочувствия других».

Едва переступив порог своего дома, он сейчас же возбуждённо спросил Фатихаттай:

– Где Гульчечек?!

Вид у него, наверно, был страшный. У Фатихаттай даже лицо побледнело.

Он взял на руки выбежавшую навстречу дочку, долго смотрел на неё странными глазами.

Но тут раздался звонок. Быстро вошла Татьяна Степановна. Этой женщине не было и сорока, а сейчас она выглядела пятидесятилетней. Серые глаза широко раскрыты, растрёпанные белокурые волосы выбились из-под шляпы.

– Мансур Абузарович, вы дома?! Вот хорошо!.. Вы были в таком состоянии.

Мансур резко отвернулся, почти уткнулся лицом в стену.

– Не надо, Татьяна Степановна… Не надо…

– Будьте мужчиной, Мансур Абузарович. Мы не имеем права терять голову. – Она взяла из рук Мансура шапку, повесила на крючок. – Снимайте пальто…

Татьяна Степановна пробыла у Тагировых до позднего вечера, не уставала ободрять Мансура:

– Бороться надо, Мансур Абузарович! Нельзя допускать, чтобы нас обвинили в преступной халатности. Мы честно делали своё дело.

– Не успокаивайте меня! – твердил Мансур. – Я всё равно не прощу себе… Вы подумайте, Татьяна Степановна, она доверилась мне, а я…

Мансур крепко зажмурил глаза, застонал.

За чайным столом Татьяна Степановна, несколько смягчая обстоятельства, сочла необходимым рассказать семье Тагировых о случившейся беде. Все, конечно, ужасно встревожились. Внешне Абузар Гиреевич держался вроде бы спокойней других, но именно он понимал всю глубину несчастья: что значит для хирурга гибель больной на операционном столе. Нет, он не утешал Мансура. Он по-своему – и по-мужски и как врач – разделял его горе. Возможно, именно в таком понимании больше всего и нуждался Мансур.

Абузар Гиреевич вышел проводить Татьяну Степановну. Она с настойчивостью советовала приглядывать за Мансуром – в таком угнетённом состоянии человек способен на худшее.

Вернувшись домой, Абузар Гиреевич позвал сына к себе в кабинет. Усадил его рядом с собой на диван. Они долго сидели молча, глядя куда-то в пространство.

– Нелёгкая у нас работа, – произнёс наконец Абузар Гиреевич. – Путь наш не усыпан цветами. Пожалуй, горя мы видим больше, чем радости. Каждый день, каждый час идём по тропинке на краю пропасти, преодолевая крутые подъёмы и неожиданные повороты. Это, Мансур, не только мои слова, это слова многих лучших учёных, посвятивших свою жизнь медицине. Но никто насильно не тянул нас на этот путь. Мы сами его избрали. Нет для нас дороги к отступлению. И не потому, что мы цепями прикованы к своей судьбе, а потому, что совесть нам не позволит отступить или даже отойти в сторону…

– Это, отец, известные истины. Мы слышали их ещё студентами, – устало сказал сын.

– Верно. Но студентами мы только слышим справедливые слова, а позже начинаем испытывать это практически. Вот тут и проверяются качества человека. Тут и нужна стойкость. Впрочем, всё это, Мансур, известно тебе. Я не столько для тебя говорю, сколько для себя. Сын недоумённо взглянул на него.

– Да, да, я не оговорился! – подтвердил профессор. – В мои годы и ты скажешь себе то же самое. – Абузар Гиреевич помолчал, задумчиво склонив голову. – Всё это я пережил, Мансур. И до сих пор переживаю… – Он с болью рассказал об Анисе Чиберкеевой.

И продолжал: – Это – всего лишь случай. Но ведь наша мука тянется всю жизнь. И всю жизнь мы должны терпеливо выносить её. Если врач теряет силы и мужество, сгибается перед трудностями, он перестаёт быть врачом. Он становится преступником. Единственное, что остаётся нам, – стараться всеми доступными средствами как можно чаще побеждать смерть. Наша окончательная победа где-то ещё очень далеко впереди, а пока – терпи, не падай духом, борись!

Они долго сидели в этот вечер – отец и сын. Потом Мансур, несколько ободрённый, поднялся:

– Спасибо, отец!

– Меня, Мансур, не за что благодарить. А вот перед Татьяной Степановной ты должен преклоняться. Да-с!

– Она всё до конца сказала вам? – спросил Мансур, побледнев.

– Мы врачи, Мансур. И – сам знаешь – между собой должны называть вещи своими именами. Не в обиду будет сказано, Мансур, – женщина держится более мужественно, чем ты…

Всю ночь профессор не сомкнул глаз. У него не было неотложной работы, он просто сторожил Мансура и несколько раз за ночь, подойдя на цыпочках к его двери, прислушивался к тому, что делается в комнате. И только убедившись под утро, что Мансур наконец заснул, забылся и сам тревожным сном.

На следующий день после гибели Салимовой в клинике состоялась патолого-анатомическая конференция. Глубоко и всесторонне были разобраны и обсуждены объективные причины смерти на операционном столе. Высказались решительно все участники конференции. Янгура предпочёл остаться в стороне. Он только напомнил, что на предыдущем совещании уже высказал своё мнение.

Ну, а Мансур?.. Заключительную речь пожилого, кругленького, с белой бородкой старшего патологоанатома он слушал с таким видом, как слушают окончательный приговор суда. Патологоанатом доложил, что операция проводилась с соблюдением всех правил, что смерть наступила в результате паралича сердца. Вины хирургов тут нет. Существующие аппараты, предварительные анализы и общий уровень современной науки – пока что ещё не дают всех ста процентов уверенности в том, как в конечном счёте поведёт себя сердце оперируемого с такой конституцией, как у Салимовой. Во всяком случае, противопоказаний к операции не было.

Оправдание не принесло Мансуру облегчения. Он только подошёл к Татьяне Степановне, низко склонил перед ней голову и тут же ушёл.

* * *

Дни тянулись своим чередом: Мансур ходил в клинику, осматривал больных, но внутренний огонёк, согревающий любую работу человека, как бы померкнул в нём. Под давлением Янгуры Мансуру теперь не поручали операций, да он и сам пока не стремился к этому – рука не поднималась. Он сильно изменился – утратил былую энергию, ходил, глядя вниз. Не только Татьяна Степановна, но и другие врачи пытались подбодрить его: ведь после объективного заключения патологоанатомов никто не мог обвинить молодого хирурга в преступной небрежности. Мансур не возражал, но и веселее не делался.

Однажды Самуил Абрамович пригласил его к себе в кабинет. Он не предложил ему стул, сам вышел из-за стола, приблизился вплотную к Мансуру. Низенький, полный, он смотрел на него снизу вверх, чуть склонив набок лысую голову, – смотрел дружелюбно, сочувственно.

– Довольно, родной, довольно! – произнёс он достаточно твёрдо. – Я вас понимаю. Сам пережил когда-то такое. Среди нас, врачей, наверно, не найдётся ни одного, кто не переболел бы этой почти неизбежной болезнью. Конечно, неудача всегда тяжело переживается. Однако пора вам по-настоящему приниматься за дело. Врач, особенно хирург, не имеет права долго пребывать в состоянии депрессии. Хирург, потерявший власть над собственными нервами, перестаёт быть хирургом… Прошу вас провести завтра операцию.

– Не могу! – тихо, но твёрдо ответил Мансур.

– Можете! – Самуил Абрамович пристукнул согнутыми пальцами по столу.

Вечером Мансур вернулся домой пьяным. Это нельзя было назвать сильным опьянением в прямом смысле слова. Но алкоголь в сочетании с упадком душевных сил вызвал острую реакцию.

В семье Тагировых не только по будням, но и в праздники не водилось за столом других напитков, кроме лёгкого красного вина. Явиться домой столь пьяным – событие для всей семьи просто немыслимое.

Мансур, спотыкаясь, прошёл на кухню, что-то опрокинул там, разбил.

– У, вражина! Всю посуду перекалечит! – рассердилась Фатихаттай.

Абузар Гиреевич хотел сам выйти на кухню, но Мадина-ханум удержала его за руку.

– Пожалуйста, не показывайся ему на глаза. Он совсем не владеет собой.

Перетрусила и Фатихаттай. Все трое, сгрудившись у неплотно закрытой кухонной двери, затаив дыхание, ждали, чем всё это кончится.

Видно было, как Мансур сунул голову под кран, долго держал её под струёй холодной воды. Затем выпрямился и, взяв посудное полотенце, с мокрыми волосами, мокрым лицом, в промокшей насквозь рубашке, плюхнулся на кровать Фатихаттай. И вдруг громко расхохотался.

Тут Фатихаттай решительно вошла в кухню и, увидев на полу осколки молочника и разлитое по полу молоко, дала волю справедливому гневу:

– Эй, вражина! Зачем разбил дорогую вещь?! Расколоть бы пьяную твою башку!

А Мансур всё хохотал, не в силах удержаться.

– Не пугай людей, перестань гоготать, словно медведь в лесу! – окончательно расхрабрившись, набросилась на него Фатихаттай. – Пьяный обормот! Ещё напугаешь Гульчечек…

– Гульчечек?.. Где она, где?! – Мансур тяжело поднялся с кровати. – Фатихаттай, скажи мне, где Гульчечек? Мне нужна Гульчечек. Она – единственная моя. Я только ради неё остался жить на свете. Гульчечек, где ты? – Шатаясь, он направился в детскую, где спал ребёнок.

Фатихаттай бесстрашно преградила ему дорогу.

– Уйди, вражина, уйди! Не пущу к ребёнку! – и толкнула Мансура в грудь. – Уходи отсюда по-хорошему!

Мансур вытаращил на неё глаза, постепенно трезвея. Опять опустился на кровать, принялся вытирать мокрую голову полотенцем.

– Вот так-то лучше, – смягчаясь, говорила Фатихаттай. – Напился, так уж помалкивал бы.

– Верно, я пьян, Фатихаттай! Но не от водки… Нет!.. Просто я не знаю, как быть, ради чего жить… Жалко мне её… Вот она, Фатихаттай, вот! На её лицо упал свет вечерней зари… Красный, зловещий свет… Видишь, зашевелились её губы! Она хочет что-то сказать мне… Ух! – Мансур встал было, вытянув перед собой руки, потом снова с размаху упал лицом в подушку и долго, не поднимая головы, стонал.

– Ай, дитя, дитя! – теперь уже жалостливо шептала Фатихаттай. – Разве это твоя вина?.. Видно, настал для бедняжки её час…

Утром Мансур проснулся с дикой головной болью. Искушённые люди в таких случаях опохмеляются. Мансур же достал из аптечки какую-то таблетку, проглотил. Затем умылся и, присев к столу, выпил два стакана горячего, крепкого чая.

– Почему ничего не ешь? – сухо спросила Фатихаттай.

– Не хочется, – сумрачно ответил Мансур. Помолчав, спросил нерешительно: – Я вчера… очень плохо вёл себя?

– Ещё спрашиваешь, беспутная голова! Срамота-то какая – притащился в стельку. У нас ни с кем не бывало этого. Ещё раз придёшь таким – и на порог не пущу. Прямиком в трезвилку выпровожу. Потом, на смех добрым людям, вывесят твой снимок на углу Баумана…[31] Ах, какой молочник разбил!..

– Старики сильно встревожились? – опять спросил Мансур.

– Нет, они радовались, что ты таким богатым и счастливым явился! – насмешливо отрезала Фатихаттай.

Мансур тихонько ушёл из дома, направился в клинику. Но операции делать ему не довелось: он зашёл в кабинет к Самуилу Абрамовичу, молча вытянул перед ним свои руки – ладони мелко дрожали. Старик долго качал лысой головой:

– Нехорошо это, дорогой, совсем нехорошо!

С работы Мансур нарочно вернулся поздно. Ему стыдно было показываться на глаза родителям. Но избежать этого не удалось. Абузар Гиреевич не спал. Дождавшись, когда Мансур попьёт чаю, он позвал его к себе в кабинет.

– Я не верю, что можно залить горе вином, – просто и спокойно сказал профессор. – В рюмке тонет гораздо больше людей, чем в море. Брось это дело!

Абузар Гиреевич встал, прошёлся по кабинету, задумчиво заговорил уже о другом.

– Я всё бьюсь над тем же, что и ты… Отчего же мог случиться этот внезапный паралич у Салимовой? Ты не допускаешь какого-либо внешнего воздействия?

– Это значило бы, – решительно заявил Мансур, – искать пути для самооправдания, да ещё взваливать вину – скорее всего, несуществующую – на кого-то другого. Нет, я не пойду на это!

– Тебя никто и не толкает. Но если у меня возник вопрос, следовало бы ответить на него…

Но Мансур не успел ответить – вошла Фатихаттай, с ехидцей сообщила:

– Пташечка… к телефону.

– Скажи – нет дома… Скажи – ушёл куда-то, – попросил Мансур.

– Ещё чего не хватало, чтобы я врала вместо тебя. Иди сам ври. У меня и своих грехов достаточно.

Мансур вышел в переднюю и молча положил трубку на рычаг.