Последние два-три дня Янгура совсем не появлялся в клинике. Но подобно тому, как караван не останавливается в пути из-за того, что спотыкается один верблюд, так и жизнь клиники, трудная, порой мучительная, шла своим чередом. Поступали новые больные, выписывались те, кто выздоровел, производились операции. Но когда речь заходила о том, кто будет оперировать Салимову, врачи замыкались, отмалчивались. Колебался и Мансур. В принципе он уже согласился оперировать Салимову, но неприятное чувство неуверенности в себе порой тяготило его. Он и удивлялся и сердился на себя. Перед тем как приступить к операции, нужно было полностью освободиться от этих проклятых сомнений. Сегодня он решил уйти домой пораньше и как следует отдохнуть. Не зря говорят: «Отдохнёшь телом – и душа окрепнет».

После всего случившегося, наверно, и другие хирурги на месте Мансура не сразу согласились бы оперировать Салимову. Но сама больная буквально умоляла Мансура не отказываться. Долг хирурга обязывал молодого Тагирова уважить просьбу больной. Всё же он навестил Салимову и попросил её откровенно объяснить: почему она ушла с операционного стола? Почему не захотела довериться опытному Фазылджану Джангировичу? Неужели из-за страха? Но ведь в интересах самого больного в любом случае надо преодолеть страх.

– Нет, не только из страха! – запротестовала Салимова. – Коли уж случилось такое… даже если боишься… Сперва я ведь сама хотела, чтобы именно Фазылджан-абы провёл операцию. В газетах его так хвалили… Ну, я думала, что он другой человек… Я призналась ему, что перед операцией хотела бы посмотреть на своих детей. А он… Нет, больше не могу говорить. Простите…

Таким образом, предельно искреннего и обстоятельного разговора не получилось. Можно было догадываться: в свидании с детьми больная хотела обрести душевную крепость. А Янгура не понял этого, почему-то отказал в просьбе. И дал повод думать о себе как о чёрством человеке. Но это были только догадки.

И вот накануне операции Мансур ещё раз зашёл к Салимовой. Вечерело. Палата была залита красновато-розовым светом заходящего солнца. Салимова лежала на койке, укрывшись до подбородка белым одеялом. Тот же красноватый отблеск падал и на одеяло и на осунувшееся лицо больной. А в уголках губ её, казалось, навсегда застыло выражение глубокого терпения, готовности к испытаниям и огромного невысказанного горя. Когда она увидела входящего в палату Мансура, губы её дрогнули.

– Вы не волнуйтесь, – попросил Мансур и, присев на стул, взял руку больной, чтобы проверить пульс. – Я верю в вашу силу воли, Дильбар-ханум. Вы должны помочь мне. Обещаете?

– И я верю вам, Мансур Абузарович. Пожалуйста, делайте своё дело, – просто сказала Салимова.

– Спасибо. Но ещё раз прошу – помогите мне, Дильбар-ханум.

Салимова разволновалась. Одеяло на груди у неё то опускалось, то поднималось. Книга, лежавшая на одеяле, соскользнула, упала на пол. Когда Мансур наклонился, чтобы поднять её, Дильбар резко вздрогнула. Она взяла книгу, торопливо спрятала под изголовье, снова закрыла глаза. Между тем красновато-розовые тона в палате сгустились, солнце смотрело прямо в окно.

– У вас есть жена, Мансур Абузарович? – после молчания тихо спросила Дильбар.

– Бар… – так же тихо ответил он и, помолчав, добавил: —…иде[30].

Дильбар, должно быть, не расслышала последнего слова: выражение лица её несколько оживилось. Словно удовлетворённая ответом, она лежала спокойно, кроткая и печальная. Дыхание её постепенно становилось ровнее – одеяло на груди уже не колыхалось.

– А дети? – снова послышался вопрос.

– Дочка есть.

Больше Салимова ни о чём не спрашивала, и разговор на этом закончился.

Мансур поднялся, пожелал больной спокойной ночи, сказал несколько ободряющих слов. В последнюю минуту Дильбар как-то по-особенному посмотрела на Мансура, будто обожгла пылающим взглядом. В душе этой женщины всё ещё шла напряжённая борьба: ложиться на операционный стол пли снова отказаться? Было мгновение, когда Мансур особенно остро почувствовал это. Но вот Дильбар еле заметно улыбнулась, кивнула головой, как бы говоря ему: «Спасибо. Всё в порядке. Идите».

Улица погружалась в вечернюю тишину и покой. Краски потускнели, лишь на краешке неба, там, где зашло солнце, поблёскивало маленькое бледно-розовое озерцо. Но и оно с каждой минутой тускнело, принимало голубовато-серый оттенок.

Мансур возвращался домой пешком. В нём опять проснулось чувство внутреннего смятения. И он опять рассердился на себя. Сжал в карманах кулаки, вскинул голову, посмотрел на горизонт. Розоватое озерцо окончательно растворилось в смутном мареве. Чуть выше горизонта протянулась светлая линия, а над нею висели тёмно-зелёные пухлые облака.

«Почему Салимова спросила меня о жене и детях? – всё ещё думал Мансур. – Хотела напомнить: «Не забывайте и о моём муже, о моих детях»? Или хотела сказать: «Постарайтесь для меня так, как постарались бы ради своей жены, ради своих детей»?

Дверь открыла Фатихаттай. Следом за ней выбежала оживлённая Гульчечек. Теперь уже девочка считала этот дом своим, никого не стеснялась, хохотала, носилась по всем комнатам, донимала не только отца, но и дедушку. То украдкой проберётся в рабочий кабинет деда и, спрятавшись под столом, дёргает его за брюки, то вдруг начинает мяукать, как котёнок, или, обняв дедушку Абузара сзади за шею, закрывает ему ладошками глаза и спрашивает: «Кто это?» И звонко хохочет, когда он, поймав её, начинает целовать. Если же дед запрётся в кабинете, она подсматривает в замочную скважину или, сунув под дверь полоску белой бумаги, шелестит ею. Что ещё нужно ребёнку для полного счастья, если никто не косится на него, не ругает, не кричит? Ей ничего не стоит выхватить у дедушки книгу из рук, когда он сидит за работой, заставить его играть на пианино «чижик-пыжик»…

Мансур взял девочку на руки, поцеловал холодными губами в обе щёчки. Гульчечек всё больше становилась похожей на мать, и каждый раз при виде её Мансур с тоской и болью вспоминал Ильмиру. Сейчас эта боль обожгла Мансура ещё чувствительней. Он опять вспомнил вопрос Дильбар: «У вас есть дети?» – и что-то перевернулось в его душе.

– Фу, папочка, от тебя больницей пахнет! – сказала Гульчечек, отворачиваясь от отца.

Он осторожно опустил девочку на пол, переоделся, умылся. Фатихаттай, собирая на стол, сердито сообщила:

– Эта твоя пташечка звонит и звонит без конца – прямо извела звонками. Никакого терпения не хватает!

– Нет, нет, хватает! – крикнула из-под стола Гульчечек.

Как-то Фатихаттай вернулась усталая, то ли с базара, то ли из магазина, и не раздеваясь опустилась на стул в передней.

– Уф, силушки не хватает! – вздохнула она.

Гульчечек, решив, что тётушка Фатихаттай заболела, прибежала к дедушке, принялась теребить его:

– Дедушка, дедушка, у тетушки Фатихаттай силушки не хватает, дай ей скорее лекарства!

Должно быть, девочка вспомнила об этом случае, но сейчас ей не хотелось вылезать из-под стола, чтобы бежать к деду, за лекарством.

Мансур только успел перекусить, как явилась Ильхамия. Она была чем-то возбуждена, щёки у неё так и пылали.

– Мансур, мне надо поговорить с тобой! – торопливо сказала она, бросая ему на руки пальто, шапку. Заглядывая в зеркало, она неуловимыми движениями быстрых рук поправляла волосы, воротничок платья. В этот миг она была такая разгорячённая, красивая, сияла нежной, обещающей улыбкой, способной растревожить самое стойкое мужское сердце.

Мансур пригласил её в комнату.

– Вся горю, а ноги замёрзли, – пожаловалась Ильхамия и уселась на диван, поджав под себя ноги. – Укрой чем-нибудь тёплым.

И когда Мансур неловко укутывал её ноги чьим-то подвернувшимся под руку халатом, Ильхамия взъерошила ему волосы, рассмеялась.

– У меня ноги не стеклянные, не разобьются, – чего ты еле притрагиваешься!

Он молча пригладил свои растрёпанные волосы, уселся на стул рядом с диваном.

– Почему так далеко сел? Не укушу же я тебя, в самом деле… – Ильхамия отодвинулась к спинке дивана.

– Вы что-то хотели сказать мне? – напомнил Мансур, – они встречались чуть ли не каждый день, но Мансур упорно не обращался к ней на «ты».

Глянув на него краешком глаз, Ильхамия с кокетливой обидой сказала:

– Я же не на врачебный приём пришла, чтоб торопить меня: «Где болит?» А ну-ка, уважаемый доктор, посмотри на меня прямо. Нет, ты невозможный! Зачем отворачиваешься? Совсем одичал на своём Севере. Правда, правда!.. Одичал среди белых медведей!

– Там, где я жил, не было белых медведей.

– Ну, значит, нарочно не хочешь смотреть на меня!

Мансур промолчал.

– Очень уж ты щепетильный мальчик, – упрекнула Ильхамия, снова приняв обиженный вид. – Подними-ка вот это, – она показала пальцем с длинным ярко-красным ногтем на халат, который будто нечаянно сбросила с дивана.

Мансур исполнил приказание, но уселся на прежнее своё место.

– У вас какой-то срочный разговор ко мне? – ещё раз напомнил он.

– Перестань торопить меня! – Ильхамия уже сердито сдвинула брови. – Что за тон! Выскажи, мол, поскорей своё дело и отправляйся домой. Так, что ли? Пожалуйста, уйду. Никто тебе не вешается на шею.

Мансур чуть усмехнулся. Девушка не могла не заметить этого.

– Не воображай себя непонятым гением.

– Ничуть. Но вы слишком уж допекаете меня этим «срочным разговором» и своими обидами.

– Что, что?! – так и вскинулась Ильхамия. Её глаза сверкнули.

– Прошу прощения, – смирился он.

– Хорошо ещё, что не разучился извиняться… Так вот какой разговор у меня… – Она помолчала. – Всё же ты, Мансур, неблагодарный человек. Мой джизни так заботился о тебе, всё готов был сделать, а ты…

– Я не совсем понимаю… Вас Фазылджан Джангирович, что ли, подговорил?

Зло и отчаяние закипали в сердце Ильхамии. Сдерживая себя, она иронически скривила накрашенные губы.

– У меня есть своя голова на плечах, не считай меня ребёнком… Ты довёл джизни до последней крайности. Он так опозорен, словно отраву принял.

– Это уже слишком, – спокойно ответил Мансур, – Фазылджан Джангирович вряд ли способен так глубоко переживать. Коллеги высказали ему несколько критических замечаний, он вломился в излишнюю амбицию, поставил своё «я» превыше всего. Другой на его месте поблагодарил бы товарищей за справедливые замечания.

– Молчи, Мансур! Ты не имеешь права издеваться над джизни, он твой учитель. И вообще…

– Я говорил без всякой издёвки, не приучен к этому. По-моему, Фазылджан Джангирович просто потерял власть над собой. Остынет – и всё станет на свои места. И у вас не будет оснований тревожиться за своего джизни.

– До каких пор ты будешь раздражать меня этим «вы»? Ужасный человек! Откровенно говоря, у Фазылджана такой же несносный характер, как и у тебя. Сестра моя потому и разошлась с ним, – доверительно сказала Ильхамия, вдруг перейдя на более мягкий тон. – Неужели ты не понимаешь, до чего мне тяжело жить с ним в одной квартире? Особенно теперь, когда нет сестры. Правда, у меня своя, совершенно отдельная комната. Всё же люди бог знает что могут наговорить.

– Переезжайте на другую квартиру.

– Легко сказать! Кто это приготовил мне квартиру с такими же удобствами?

– Лучше пожить в квартире более скромной, чем зависеть от другого человека… Впрочем, не знаю…

– Нет, ты нисколько не сочувствуешь мне! – жалобно сказала Ильхамия. – Ты чёрствый человек. Должно быть, все хирурги бездушные: только и умеют людей резать! Мясники!..

Мансур поднялся с места. Там, в больнице, лежит Дильбар, должно быть всё так же напряжённо и тоскливо уставившись глазами в потолок. О чём она думает в эту минуту? А тут, видите ли, – «мясники». Это словечко, брошенное Ильхамиёй, больно задело Мансура. Он нервно закурил.

Радуясь, что наконец-то чувствительно уколола Мансура, Ильхамия в прежнем тоне продолжала:

– Джизни уверяет, что это ты настроил больную против него. У этой глупой женщины не хватило бы смелости уйти с операционного стола. Она за честь должна была считать, что её оперирует знаменитый хирург.

– А как бы вы сами поступили, если бы попали в такое положение? – вдруг спросил Мансур.

– Ты хочешь сказать, что и мне рано или поздно предстоит лечь на операционный стол? – Ильхамия закрыла руками лицо. – Ужас!..

– Вы не закрывайте лицо, а отвечайте прямо! Мужества, что ли, не хватает? А вот Салимова искренней и мужественней вас. Должно быть, именно за прямоту ваш зятёк и вы вслед за ним называете её глупой.

Ильхамия помолчала, потом тихо спросила:

– Эта женщина вполне доверяет тебе?

– Во всяком случае, она просит, чтобы я её оперировал.

– А ты что?

– Я – врач, – ответил Мансур, не считая нужным объяснять подробней.

Ильхамия вдруг вскочила с дивана, наклонилась к Мансуру:

– Прошу тебя, не делай ей операции. Отговорись как-нибудь… Ну скажи, что заболел. Пусть делает кто-нибудь другой. Кто у вас там ещё?.. Юматша или Иваншин, Кветко или Гранина… Иначе джизни… Ты плохо знаешь его… Он не прощает обид…

У Мансура неузнаваемо исказилось лицо. Он едва удержался, чтобы не крикнуть ей что-нибудь оскорбительное.

– Ильхамия! – еле сдерживаясь, обратился он. – Подумайте: что вы говорите? Кто дал вам право играть человеческой жизнью? Вы представляете, какие могут быть последствия?.. Ведь вы тоже врач. Как у вас хватает совести подбивать меня на такое?!

Ильхамия испуганно отшатнулась в сторону. А Мансур, не глядя на неё, глубоко затянувшись папироской, добавил:

– Наденьте туфли, пол холодный.

– Ты меня прогоняешь? – Ильхамия невпопад совала ноги в туфли, как назло, не могла обуться.

Мансур молча курил.

Разозлённая, Ильхамия ушла, Фатихаттай, закрыв за ней дверь, с любопытством спросила Мансура:

– Что так быстро упорхнула пташка?

Мансур только рукой махнул. Несколько успокоившись, он достал из шкафа анатомический атлас и памятку по операциям, углубился в чтение. Операция – это битва за жизнь человека. Всегда полезно освежить перед этим память.

Занимался он долго. Все в доме давно заснули, когда Мансур закрыл книгу и, ступая на цыпочках, прошёл в ванную. Принял душ и лёг спать. Как только голова коснулась подушки, сон смежил ему веки. Он проспал до восьми утра без всяких тревог. Утром, в бодром настроении, проделал физзарядку и, позавтракав, направился в больницу.

Ровно в десять он стоял у операционного стола – руки в резиновых перчатках, рукава халата закатаны до локтей, рот и нос закрыты марлевой повязкой. Салимова лежала спокойно. В ответ на приветствие Мансура кивнула головой, даже попыталась улыбнуться.

Над столом засияла бестеневая лампа. Под её мягким светом, между простынями, желтела небольшая полоска тела, густо смазанная йодом. Мансур поднял на секунду голову и обвёл взглядом своих помощников, как бы желая убедиться, все ли на месте. Напротив него стоит ассистентка, опытный хирург Татьяна Степановна Гранина; рядом с ней – правая рука хирургов, операционная сестра Наталья Владимировна; у изголовья больной – терапевт; возле аппаратуры – ещё один врач. Все взгляды устремлены на Мансура. Он кивком головы дал знак: «Начинаем».

Тишина. Еле слышится только ровное дыхание больной, глубоко заснувшей под наркозом. Иногда позвякивают металлические инструменты, – они в необходимом порядке лежат на соседнем столике. За стенкой, в другой комнате, ровно и сдержанно гудит электростерилизатор. А над дверью операционной горит красный свет, извещающий о самых напряжённых минутах, какие бывают в больнице: «Тише, идёт операция».