Вскоре все хирурги клиники собрались в кабинете заведующего отделением Самуила Абрамовича. К этому времени кое-что уже выяснилось. Оказывается, больная Дильбар Салимова с самого начала не изъявляла согласия оперироваться у Янгуры. Через сестру она просила, чтобы операцию провёл Мансур Тагиров. Это сильно задело самолюбие Янгуры, к тому же он не хотел упускать «интересного случая» и в силу этого не уважил просьбу Салимовой. Но и больная не поступилась своим желанием. И вот взбешённый Янгура потребовал от заведующего отделением, чтобы Дильбар Салимову немедленно выписали из клиники. Потеряв самообладание, он настаивал, кричал, не обращая внимания на коллег, поражённых столь необычным требованием.
Самуил Абрамович не любил шума. Растерявшись от неистового натиска Янгуры, он взволнованно поправлял очки в чёрной оправе на большом хрящеватом носу, вытирал вспотевший, с залысинами, лоб, пытался по-своему успокоить бушевавшего хирурга.
– Батюшка, Фазылджан Джангирович, ради бога, не распаляйтесь… Чего не случается в нашей врачебной практике. Нет, нет, пожалуйста, спокойнее… Что поделать, иногда встречаешься с неблагодарностью… Родной, Фазылджан Джангирович, прошу вас…
Янгура продолжал нервно расхаживать по кабинету.
– Нет, нет и нет, Самуил Абрамович! Или я, или она!.. – Вдруг подбежал к столу, шлёпнул ладонью: – Я не ребёнок, не уговаривайте!
– Нельзя же так, родной, Фазылджан Джангирович! Мы, право, сами раздуваем скандал… Что скажут в вышестоящих организациях?
Янгура скривил рот в усмешке.
– А это уж забота таких гибких людей, как вы… Я ничего не боюсь. Меня хоть сегодня же пригласят в Москву, в Уфу, в Ташкент… Если вы затрепетали перед кем-то, ступайте, снимите шляпу, свалите всё на меня. Найдутся такие, кто даже поблагодарит вас за это.
– Дорогой Фазылджан Джангирович, одумайтесь, вспомните мудрую татарскую поговорку: «Горячность – нож, разум – рукоятка». Давайте обсудим трезво… Помните, что случилось у нас всего неделю назад? Жена покойного Шагина на всю клинику кричала: «Зарезали моего мужа!..» Некоторые больные ведь слышали крики этой истерической женщины. Вздорный слух дошёл и до Салимовой. Больной есть больной. Нетрудно представить, как это подействовало на неё. А вы, вместо того чтобы успокоить её, рассеять сомнения и боязнь…
– Ах, вот как! – закричал Янгура. – Вы хотите взвалить на меня ещё и гибель Шагина… – Фазылджан встал лицом к лицу с Самуилом Абрамовичем. – Я полагал, что вы, по крайней мере, что-то смыслите в хирургии… Только люди совершенно несведущие, круглые невежды считают, что хирург может исцелить любого больного. Между тем каждая операция, сложная или простая, – всё равно риск… Так вот: или – или… Я работаю уже двадцать пять лет. И до сих пор не было случая, чтобы кто-нибудь вставал и уходил с моего стола. И Салимова не ушла бы, если бы её не подстрекали к этому! Да, да! Я говорю об этом прямо и открыто. Пусть слушают и те, кто повинен в гнусном подстрекательстве!..
Врачи не ожидали, что разговор примет такой острый характер. Все неловко и смущённо переглядывались. А Самуил Абрамович даже всплеснул руками:
– Не говорите пустое, Фазылджан Джангирович! В нашем коллективе не было и нет никаких подстрекателей.
– Вы близоруки, ничего не видите. Оказывается, нашлись!.. А вы, вместо того чтобы разоблачить, выжечь язву калёным железом, пытаетесь защищать, оправдывать болтунов и карьеристов! – выкрикивал Янгура, багровый от ярости.
– Дорогой, – из последних сил упрашивал Самуил Абрамович, – неужто я выжил из ума… Ничего не понимаю. Эдак можно… Нет, вы всё же одумайтесь, Фазылджан Джангирович… Обидели вы всех. И меня, старика, крепко обидели… – Он обессиленно сгорбился на своём стуле.
Янгура с презрением посмотрел на него, в этом взгляде можно было прочитать: «Ещё осмеливаешься перечить, убеждать… Вот и повержен, опозорен перед коллегами. И поделом!» Он победоносно вскинул голову:
– Повторяю: надо решать – или я, или эта глупая женщина! Выбирайте…
Самуил Абрамович испуганно напомнил:
– Как мы можем выписать больную с подозрением на злокачественную опухоль в желудке? Это значит толкать её на явную…
– Пусть пеняет на себя! – бросил Янгура, не удостоив взглядом заведующего отделением. – Если сегодня сделать потачку одному больному, завтра начнёт брыкаться другой. Авторитет науки должен быть неприкосновенным, чтобы охранять его, требуется мужество!..
В кабинете установилась тишина. Заведующий отделением переводил взгляд с одного врача на другого, как бы ища сочувствия. Он работал с Янгурой далеко не первый год, хорошо знал его крутой нрав, неуступчивость. И своими потачками немало способствовал тому, что Фазылджан год от года становился всё самоуверенней и деспотичней. Способностей Янгуры нельзя было отрицать, но его властолюбие разрослось неимоверно. И сегодня Самуил Абрамович оказался в положении того незадачливого дервиша, который выпустил джиннов из бутылки, но не сумел загнать злых духов обратно.
В напряжённой тишине вдруг раздался голос Мансура Тагирова, – он был сравнительно новый работник в коллективе, не успел в достаточной мере проявить себя, но его уже знали как человека скромного и корректного.
– Наука существует не для науки, а прежде всего для человека, Фазылджан Джангирович! – сказал Мансур.
Все повернулись в его сторону. Одни – растерянно, другие – с надеждой.
Янгура не ожидал такого отпора и в первые минуты даже не нашёлся, что ответить. А Мансур, пользуясь его замешательством, добавил:
– Никому не дано право, Фазылджан Джангирович, жертвовать человеческой жизнью ради собственных амбиций, ради сохранения так называемой репутации.
Янгура был поражён и не сразу овладел собой. Но вот к нему вернулись и самоуверенность и привычная властность.
– Вы… вы понимаете, что говорите? – трагически произнёс он почти шёпотом. – А я-то пожалел вас… Надеялся, что вы поймёте свою губительную ошибку, если имя ваше не будет предано гласности… Что ж, придётся назвать… Да, да! Именно вы в низменных целях подстрекали больную, вызывали у неё недоверие ко мне… И я не оставлю этого без последствий!
Мансур невольно усмехнулся при виде угрожающего жеста Янгуры.
– Фазылджан Джангирович, – не теряя спокойствия, ответил он, – прошу вас, не запугивайте. Я никого не подстрекал, это вам хорошо известно. Вы просто погорячились и сами придумали эту версию. Моё уважение к вам по-прежнему велико, оно идёт ещё от институтской скамьи. В своих лекциях вы учили нас высоко держать честь хирурга. И вот…
– А сейчас разве я требую от вас бесчестности?! – запальчиво перебил Янгура. – Я спас от смерти сотни людей, воспитал десятки молодых специалистов. Разве это не пример понимания высокого долга хирурга? И вдруг в глазах своего же ученика проявляю бесчестность!.. Так, что ли?!
– Фазылджан Джангирович, поймите, речь идёт лишь об отдельных неприятных фактах, когда правда оказалась не на вашей стороне, – пытался объяснить Мансур.
Должно быть, молодому и прямодушному Юматше Ахметшину надоело сидеть молчаливо да ворошить пушистый ворс ковра своим остроносым ботинком. Он неторопливо поднялся с места. Из себя Юматша коренастый и крепкий, как дубок, густым волосам его тесно под белым колпачком, они упруго приподнимают его.
– Фазылджан Джангирович, а всё же Тагиров прав в данном случае, – решительно сказал Юматша.
– Неужели? – с насмешкой отозвался Янгура, высокомерно взглянув на молодого хирурга. – Может быть, в клинике нам следует поменяться местами: он займёт моё место, а я – его? Не так ли?
Но Юматша не растерялся:
– Фазылджан Джангирович, иронические реплики мы слышим от вас не впервые и уже порядком успели привыкнуть к ним. И сегодняшняя ваша вспышка – лишь очередное проявление невоздержанного характера. Тагиров – новый человек. Свежий глаз видит больше. Да и сердце у Тагирова не успело заржаветь. Может быть, сам того не замечая, он высказал сегодня то, что у многих из нас годами копилось в душе. Если бы промолчал Мансур, рано или поздно сказали бы то же самое другие… Вот, например: почему от нас то и дело уходят молодые способные хирурги?
– Это совсем другой вопрос, пожалуйста, не открывайте дискуссии! – попытался прервать его Самуил Абрамович. Он всё ещё надеялся, что страсти утихнут, жизнь в клинике войдёт в прежнюю колею.
Не тут-то было.
– Самуил Абрамович, вы и так слишком долго сдерживали нас, – смело продолжал Юматша. – Да, да – затыкали нам рот! Раз уж начали, разрешите высказаться до конца. Почему ушли от нас Кириллов, Афанасьев, Фадеев и другие? Только из-за того, что осмелились противоречить Фазылджану Джангировичу. А противоречили они правильно, принципиально. Порой Фазылджан Джангирович мнит себя даже не учителем, а, простите, ишаном, нас же считает своими мюридами![29] Трудно поверить, но это факт. И на партбюро этот вопрос поднимался не раз, но секретарь бюро товарищ Шапошникова не всегда держится правильного мнения, – партбюро представляется ей каким-то органом примирения…
– Здесь присутствуют и беспартийные товарищи, не забывайте о партийной дисциплине! – запальчиво напомнила Шапошникова – уже седеющая женщина в пенсне.
Самуил Абрамович постучал согнутыми пальцами по столу.
– Довольно митинговать! Вопрос ясен, остальное решим в административном порядке. Просьба ко всем и, если хотите, далее приказ: никто не должен попусту перечить Фазылджану Джангировичу, тем более – заниматься всякого рода недостойными интригами; авторитет талантливого хирурга следует беречь как зеницу ока. Надо объяснять больным, что Салимова ушла с операционного стола только из-за собственного малодушия и ложного страха. А вообще-то мы не оперируем больного против его воли. Что касается Салимовой, я сам попытаюсь переговорить с ней. К вам, дорогой Фазылджан Джангирович, такая просьба… – он достал из ящика стола бумагу. – Условимся – вы не писали мне вот этой докладной, а я не получал её. Возьмите бумажку и порвите своими руками…
Янгура выхватил из его рук бумагу и, ни слова не говоря, стремительно вышел из кабинета.
– Уф! – облегчённо вздохнул Самуил Абрамович, утирая платком пот со лба. – Сколько разговоров…
Все поднялись и, окружив Мансура и Юматшу, продолжали горячо обсуждать происшедшее.
Самуил Абрамович, послушав эти разговоры, счёл необходимым напомнить:
– Надеюсь, коллеги, всё, что происходило здесь, останется глубоко между нами.
Невоздержанность двух молодых хирургов напугала его ещё больше, чем вспыльчивость своенравного Янгуры. К Янгуре он привык и уже давно пришёл к заключению, что выходки его хотя и неприятны, но не доставляют длительных хлопот. А молодёжь… кто знает, чего можно ждать от молодёжи, того и гляди всё вверх дном перевернёт. Самуил Абрамович помолчал, выждал, будто прислушиваясь к дальним, затихающим раскатам грома, затем отозвал в сторонку Мансура.
– Если больная будет настаивать, операцию проведёте вы.
– Я не хотел бы браться – после таких обвинений.
– Не торопитесь с отказом, Мансур Абузарович. Сначала подумайте хорошенько! Не спешите рубить сплеча. Вы молодой, способный хирург. Надо же вам браться за ответственные операции.